Акафист Богородице

Мне много лет хотелось написать что-то вроде введения к поэтике церковнославянских литургических песнопений.
Каждому, кто знаком с православным обиходом, известна странная красота других слов и других ритмов, которые мы слышим за вечерней или утреней, на отпевании или во время венчания. Других, чем обыденная речь, – и других, чем у любимых поэтов. Соединения этих слов кажутся нерушимыми, а каждое слово само по себе – выходящим далеко за пределы собственного «значения», куда-то в неистощимый смысл. Свете тихий… честнейшую херувим… и жизнь безконечная… покаяния двери отверзи… ветия многовещанныя… не отврати лица Твоего… Эти слова и соединения слов обладают необычайной проникающей силой. Кажется, что их воспринимает не слух, а вся «чувств простая пятерица». Они не то что запоминаются, а впитываются в наш телесный и душевный состав, незаметно изменяя его. Тропари, стихиры, ирмосы, кондаки, икосы, светильны, степенны… догматики, задостойники, крестобогородичны, хвалитны, изобразительны… самогласны, подобны, самоподобны… Сами именования разных видов этих кратких песнопений звучат сказочно.
Вещь, как будто лежащая на поверхности – и вместе с тем мало осознанная: богослужение и домашняя молитва – единственное пространство в жизни современного человека, где он самым прямым образом сообщается с древностью. Он слышит и повторяет тексты, созданные полторы тысячи лет назад (большая часть литургических песнопений написана раньше IX–XI века), – и повторяет их «от себя лично». Эти песнопения и молитвы создали люди, не только говорившие на другом языке, но думавшие иначе, располагавшие другой картиной мира, привыкшие к другим образам и уподоблениям, обладавшие другим, чем наше, представлением о красоте. Говоря на современном ученом языке, люди другого имажинария. Жизнь современного человека почти герметично замкнута в современном. Хорошо, если это современное заходит на два-три века назад (в той литературе, которую читают, музыке, которую слушают, живописи, которую смотрят). Круг актуального прошлого в современном сужается с ускорением. Уже то, что происходило три года назад, представляется «другой эпохой» и тем самым исключается из «нашей актуальности». Представление о «современном» и «актуальном» все больше сближается с массмедийным представлением о ежедневных «новостях».
Но еще важнее этого хронологического провинциализма (как назвал самоизоляцию «современности» С. С. Аверинцев) другая утрата. Вот забавная история. Когда-то моя знакомая рассказывала, как ее верующая мать читала вечером молитвы, готовясь к причастию.
– И подумай только, что она говорила! – сказала эта знакомая. – Не хочу, говорит, быть, как Иуда, а хочу, как разбойник!
Дело не в том, что рассказчица ничего не знала о «благоразумном разбойнике»: удивительным ей казалось само сравнение себя с каким-то разбойником и Иудой. Сравнение всерьез! Человек, которого называют «современным», всерьез не может сравнивать себя ни с кем. Он живет какой-то совсем отдельной жизнью. Скромная старушка почему-то думает о себе в связи с Иудой – и об Иуде в связи с собой. Это другая антропология. И на такой антропологии, имеющей в виду необозримо широкие и сильные связи «меня» с людьми, жившими в разные времена и в разных странах, основаны и литургическая гимнография, и молитвословие.
Вещи – ровесники наших литургических песнопений – относятся к области археологии; их собирают в музеи, их изучают исследователи, их посещают туристы. На них ставят знак: «охраняется государством» или «объект всемирного наследия ЮНЕСКО». И только у этого пространства нашей непосредственно проживаемой жизни – богослужения и молитвы – глубина измеряется тысячелетиями. И отношения с этой глубиной предполагаются не исследовательские, не музейные и не туристские. Вопреки распространенным представлениям, традицию и наследство («наше наследство») не получают автоматически и даром. Не только потому, что наследник «не готов» принять ее (а он всегда не готов) – но потому, что сама традиция, как это ни парадоксально, ведет прерывистое существование. Как заметил В. В. Бибихин, «она прервется, если каждый век перестанет восстанавливать то, что было добыто предыдущим». Не принимать готовое – а восстанавливать! Ничего из того, что добыто или получено в дар, не добыто и не получено навеки.
То, что слова литургической поэзии – слова из другого, на русский слух «почти понятного» языка, пожалуй, только усиливает их поэтическое воздействие. Но здесь нужно сказать со всей определенностью: без специального изучения церковнославянского языка литургические тексты остаются или вовсе непонятными – или понятыми превратно. Я это хорошо знаю по опыту преподавания церковнославянского языка. Кто переведет слово за слово хотя бы такой стих:
Предварившия утро яже о Марии, –
или первый стих акафиста:
Взбранной воеводе победительная?
Кто угадает, что
Изменил еси доброту зданий
означает: Ты искупил красоту творений?
Кто прочитает такой стих из стихиры Великой Пятницы:
Егда Силы зряху Тя Христе, яко прелестника
от беззаконных оклеветаема, –
Когда ангелы видели, как Тебя, Христос, беззаконные (судьи) обвиняли во лжи?
Вероятно, тот, кто может прочесть эти стихи на греческом. Современный русский язык ни своей грамматикой, ни семантической системой не открывает прямого пути к церковнославянскому.
Но и знание церковнославянского языка само по себе не гарантирует понимания. И в русском переводе, я уверена, эти тексты останутся непрозрачными. Литургические песнопения предполагают еще многое: и хорошо уложенное в памяти Св. Писание, и навык думать в богословских координатах, и быстрое узнавание символов. Так что современному человеку потребуется обширный и разносторонний комментарий к самому небольшому гимнографическому фрагменту.
В мой замысел не входило такое сплошное комментирование. Я думала сосредоточиться на одном: на собственно поэтической стороне этих песнопений. Византийская гимнография строится по другим законам, чем авторская поэзия Нового времени. Вот эти черты средневековой формы мне и хотелось описать.
В середине 90-х, когда я читала в МГУ курс общей поэтики, в него входили и маленькие главы о поэтике фольклора и поэтике литургических песнопений. И то, и другое – и устная народная поэзия, и гимнография – работают в мелопоэтических жанрах. Напев входит в самый текст этих словесных созданий. И этого момента нельзя забывать, рассуждая о фольклорной или литургической поэзии. Кроме того, распевы литургических песнопений, в отличие от фольклорных, семантизированы. Они (я имею в виду древние распевы, которые еще не записывались нотами) собираются из своего рода звуковых формул-иероглифов. К каждому тропарю или стихире дается указание: «глас третий» или «глас осьмый». И это определяет модус их содержания, поскольку за гласами закреплена устойчивая символика.
Разговор о гимнографии в моем курсе начинался с чтения тропаря Рождества Христова:
Рождество Твое Христе Боже наш,
возсия мирови свет разума:
в нем бо звездам служащии,
звездою учахуся,
Тебе кланятися Солнцу правды
и Тебе ведети с высоты Востока:
Господи, слава Тебе.
Дословный перевод:
Рождение Твое, Христос Бог наш,
засветило для мира свет знания (понимания),
ведь при нем (т.е. при этом свете) те, кто почитал звезды,
от звезды научились
поклониться Тебе, Солнцу праведности (справедливости)
и познать, что Ты – Восход свыше.
Это изощренное песнопение (состоящее, по существу, из одной фразы) целиком построено на развитии единственного мотива: мотива света. Других образов, кроме световых, этот тропарь не содержит. Свет (знания) – звезды – звезда – солнце – восход (заря). От сияния ночного звездного неба тропарь ведет к восходу утреннего солнца. Таков световой сюжет. В него вписаны волхвы – главные герои нашего тропаря.
Можно было бы сравнить т акой принцип композиции с барочными построениями – как в поэзии испанских и итальянских маньеристов (Л. Гонгора, Дж. Марини, Дж. Гварини) или у Джона Донна и других английских «метафизиков». Так, Донн берет образ письма – и все события Страстей Христовых описывает в «рукописных» метафорах: кровь – чернила, орудия пыток – перо и т.д.
Но это сравнение двух поэтик довольно поверхностно. Несомненно, византийская гимнография, как и барочная поэзия, повышенно интеллектуальна, и этим отличается от позднейшей поэзии, о которой любят говорить, ссылаясь на Пушкина, что она должна быть «глуповата». Но интеллект или «ум» (это слово больше подходит к гимнографам) исполняет в этих поэтических мирах разное задание. В барочной поэзии речь идет об «остроумии» (т.е. быстром, живом уме сочинителя). Этот ум, wit, проявляется в выборе и изобретении метафор, в неожиданном проведении одной метафоры из строки в строку (принцип concetto), в сближении далековатостей (словами Г. Державина, в письме которого много барочного), в умении изобразить событие в неожиданном ракурсе (претерпевать Страсти – писать письмо), столкнуть совсем конкретное и материальное с совсем умозрительным.
Византийский гимнограф метафор обычно не изобретает, он работает с известными, устойчивыми символами. Но главное: задача его ума состоит не в том, чтобы «изобразить» нечто, «сместить» или «остранить» предмет, о котором идет речь, дать его неожиданную перспективу, – а в том, чтобы его истолковать. Точнее: перевести повествование о нем в другой – богословский – ярус значения. Один из путей такого истолкования – установление связей, и связей между очень далекими и внешне не схожими вещами. Так, Богородица сравнивается с ветхозаветной Неопалимой купиной: как некогда горящий и несгорающий куст, заговоривший с Моисеем, Она вместила всего невместимого Бога. История читается в обратной перспективе, из будущего, как его тени, пророческие прообразы.
Итак, что делает наш тропарь с евангельским рассказом о Рождестве? Он истолковывает его в перспективе света. Свет в нашем тропаре – невещественный свет знания, ума, разумения. И больше того: это сам Бог. Как известно, во всем Новом Завете можно найти только две фразы в форме дефиниции (в Ветхом Завете дефиниций вообще нет). И обе они – в Первом Послании ап. Иоанна. Первая дефиниция: «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (1 Ин. 1:5). И вторая: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Ин. 4:16). Это доктринальное отождествление Бога и Света утверждает Символ веры: Света от Света, Бога истинна от Бога истинна. Так что каждое Богоявление, эпифания есть явление Света. Мы еще будем говорить о теме света в связи с Пасхой и Преображением. Особая сосредоточенность на свете, нетварном Фаворском свете, составляет своеобразие православной традиции: и ее богословия, и ее молитвенной практики.
И первое из евангельских явлений света – Богоявлений – Рождество. О невещественном свете в нашем тропаре говорят и Солнце правды (праведности, справедливости), и Восход свыше. Это цитаты из малых Пророков: Малахии (4:2) и Захарии (3:8; образ этого таинственного «Восхода с высоты» в Новом Завете цитирует песнь Захарии (Лук. 1:78)). Оба эти образа имеют в виду Мессию.
Обратим внимание: какие разные типы мысли соединяет в своих световых образах этот тропарь! Свет разума, τὸ φῶς τὸ τῆς γνώσεως (то фос то тис гносеос) – это поздний язык, язык Пролога Евангелия от Иоанна и его Посланий, с несомненным присутствием философского субстрата. Солнце правды и Восход свыше – совсем другое: это древняя, дофилософская образность пророков. В иоанновом образе Света происходит осуществление гадательных пророчеств о Мессии: вот это и говорит тропарь своим «извитием словес» (заодно одаряя волхвов тем знанием, которого у них явно не было: они шли почтить великого царя; но они никак не могли узнать в Младенце Мессию и понять, что исполняются неведомые им пророчества; они пришли слишком издалека, оттуда, где об ожидании Мессии ничего не слышали).
Только звезду и звезды в этой световой цепочке мы можем понимать астрономически, как вещественные светила. Но если им поклоняются («служат») как божествам, то и это не совсем точно. Сам образ звезд, приводящих к солнцу, становится постоянным мотивом гимнографии. Звездой (а также зарей) именуется Богородица, звездами – великие святые, украшающие небо Церкви.
Весь анализ тропаря (который я не привожу здесь целиком) был посвящен уточнению одной из техник литургического песнопения: «извитию словес». В узком смысле «извитие словес» обычно относится к более простому приему, к соединению слов типа «страсти бесстрастные», «Невеста неневестная». Здесь же мы видим скорее извитие образа: единственного для всего тропаря образа света. А в кондаке Рождеству Христову мы найдем другой композиционный принцип, который можно назвать «извитием мысли».
Дева днесь Пресущественнаго раждает,
и земля вертеп Неприступному приносит:
Ангели с пастырьми славословят,
волсви же со звездою путешествуют:
нас бо ради родися Отроча младо,
превечный Бог.
Дословный перевод:
Девица сегодня рождает Того, кто существует до времени,
и земля приносит в дар пещеру Тому,
к кому нельзя подступиться,
Ангелы с пастухами поют хвалы,
а волхвы со звездой совершают путь,
ибо ради нас родился
малое Дитя, предвечный Бог.
«Мысль» здесь одна: происходит нечто неимоверное, невозможное. Эту неимоверность выражает соединение несоединимых слов и понятий: Девица – рождает; рождает Того, кто и до рождения есть; сегодня впервые является – то, что было прежде времени… Венец этих совместившихся несовместимостей – последняя строка, именующая новорожденного Христа: «малое Дитя, предвечный Бог».
Волхвам в композиции кондака принадлежит другое место, чем в тропаре. В тропаре они свидетели того, что Свет явился всему миру, прежде жившему «во тьме и сени смертной»; в кондаке они участни-ки чуда из чудес, Воплощения, нарушающего «вещества чин».
Мой замысел «когда-нибудь» написать введение в поэтику литургических песнопений по многим причинам остался бы неисполненным – если бы не неожиданное обстоятельство. Ко мне обратились из редакции журнала «Нескучный Сад» с предложением из номера в номер делать регулярные комментарии к тропарям, стихирам, молитвам по ходу богослужебного года. Я согласилась – с условием, чтобы комментарии, касающиеся самого праздника, места избранного текста в литургии, общего богословского толкования, делал тот, кто знает все это лучше меня. Эту работу взял на себя свящ. Федор Людоговский, прекрасный филолог и исследователь истории акафиста. Таким образом, каждый комментарий состоял из двух частей: общей, вводной, которую писал о. Федор, – и той, которую делала я под названием sub specie poeticae (c точки зрения поэтики). Каждый раз кроме моего приводились и переводы иеромонаха Амвросия (Тимрота), автора самых авторитетных к настоящему моменту переводов богослужебных текстов.
Работа оборвалась так же неожиданно, как началась: «Нескучный Сад» перестал выходить. В первоначальном виде наши журнальные комментарии можно найти в электронной версии «Нескучного Сада»1.
Для настоящего издания мы решили собрать мои комментарии и расположить их в том порядке, в каком они появлялись. Этот порядок – двойной: с одной стороны, он сообразуется с богослужебным календарем, с другой – из комментария в комментарий продолжается разговор о разных моментах поэтики литургических песнопений.
В общем ряду моих текстов читатель неожиданно встретит текст другого автора: свящ. Алексия Агапова, Стихиры Креста и Благовещения: тайна звука. Это одна из целого ряда его интереснейших работ, посвященных звуковому строю литургических песнопений. Текст о. Алексия компенсирует обещание говорить о звуковом строе гимнографии, которое я в ходе моих комментариев давала не раз, но так и не исполнила.
Повторю еще раз: все мои четырнадцать комментариев – не больше, чем фрагменты некогда задуманного систематического изложения поэтики.
Читатель, привыкший ожидать от анализа поэтики разбора формы в узком смысле: ритмики, звуковой организации текста, тропов, построений (типа параллелизма или хиазма), возможно, будет разочарован. Обо всем этом говорится очень немного.
Может показаться, что комментируется скорее содержание тропарей и стихир. Но я понимаю поэтику прежде всего как организацию смысла: как наводится смысловой фокус, какие моменты смысла оказываются ключевыми, в каком ракурсе песнопение дает нам увидеть этот смысл (так тропарь, о котором мы говорили, дает Рождество в ракурсе света, а кондак – в ракурсе чуда). Иначе говоря, речь пойдет преимущественно о композиции, то есть о динамике, о делании смысла (собственно, ποίησις ). Похожим образом поэтика понимается в классическом труде С. С. Аверинцева «Поэтика ранневизантийской литературы».
Каждая из четырнадцати главок этой книги названа первым стихом песнопения, о котором пойдет речь (или его первым колоном: этот термин предпочтительнее в исследованиях молитвословного стиха). Все они построены следующим образом:
1. Сначала даются три версии текста: греческий оригинал, его церковнославянский перевод и сделанный мной специально для этого анализа дословный перевод с церковнославянского на современный русский язык (случаи заметных расхождений славянского с греческим отмечаются). Перевод может сопровождаться комментариями, аргументирующими выбор тех или других русских слов перевода и отмечающих цитаты и отсылки.
2. Вслед за этим идет собственно комментарий к тексту sub specie poeticae.
Все переводы с церковнославянского и других языков, приведенные в книге, за исключением одного отмеченного случая, выполнены мной.
Вторая часть книги – или, если угодно, приложение – это небольшая подборка уже не дословных, а поэтических переводов литургических текстов.

Кондак 1
Взбра́нной Воево́де победи́тельная, я́ко изба́вльшеся от злых, благода́рственная воспису́ем Ти раби́ Твои́, Богоро́дице; но я́ко иму́щая держа́ву непобеди́мую, от вся́ких нас бед свободи́, да зове́м Ти: ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Икос 1
Ангел предста́тель с небесе́ по́слан бысть рещи́ Богоро́дице: ра́дуйся, и со безпло́тным гла́сом воплоща́ема Тя зря, Го́споди, ужаса́шеся и стоя́ше, зовы́й к Ней такова́я: Ра́дуйся, Еюже рáдocть возсия́ет; ра́дуйся, Еюже кля́тва изче́знет. Ра́дуйся, па́дшаго Ада́ма воззва́ние; ра́дуйся, слез Евиных избавле́ние. Ра́дуйся, высото́ неудобовосходи́мая челове́ческими по́мыслы; ра́дуйся, глубино́ неудобозри́мая и а́нгельскима очи́ма. Ра́дуйся, я́ко еси́ Царе́во седа́лище; ра́дуйся, я́ко но́сиши Нося́щаго вся. Ра́дуйся, Звездо́, явля́ющая Со́лнце; ра́дуйся, утро́бо Боже́ственнаго воплоще́ния. Ра́дуйся, Еюже обновля́ется тварь; ра́дуйся, Еюже покланя́емся Творцу́. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 2
Ви́дящи Свята́я Себе́ в чистоте́, глаго́лет Гаврии́лу де́рзостно: пресла́вное твоего́ гла́са неудобоприя́тельно души́ Мое́й явля́ется: безсе́меннаго бо зача́тия рождество́ ка́ко глаго́леши, зовый: Аллилу́иа.

Икос 2
Ра́зум недоразумева́емый разуме́ти Де́ва и́щущи, возопи́ к служа́щему: из боку́ чи́сту, Сы́ну ка́ко есть роди́тися мо́щно, рцы Ми? К Не́йже он рече́ со стра́хом, оба́че зовы́й си́це: Ра́дуйся, сове́та неизрече́ннаго Таи́ннице; ра́дуйся, молча́ния прося́щих ве́ро. Ра́дуйся, чуде́с Христо́вых нача́ло; ра́дуйся, веле́ний Его́ глави́зно. Ра́дуйся, ле́ствице небе́сная, Еюже сни́де Бог; ра́дуйся, мо́сте, преводя́й су́щих от земли́ на не́бо. Ра́дуйся, а́нгелов многослову́щее чу́до; ра́дуйся, бесо́в многоплаче́вное пораже́ние. Ра́дуйся, Свет неизрече́нно роди́вшая; ра́дуйся, е́же ка́ко, ни еди́наго же научи́вшая. Ра́дуйся, прему́дрых превосходя́щая ра́зум; ра́дуйся, ве́рных озаря́ющая смы́слы. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 3
Си́ла Вы́шняго осени́ тогда́ к зача́тию Браконеиску́сную, и благопло́дная Тоя́ ложесна́, я́ко село́ показа́ сла́дкое, всем хотя́щим жа́ти спасе́ние, всегда́ пе́ти си́це: Аллилу́иа.

Икос 3
Иму́щи Богоприя́тную Де́ва утро́бу, востече́ ко Елисаве́ти: младе́нец же о́ноя а́бие позна́в Сея́ целова́ние, ра́довашеся, и игра́ньми я́ко пе́сньми вопия́ше к Богоро́дице: Ра́дуйся, о́трасли неувяда́емыя розго́; ра́дуйся, Плода́ безсме́ртнаго стяжа́ние. Ра́дуйся, Де́лателя де́лающая Человеколю́бца; ра́дуйся, Сади́теля жи́зни на́шея ро́ждшая. Ра́дуйся, ни́во, растя́щая гобзова́ние щедро́т; радуйся, трапе́зо, нося́щая оби́лие очище́ния. Ра́дуйся, я́ко рай пи́щный процвета́еши; ра́дуйся, я́ко приста́нище душа́м гото́виши. Ра́дуйся, прия́тное моли́твы кади́ло; ра́дуйся, всего́ ми́ра очище́ние. Ра́дуйся, Бо́жие к сме́ртным благоволе́ние; ра́дуйся, сме́ртных к Бо́гу дерзнове́ние. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 4
Бу́рю внутрь име́я помышле́ний сумни́тельных, целому́дренный Ио́сиф смятеся, к Тебе́ зря небра́чней, и бракоокра́дованную помышля́я, Непоро́чная; уве́дев же Твое́ зача́тие от Ду́ха Свя́та, рече́: Аллилу́иа.

Икос 4
Слы́шаша па́стырие а́нгелов пою́щих плотско́е Христо́во прише́ствие, и те́кше я́ко к Па́стырю ви́дят Сего́ я́ко а́гнца непоро́чна, во чре́ве Мари́ине упа́сшася, Юже пою́ще ре́ша: Ра́дуйся, Агнца и Па́стыря Ма́ти; ра́дуйся, дво́ре слове́сных ове́ц. Ра́дуйся, неви́димых враго́в муче́ние; ра́дуйся, ра́йских двере́й отверзе́ние. Ра́дуйся, я́ко небе́сная сра́дуются земны́м; ра́дуйся, я́ко земна́я сликовству́ют небе́сным. Ра́дуйся, апо́столов немо́лчная уста́; ра́дуйся, страстоте́рпцев непобеди́мая де́рзосте. Ра́дуйся, тве́рдое ве́ры утвержде́ние; ра́дуйся, све́тлое благода́ти позна́ние. Ра́дуйся, Еюже обнажи́ся ад; ра́дуйся, Еюже облеко́хомся сла́вою. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 5
Боготе́чную звезду́ узре́вше волсви́, тоя́ после́доваша зари́, и я́ко свети́льник держа́ще ю́, то́ю испыта́ху кре́пкаго Царя́, и дости́гше Непостижи́маго, возра́довашася, Ему́ вопию́ще: Аллилу́иа.

Икос 5
Ви́деша о́троцы халде́йстии на руку́ Деви́чу Созда́вшаго рука́ма челове́ки, и Влады́ку разумева́юще Его́, а́ще и ра́бий прия́т зрак, потща́шася дарми́ послужи́ти Ему́, и возопи́ти Благослове́нней: Ра́дуйся, Звезды́ незаходи́мыя Ма́ти; ра́дуйся, заре́ та́инственнаго дне. Ра́дуйся, пре́лести пещь угаси́вшая; ра́дуйся, Тро́ицы таи́нники просвеща́ющая. Ра́дуйся, мучи́теля безчелове́чнаго измета́ющая от нача́льства; ра́дуйся, Го́спода Человеколю́бца показа́вшая Христа́. Ра́дуйся, ва́рварскаго избавля́ющая служе́ния; ра́дуйся, тиме́ния изыма́ющая дел. Ра́дуйся, огня́ поклоне́ние угаси́вшая; ра́дуйся, пла́мене страсте́й изменя́ющая. Ра́дуйся, ве́рных наста́внице целому́дрия; ра́дуйся, всех родо́в весе́лие. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 6
Пропове́дницы богоно́снии, бы́вше волсви́, возврати́шася в Вавило́н, сконча́вше Твое́ проро́чество, и пропове́давше Тя Христа́ всем, оста́виша Ирода я́ко буесло́вна, не ве́дуща пе́ти: Аллилу́иа.

Икос 6
Возсия́вый во Еги́пте просвеще́ние и́стины, отгна́л еси́ лжи тьму: и́доли бо его́, Спа́се, не терпя́ще Твоея́ кре́пости, падо́ша, сих же изба́вльшиися вопия́ху к Богоро́дице: Ра́дуйся, исправле́ние челове́ков; ра́дуйся, низпаде́ние бесо́в. Ра́дуйся, пре́лести держа́ву попра́вшая; ра́дуйся, и́дольскую лесть обличи́вшая. Ра́дуйся, мо́ре, потопи́вшее фарао́на мы́сленнаго; ра́дуйся, ка́меню, напои́вший жа́ждущия жи́зни. Ра́дуйся, о́гненный сто́лпе, наставля́яй су́щия во тьме; ра́дуйся, покро́ве ми́ру, ши́рший о́блака. Ра́дуйся, пи́ще, ма́нны прие́мнице; ра́дуйся, сла́дости святы́я служи́тельнице. Ра́дуйся, земле́ обетова́ния; ра́дуйся, из нея́же тече́т мед и млеко́. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 7
Хотя́щу Симео́ну от ны́нешняго ве́ка преста́витися преле́стнаго, вда́лся еси́ я́ко младе́нец тому́, но позна́лся еси́ ему́ и Бог соверше́нный. Те́мже удиви́ся Твое́й неизрече́нней прему́дрости, зовы́й: Аллилу́иа.

Икос 7
Но́вую показа́ тварь, я́влься Зижди́тель нам от Него́ бы́вшим, из безсе́менныя прозя́б утро́бы, и сохрани́в Ю, я́коже бе, нетле́нну, да чу́до ви́дяще, воспое́м Ю, вопию́ще: Ра́дуйся, цве́те нетле́ния; ра́дуйся, ве́нче воздержа́ния. Ра́дуйся, воскресе́ния о́браз облиста́ющая; ра́дуйся, а́нгельское житие́ явля́ющая. Ра́дуйся, дре́во светлоплодовиœтое, от него́же пита́ются ве́рнии; ра́дуйся, дре́во благосенноли́ственное, и́мже покрыва́ются мно́зи. Ра́дуйся, во чре́ве нося́щая Изба́вителя плене́нным; ра́дуйся, ро́ждшая Наста́вника заблу́дшим. Ра́дуйся, Судии́ пра́веднаго умоле́ние; ра́дуйся, мно́гих согреше́ний проще́ние. Ра́дуйся, оде́ждо наги́х дерзнове́ния; ра́дуйся, любы́, вся́кое жела́ние побежда́ющая. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 8
Стра́нное рождество́ ви́девше, устрани́мся ми́ра, ум на небеса́ прело́жше: сего́ бо ра́ди высо́кий Бог на земли́ яви́ся смире́нный челове́к, хотя́й привлещи́ к высоте́ Тому́ вопию́щия: Аллилу́иа.

Икос 8
Весь бе в ни́жних и вы́шних ника́коже отступи́ неопи́санное Сло́во: снизхожде́ние бо Боже́ственное, не прехожде́ние же ме́стное бысть, и рождество́ от Де́вы Богоприя́тныя, слы́шащия сия́: Ра́дуйся, Бо́га невмести́маго вмести́лище; ра́дуйся, честна́го та́инства две́ри. Ра́дуйся, неве́рных сумни́тельное слы́шание; ра́дуйся, ве́рных изве́стная похвало́. Ра́дуйся, колесни́це пресвята́я Су́щаго на херуви́мех; ра́дуйся, селе́ние пресла́вное Су́щаго на серафи́мех. Ра́дуйся, проти́вная в то́жде собра́вшая; ра́дуйся, де́вство и рождество́ сочета́вшая. Ра́дуйся, Еюже разреши́ся преступле́ние; ра́дуйся, Еюже отве́рзеся рай. Ра́дуйся, ключу́ Ца́рствия Христо́ва; ра́дуйся, наде́ждо благ ве́чных. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 9
Вся́кое естество́ а́нгельское удиви́ся вели́кому Твоего́ вочелове́чения де́лу; непристу́пнаго бо я́ко Бо́га, зря́ще всем присту́пнаго Челове́ка, нам у́бо спребыва́юща, слы́шаща же от всех: Аллилу́иа.

Икос 9
Вети́я многовеща́нныя, я́ко ры́бы безгла́сныя ви́дим о Тебе́, Богоро́дице, недоумева́ют бо глаго́лати, е́же ка́ко и Де́ва пребыва́еши, и роди́ти возмогла́ еси́. Мы же, та́инству дивя́щеся, ве́рно вопие́м: Ра́дуйся, прему́дрости Бо́жия прия́телище; ра́дуйся, промышле́ния Его́ сокро́вище. Ра́дуйся, любому́дрыя нему́дрыя явля́ющая; ра́дуйся, хитрослове́сныя безслове́сныя облича́ющая. Ра́дуйся, я́ко обуя́ша лю́тии взыска́теле; ра́дуйся, я́ко увядо́ша баснотво́рцы. Ра́дуйся, афине́йская плете́ния растерза́ющая; ра́дуйся, ры́барския мре́жи исполня́ющая. Ра́дуйся, из глубины́ неве́дения извлача́ющая; ра́дуйся, мно́ги в ра́зуме просвеща́ющая. Ра́дуйся, кораблю́ хотя́щих спасти́ся; ра́дуйся, приста́нище жите́йских пла́ваний. Ра́дуйся, Нев́есто Неневе́стная.

Кондак 10
Спасти́ хотя́ мир, Иже всех Украси́тель, к сему́ самообетова́н прии́де, и Па́стырь сый, я́ко Бог, нас ра́ди яви́ся по нам челове́к: подо́бным бо подо́бное призва́в, я́ко Бог слы́шит: Аллилу́иа.

Икос 10
Стена́ еси́ де́вам, Богоро́дице Де́во, и всем к Тебе́ прибега́ющим: и́бо небесе́ и земли́ Творе́ц устро́и Тя, Пречи́стая, все́лься во утро́бе Твое́й, и вся приглаша́ти Тебе́ научи́: Ра́дуйся, сто́лпе де́вства; ра́дуйся, дверь спасе́ния. Ра́дуйся, нача́льнице мы́сленнаго назда́ния; ра́дуйся, пода́тельнице Боже́ственныя бла́гости. Ра́дуйся, Ты бо обнови́ла еси́ зача́тыя сту́дно; ра́дуйся, Ты бо наказа́ла еси́ окра́денныя умо́м. Ра́дуйся, тли́теля смы́слов упраждня́ющая; ра́дуйся, Се́ятеля чистоты́ ро́ждшая. Ра́дуйся, черто́же безсе́меннаго уневе́щения; ра́дуйся, ве́рных Го́сподеви сочета́вшая. Ра́дуйся, до́брая младопита́тельнице де́вам; ра́дуйся, невестокраси́тельнице душ святы́х. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 11
Пе́ние вся́кое побежда́ется, спростре́тися тща́щееся ко мно́жеству мно́гих щедро́т Твои́х: равночи́сленныя бо песка́ пе́сни а́ще прино́сим Ти, Царю́ Святы́й, ничто́же соверша́ем досто́йно, я́же дал еси́ нам, Тебе́ вопию́щим: Аллилу́иа.

Икос 11
Светоприе́мную свещу́, су́щим во тьме я́вльшуюся, зрим Святу́ю Де́ву, невеще́ственный бо вжига́ющи огнь, наставля́ет к ра́зуму Боже́ственному вся, заре́ю ум просвеща́ющая, зва́нием же почита́емая, си́ми: Ра́дуйся, луче́ у́мнаго Со́лнца; ра́дуйся, свети́ло незаходи́маго Све́та. Ра́дуйся, мо́лние, ду́ши просвеща́ющая; ра́дуйся, я́ко гром враги́ устраша́ющая. Ра́дуйся, я́ко многосве́тлое возсиява́еши просвеще́ние; ра́дуйся, я́ко многотеку́щую источа́еши реку́. Ра́дуйся, купе́ли живопису́ющая о́браз; ра́дуйся, грехо́вную отъе́млющая скве́рну. Ра́дуйся, ба́не, омыва́ющая со́весть; ра́дуйся, ча́ше, че́рплющая рáдocть. Ра́дуйся, обоня́ние Христо́ва благоуха́ния; ра́дуйся, животе́ та́йнаго весе́лия. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 12
Благода́ть да́ти восхот́ев, долго́в дре́вних, всех долго́в Реши́тель челове́ком, прии́де Собо́ю ко отше́дшим Того́ благода́ти, и раздра́в рукописа́ние, слы́шит от всех си́це: Аллилу́иа.

Икос 12
Пою́ще Твое́ Рождество́, хва́лим Тя вси, я́ко одушевле́нный храм, Богоро́дице: во Твое́й бо всели́вся утро́бе содержа́й вся руко́ю Госпо́дь, освяти́, просла́ви и научи́ вопи́ти Тебе́ всех: Ра́дуйся, селе́ние Бо́га и Сло́ва; ра́дуйся, свята́я святы́х бо́льшая. Ра́дуйся, ковче́же, позлаще́нный Ду́хом; ра́дуйся, сокро́вище живота́ неистощи́мое. Ра́дуйся, честны́й ве́нче царе́й благочести́вых; ра́дуйся, честна́я похвало́ иере́ев благогове́йных. Ра́дуйся, Це́ркве непоколеби́мый сто́лпе; ра́дуйся, Ца́рствия неруши́мая стено́. Ра́дуйся, Еюже воздви́жутся побе́ды; ра́дуйся, Еюже низпа́дают врази́. Ра́дуйся, те́ла моего́ врачева́ние; ра́дуйся, души́ моея́ спасе́ние. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 13
О, Всепе́тая Ма́ти, ро́ждшая всех святы́х Святе́йшее Сло́во! Ны́нешнее прие́мши приноше́ние, от вся́кия изба́ви напа́сти всех, и бу́дущия изми́ му́ки, о Тебе́ вопию́щих: Аллилу́иа, aллилу́иа, aллилу́иа.

(Kондак читается трижды)

Икос 1
Ангел предста́тель с небесе́ по́слан бысть рещи́ Богоро́дице: ра́дуйся, и со безпло́тным гла́сом воплоща́ема Тя зря, Го́споди, ужаса́шеся и стоя́ше, зовы́й к Ней такова́я: Ра́дуйся, Еюже рáдocть возсия́ет; ра́дуйся, Еюже кля́тва изче́знет. Ра́дуйся, па́дшаго Ада́ма воззва́ние; ра́дуйся, слез Евиных избавле́ние. Ра́дуйся, высото́ неудобовосходи́мая челове́ческими по́мыслы; ра́дуйся, глубино́ неудобозри́мая и а́нгельскима очи́ма. Ра́дуйся, я́ко еси́ Царе́во седа́лище; ра́дуйся, я́ко но́сиши Нося́щаго вся. Ра́дуйся, Звездо́, явля́ющая Со́лнце; ра́дуйся, утро́бо Боже́ственнаго воплоще́ния. Ра́дуйся, Еюже обновля́ется тварь; ра́дуйся, Еюже покланя́емся Творцу́. Ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Кондак 1
Взбра́нной Воево́де победи́тельная, я́ко изб́авльшеся от злых, благода́рственная воспису́ем Ти раби́ Твои́, Богоро́дице; но я́ко иму́щая держа́ву непобеди́мую, от вся́ких нас бед свободи́, да зове́м Ти: ра́дуйся, Неве́сто Неневе́стная.

Молитвы
О, Пресвята́я Госпоже́ Влады́чице Богоро́дице, вы́шши еси́ всех а́нгел и арха́нгел, и всея́ тва́ри честне́йши, помо́щнице еси́ оби́димых, ненаде́ющихся наде́яние, убо́гих засту́пнице, печа́льных утеше́ние, а́лчущих корми́тельнице, наги́х одея́ние, больны́х исцеле́ние, гре́шных спасе́ние, христиа́н всех поможе́ние и заступле́ние. О, Всеми́лостивая Госпоже́, Де́во Богоро́дице Влады́чице, ми́лостию Твое́ю спаси́ и поми́луй святе́йшия патриа́рхи правосла́вныя, преосвяще́нныя митрополи́ты, архиепи́скопы и епи́скопы и весь свяще́ннический и и́ноческий чин, и вся правосла́вныя христиа́ны ри́зою Твое́ю честно́ю защити́; и умоли́, Госпоже́, из Тебе́ без се́мене воплоти́вшагося Христа́ Бо́га на́шего, да препоя́шет нас си́лою Свое́ю свы́ше, на неви́димыя и ви́димыя враги́ на́ша. О, Всеми́лостивая Госпоже́ Влады́чице Богоро́дице! Воздви́гни нас из глубины́ грехо́вныя и изба́ви нас от гла́да, губи́тельства, от тру́са и пото́па, от огня́ и меча́, от нахожде́ния иноплеме́нных и междоусо́бныя бра́ни, и от напра́сныя сме́рти, и от нападе́ния вра́жия, и от тлетво́рных ветр, и от смертоно́сныя я́звы, и от вся́каго зла. Пода́ждь, Госпоже́, мир и здра́вие рабо́м Твои́м, всем правосла́вным христиа́ном, и просвети́ им ум, и о́чи серде́чнии, е́же ко спасе́нию; и сподо́би ны, гре́шныя рабы́ Твоя́, Ца́рствия Сы́на Твоего́, Христа́ Бо́га на́шего; я́ко держа́ва Его́ благослове́на и препросла́влена, со Безнача́льным Его́ Отце́м, и с Пресвяты́м, и Благи́м, и Животворя́щим Его́ Ду́хом, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

О, Пресвята́я Де́во Ма́ти Го́спода, Цари́це небесе́ и земли́! Вонми́ многоболе́зненному воздыха́нию души́ на́шея, при́зри с высоты́ святы́я Твоея́ на нас, с ве́рою и любо́вию покланя́ющихся пречи́стому о́бразу Твоему́. Се бо грехми́ погружа́емии и скорбьми́ обурева́емии, взира́я на Твой о́браз, я́ко живе́й Ти су́щей с на́ми, прино́сим смире́нныя моле́ния на́ша. Не и́мамы бо ни ины́я по́мощи, ни ина́го предста́тельства, ни утеше́ния, то́кмо Тебе́, о, Ма́ти всех скорбя́щих и обремене́нных. Помози́ нам немощны́м, утоли́ скорбь на́шу, наста́ви на путь пра́вый нас, заблужда́ющих, уврачу́й и спаси́ безнаде́жных, да́руй нам про́чее вре́мя живота́ на́шего в ми́ре и тишине́ проводи́ти, пода́ждь христиаœнскую кончи́ну, и на Стра́шнем Суде́ Сы́на Твоего́ яви́ся нам милосе́рдая Засту́пница, да всегда́ пое́м, велича́ем и сла́вим Тя, я́ко благу́ю Засту́пницу ро́да христиа́нскаго, со все́ми угоди́вшими Бо́гу. Ами́нь.