Было раннее утро

Бог велел делиться
На земле Александра Сергеича

Случилось так – а как, я, наверное, в свое время расскажу, – что последние месяцы я не расстаюсь с Константином Паустовским, писателем, некогда мною любимым, но вытесненным из памяти совсем иными голосами, которые звучат во мне с тех пор, как я живу в Церкви… Но к этой теме я еще вернусь, а пока скажу только, что, дочитав на днях его «Книгу о жизни», я взяла с полки следующий том – и он раскрылся (я думаю, многим знакомо подобное «самораскрытие» книг там и тогда, где это именно сейчас и нужно) на рассказе «Михайловские рощи». Нарочно такое трудно было бы и придумать: я как раз собиралась подготовить небольшой материал к дню памяти Пушкина 10 февраля.

«Не помню, кто из поэтов, – так начинается рассказ, – сказал: «Поэзия всюду, даже в траве. Надо только нагнуться, чтобы поднять ее”.
Было раннее утро. Накрапывал дождь. Телега въехала в вековой сосновый лес. В траве, на обочине дороги, что-то белело.
Я соскочил с телеги, нагнулся и увидел дощечку, заросшую вьюнком. На ней была надпись черной краской. Я отвел мокрые стебли вьюнка и прочел почти забытые слова: «В разны годы под вашу сень, Михайловские рощи, являлся я”.
– Что это?— спросил я возницу.
– Михайловское, – улыбнулся он. – Отсюда начинается земля Александра Сергеича. Тут всюду такие знаки поставлены.
Потом я натыкался на такие дощечки в самых неожиданных местах: в некошеных лугах над Соротью, на песчаных косогорах по дороге из Михайловского в Тригорское, на берегах озер Маленца и Петровского – всюду звучали из травы, из вереска, из сухой земляники простые пушкинские строфы. Их слушали только листья, птицы да небо — бледное и застенчивое псковское небо. «Прощай, Тригорское, где радость меня встречала столько раз”. «Я вижу двух озер лазурные равнины”.
Однажды я заблудился в ореховой чаще. Едва заметная тропинка терялась между кустами. Должно быть, по этой тропинке раз в неделю пробегала босая девочка с кошелкой черники. Но и здесь, в этой заросли, я увидел белую дощечку. На ней была выдержка из письма Пушкина к Осиповой: «Нельзя ли мне приобрести Савкино? Я построил бы здесь избушку, поместил бы свои книги и приезжал бы проводить несколько месяцев в кругу моих старых и добрых друзей”.
…Я изъездил почти всю страну, видел много мест, удивительных и сжимающих сердце, но ни одно из них не обладало такой внезапной лирической силой, как Михайловское. Там было пустынно и тихо. В вышине шли облака. Под ними, по зеленым холмам, по озерам, по дорожкам столетнего парка, проходили тени. Только гудение пчел нарушало безмолвие».

И я сразу вспомнила все те трогательные подсказки, что вели меня четыре года назад на четырехкилометровом пути от Святогорского монастыря к домику поэта в Михайловском. Подсказки эти были уже другие (рассказ писался в 1935-м), но такие же трогательные и неожиданные.
В Святогорской обители я провела тогда два с половиной дня. Не однажды поднималась я по древним высоким, «выветренным» (Паустовский) ступеням долгой лестницы к собору, основанному некогда повелением Ивана Грозного, и к могилам Пушкина «со сродники» у алтарной стены, и десятки людей, шедших туда с утра до вечера с цветами в руках, по большей части полевыми, воплощали собой пророчество поэта: «ко мне не зарастет народная тропа».
Приехала я туда из деревни, где проводила недолгий отдых, на день явления Святогорской иконы Божией Матери Одигитрии 30 июля. Праздник этот, с Литургией, собравшей невместимое множество верующих, с обнесением иконы вокруг стен Успенского собора и литией у могилы Пушкина, совершенной «всем миром», и забыть невозможно, и описать невозможно. Слишком зримо явлена здесь милость Божия…
…В монастырской лавке я купила книгу «Свято-Успенский Святогорский мужской монастырь Псковской епархии». В книге этой среди множества прелюбопытных документов XVI–XX веков встретились и документы, хранящие дух и букву эпохи Пушкина, а точнее — эпохи Николая I…
Привожу некоторые, с сохранением орфографии и пунктуации…
«Опочецкого уезда Святогорского монастыря
архимандриту Геннадию
Ордер
Его Сиятельство г-н Синодальный Обер-Прокурор Николай Александрович Протасов сообщает мне, что по просьбе вдовы скончавшегося в С.-Петербурге, 29-го минувшего генваря в звании камер-юнкера двора Его Императорского Величества Александра Сергеевича Пушкина, разрешено перевезти тело его Псковской губернии Опочецкого уезда в монастырь Святой Горы, для предания там земле, по желанию покойного.
С сим вместе г-н гражданский губернатор извещает меня о сем предмете, присовокупляя Высочайшую Государя Императора волю, чтобы при сем случае не было никакого особенного изъявления, никакой встречи, словом никакой церемонии кроме того, что обыкновенно по нашему церковному обряду исполняется при погребении тела дворян. Также его превосходительство уведомляет меня, что отпевание тела совершено уже в С.-Петербурге.
Предание тела покойного г-на Пушкина в Святогорском монастыре предписываю вам исполнить согласно воле Его Императорского Величества Государя Императора.
Подлинный подписал: Нафанаил, архиепископ Псковский».
«Неопубликованные три документа, относящиеся к перевозу тела Александра Сергеевича Пушкина из С.-Петербурга в Святогорский монастырь, опубликованные в «Псковском городском листке» от 22 сентября 1896 г. за № 72-м:

1) Предложение министра внутренних дел Псковскому губернатору 1 февраля 1937 года за № 389.
Скончавшийся здесь 29 минувшего генваря в звании камер-юнкера Двора Его Императорского Величества Александр Сергеевич Пушкин при жизни своей изъявил желание, чтобы тело его было предано земле Псковской губернии, Опочецкого уезда, в монастыре Святой Горы, на что вдова его просит разрешение. «Разрешив перевоз помянутого тела, буде оно еще не предано земле и закупорено в засмоленном гробе, имею честь уведомить о том Ваше Превосходительство, покорнейше прося Вас, Милостивый Государь, учинить зависящие от Вас в сем случае по части гражданского расположения в Псковской губернии. К сему не лишним считаю присовокупить, что об учинении надлежащих в сем случае духовных распоряжений, я сообщил Обер-Прокурору Святейшего Синода.
Подлинное подписали: Министр внутренних дел, статс-секретарь Д. Блудов. Директор Оржевский.
2) Отпуск донесения псковского губернатора Пещурова г-ну министру Внутренних дел от 8 февраля 1837 года за № 1098.
На предписание Вашего Высокопревосходительства имею честь донести, что в следствие отношения ко мне управляющего III отделением собственной Его Величества канцелярии д.с. советника Мордвинова с объявлением Высочайшей воли о привозе тела умершего камер-юнкера Пушкина расположение мною сделано еще до получения предложения Вашего.
3) Рапорт Островского исправника Бородина Псковскому губернатору 9 февраля 1937 г. за № 3.
Секретно
Во исполнение предписания Вашего Превосходительства от 4 февраля за № 557 донести честь имею, что тело умершего в С.-Петербурге камер-юнкера Александра Пушкина через сей уезд 5 числа и 6-го по утру, весьма рано командированным мною состоящим при занятии делами в земском суде поручиком Филипповичем препровождено в Опочецкий уезд, в находящийся близ имения отца покойного Пушкина Святогорский монастырь и предано по обряду христианской земле.
Подписал: земский исправник Бородин».
Весьма рано… В «засмоленном гробе», без «никакой встречи, никакой церемонии»…
Упокой, Господи, душу приснопоминаемого раба Твоего Александра и прости ему… и даруй ему Царствие Твое Небесное.
А размещаю я эту запись сегодня для того, чтобы кто-то из прочитавших ее мог завтра быть на панихиде, которая всегда служится по Александру Сергеевичу Пушкину 10 февраля в храме Спаса Нерукотворного, что на Конюшенной площади. В том храме, где его и отпевали.
Постскриптум: Прочитав эту запись, мне позвонил один очень хороший друг и сказал: «Ведь, по-моему, где-то на днях какой-то юбилей Достоевского… Вы не хотите о нем написать? Вы ведь им занимались?» Я посмотрела в Интернете – и ахнула: не где-то на днях, а именно СЕГОДНЯ! И, быть может, он напомнил о себе как автор знаменитой «Пушкинской речи»?..

Но не будем впадать в мистику. А помолимся и о упокоении души приснопамятного ныне раба Божия Феодора…

Я изъездил почти всю страну, видел много мест, удивительных и сжимающих сердце, но ни одно из них не обладало такой внезапной лирической силой, как Михайловское.
Летний праздник бывает в Михайловском каждый год в день рождения Пушкина. Сотни колхозных телег, украшенных лентами и валдайскими бубенцами, съезжаются на луг за Соротью, против пушкинского парка. Все местные колхозники гордятся земляком Пушкиным и берегут заповедник, как свои огороды и поля.
В Тригорском парке я несколько раз встречал высокого человека. Он бродил по глухим дорожкам, останавливался среди кустов и долго рассматривал листья.
Иногда срывал стебель травы и изучал его через маленькое увеличительное стекло.
Как-то около пруда меня застал крупный дождь. Я спрятался под липой, и туда же не спеша пришёл высокий человек. Мы разговорились. (И)Человек этот оказался учителем географии из Череповца.
Вы, должно быть, не только географ, но и ботаник? — сказал я ему. —
Я видел, как вы рассматривали растения.
Высокий человек усмехнулся.
Нет, я просто люблю искать в окружающем что-нибудь новое. 3десь я уже третье лето, но не знаю и малой доли того, что можно узнать об этих местах.
Второй раз мы встретились на берегу озера Маленец, у подножия лесистого холма. Высокий человек лежал в траве и рассматривал сквозь увеличительное стекло голубое перо сойки. Я сел рядом с ним, и он рассказал мне историю своей привязанности к Михайловскому.
Мой отец служил бухгалтером в больнице в Вологде. В общем, был жалкий старик — пьяница и хвастун. Даже во время самой отчаянной нужды он носил застиранную крахмальную манишку, гордился своим происхождением. Нас было шестеро детей. Жили мы все в одной комнате, в грязи и беспорядке.
Когда отец выпивал, он начинал читать стихи Пушкина и рыдать.
Слёзы капали на его крахмальную манишку, он мял её, рвал на себе и кричал, что Пушкин — это единственный луч солнца в жизни таких несчастных нищих, как мы. Он не помнил ни одного пушкинского стихотворения до конца. Он только начинал читать, но ни разу не окончил. Это меня злило, хотя мне было тогда всего восемь лет. Я решил прочесть пушкинские стихи до конца и пошёл в городскую библиотеку. Я долго стоял у дверей, пока библиотекарша не окликнула меня и не спросила, что мне нужно.
Пушкина, — сказал я грубо.
Ты хочешь сказки? — спросила она.
Нет, не сказки, а Пушкина, — повторил я упрямо.
Она дала мне толстый том. Я сел в углу окна, раскрыл книгу и заплакал. Я заплакал потому, что только сейчас, открыв книгу, я понял, что не могу прочесть её, что я совсем ещё не умею читать и что за этими строчками прячется заманчивый мир, о котором рыдал пьяный отец. Со слов отца я знал тогда наизусть всего две пушкинские строчки: «Я вижу берег отдалённый, земли полуденной волшебные края», но этого для меня было довольно, чтобы представить себе иную жизнь, чем наша.
Вообразите себе человека, который десятки лет сидел в одиночке. Наконец ему устроили побег, достали ключи от тюремных ворот, и вот он, подойдя к воротам, за которыми свобода, и люди, и леса, и реки, вдруг убеждается, что не знает, как этим ключом открыть замок. Громадный мир шумит всего в сантиметре за железными листами двери, но нужно знать пустяковый секрет, чтобы открыть замок, а секрет этот беглецу неизвестен. Он слышит тревогу за своей спиной, знает, что его сейчас схватят и что до смерти будет то же, что было: грязное окно под потолком камеры и отчаяние. Вот примерно то же самое пережил я над томом Пушкина.
С тех пор я полюбил Пушкина. Вот уже третий год приезжаю в Михайловское…
На вершине холма, у обветшалых стен собора, над крутым обрывом, в тени лип, на земле, засыпанной пожелтевшими лепестками, белеет могила Пушкина. Короткая надпись «Александр Сергеевич Пушкин», безлюдье, стук телег внизу под косогором и облака, задумавшиеся в невысоком небе, — это всё. 3десь конец блистательной, взволнованной и гениальной жизни. 3десь тот «милый предел», о котором Пушкин говорил ещё при жизни. И здесь, на этой простой могиле, куда долетают хриплые крики петухов, становится особенно ясно, что Пушкин был первым народным поэтом.
(По К. Г. Паустовскому*)

Я шел между двух молов, когда за вторым от меня увидел строй­ное парусное судно с корпусом, напоминающим яхту. Оно было по­гружено в сон.

Ни души не заметил я на его палубе, но, подходя ближе, увидел с левого борта вахтенного матроса. Сидел он на складном стуле и спал, прислонясь к борту.

Я остановился неподалеку. Было пустынно и тихо. Звуки города сливались в один монотонный неясный шум, подобный шуму отда­ленно едущего экипажа; вблизи меня — плеск воды и тихое поскри­пывание каната единственно отмечали тишину. Я продолжал смот­реть на корабль. Его коричневый корпус, белая палуба, высокие мачты, общая пропорциональность всех частей и изящество основной линии внушали почтение. Это было судно-джентльмен. Свет дугового фонаря мола ставил его отчетливые очертания на границе сумерек, в дали которых виднелись черные корпуса и трубы пароходов. Корма корабля выдавалась над низкой в этом месте набережной, образуя меж двумя канатами и водой внизу навесный угол.

(А. Грин) (144 слова)

Задание

  1. Выполните синтаксический разбор выделенного предложе­ния.
  2. Подчеркните деепричастные обороты как члены предложе­ния.

Константин Георгиевич изъездил почти всю страну, видел много мест, удивительных и остающихся в сердце. Но ни одно из них не обладало такой внезапной лирической силой, как Михайловское.

Пчёлы собирали мёд в высокой липовой аллее, где Пушкин встретился с Анной Керн. На скамейке под липами часто сидела маленькая весёлая старушка. К вороту её блузки была приколота старинная бирюзовая брошь. Это была внучка Анны Керн — Аглая Пыжевская, бывшая провинциальная драматическая актриса.

Старушка рассказала Паустовскому, что прижилась в этих пушкинских местах и никак не может уехать в Ленинград, где заведовала маленькой библиотекой. Жила она одна, ни детей, ни родных у неё не было. Она ехала сюда умирать, но эти места так её очаровали, что нигде больше жить она не хотела. Теперь она ходила по деревням, записывала всё, что старики говорили о Пушкине. «Только врали они»…

Внучка Керн была неутомима. Паустовский встречал её то в Михайловском, то в Тригорском, то в погосте Вороничи. Всюду она бродила пешком — в дождь и в жару, на рассвете и в сумерках.Она рассказывала о своей прошлой жизни, о знаменитых провинциальных режиссёрах и спившихся трагиках, о своих романах. Старушка собиралась кончить записывать рассказы стариков и начать подготовку к летнему празднику.

Летний праздник бывает в Михайловском каждый год в день рождения Пушкина. Местные жители гордятся земляком Пушкиным и берегут заповедник. В пушкинском заповеднике три огромных парка: Михайловский, Тригорский и Петровский. Все они отличаются друг от друга так же, как отличались их владельцы. В Петровском парке был дом пушкинского деда — строптивого и мрачного Ганнибала.

В нескольких километрах от Михайловского, на высоком бугре, стоит Святогорский монастырь. Под стеной монастыря и похоронен поэт, на могиле короткая надпись: «Александр Сергеевич Пушкин». Здесь тот «милый предел», о котором Пушкин говорил ещё при жизни.