Через страдания

Обычно в таких случаях принято писать: «Бог забирает лучших». Это неправда — Бог забирает всех. Просто когда он забирает лучших, у остающихся появляется повод подумать, что и как они здесь делают. Точнее, почему мы делаем не то и не так.

Наташу Неймышеву — умницу и красавицу, маму чудесной маленькой девочки, дочь прекрасных родителей, силой воли, интеллекта и тонкой внутренней душевной работы над собой ставшую одним из самых профессиональных журналистов страны — Бог забрал, не дав ей дожить даже до тридцати. Взрыв в машине, мгновенный уход на небеса, чтобы мы тут вдруг поняли, кто рядом с нами жил. Бог, бог… Можно было и не устраивать этого трагического кошмарного фейерверка судьбы- все люди из профессии, с которыми мы вместе работали и которые мне дороги, и так понимали.

…Я помню горящие глаза двадцатилетней девушки, которая, остаяваясь женственной, порой кокетливой, с упорством не утратившего детский азарт мудреца узнавала информацию, добывала информацию, переплавляла информацию в текст. Она работала так, что была оправданием нашей «второй древнейшей», искуплением немыслимых и неисчислимых журналистских грехов. «Во всем мне хочется дойти до самой сути»— эта пастернаковская формула стала формой ее существования в профессии. Она всегда извинялась, если присылала текст без заголовка. Она обсуждала то, что пишет и то, что пишут люди, сидящие рядом в муравейнике ньюсрума, как обсуждают самые важные вещи в жизни. Она была в высшей степени честна и добросовестна.

Географические координаты нашего пребывания в профессии разошлись лет шесть назад. С тех пор мы мимолетно виделись раза два-три. Последний раз года четыре назад, случайно, в коридоре газеты, где она работала. Она сказал мне, как было бы хорошо, если бы я пришел работать в их газету. И я не знаю, слышал ли я когда-нибудь от кого-нибудь более приятные слова, касающиеся нашего общего дела. И вдруг, буквально за неделю до конца своей жизни, она позвонила мне по делу — искала человека в отдел. Предупредила, что хотела бы взять сотрудника у меня. Сам факт такого благородного предупреждения давно не характерен для этой профессии, лучшую характеристику которой дал когда-то тоже трагически погибший Дмитрий Кедрин: «У поэтов есть такой обычай-в круг сойдясь, оплевывать друг друга». Я честно сказал, что у объекта Наташиного внимания двое детей. Тогда она грустно произнесла: «Да, она, пожалуй, не пойдет на нашу китайскую фабрику».

Человек, учившийся каждую секунду своего существования, вбиравший в себя многообразие жизни, как экипаж тонущей подводной лодки ловит каждую молекулу остающегося воздуха, за неделю до ухода назвал свое место работы «китайской фабрикой». В этом мудром сравнении была абсолютная правда соотношения трудозатрат и результата, цены и качества. В этих словах был честный и безжалостный приговор сегодняшнему состоянию профессии. Получив свободу на блюдечке с голубой каемочкой, увидев невиданные дотоле зарплаты, мы возомнили себя властителями дум и хозяевами жизни. Свободу отобрали быстро. Те же люди, кто отобрал свободу, опять прибрали к рукам «кормушку». От признания того факта, что мы — всего лишь плохие работники сферы обслуживания, а те, кто считает себя нашими реальными хозяевами, отвратительны, легче не становится.

Восемь или девять Наташиных лет в профессии стали не только ее жизнью, но и путем самой журналистики — от упоения возможностью создавать что-то важное для себя, страны, мира, делать это на пределе, по максимуму, до понимания, что мы кроим в промышленных масштабах дешевый ширпотреб плохого китайского качества по скверным кремлевским лекалам. Она всегда делала всё по-настоящему, потому что сама настоящая. Это поразительно: красивый, умный, тонкий талантливый, работоспособный, простите за слово, «продвинутый» человек, которому нет и тридцати, уже не совпадал с эпохой. Потому что эпоха в России опять востребовала некрасивых, неумных, ненастоящих.

Обычно в таких случаях принято писать «невосполнимая утрата». Это правда, хотя утрата каждого человека невосполнима. Но Наташина гибель-не просто чудовищная несправедливость судьбы по отношению к этому человеку. Она отдала свою жизнь за то, чтобы мы наконец поняли, что происходит с нами, журналюгами. Кого мы обслуживаем, с кем заигрываем, как выглядим. Девочка, приехавшая покорять Москву и романтическую профессию журналиста, покорившая и ту, и другую, ценой собственной — прекрасной и бесценной— жизни крикнула нам, чтобы мы одумались.

Оказалось, что журналистика с Наташей Неймышевой и без нее- это две разных журналистики и две разных эпохи. Лучше бы она просто жила, работала, любила, растила дочку. Наташа, Наташа…

Бог дает людям только те испытания, которые они в силах выдержать. (Народная мудрость). Время от времени каждому человеку приходится испытывать те или иные страдания

Бог дает людям только те испытания, которые они в силах выдержать.
(Народная мудрость).
Время от времени каждому человеку приходится испытывать те или иные страдания, душевную или физическую боль, разочарования и неудачи. Однажды, когда женщина, у которой умер ребенок, пришла к Будде и пожаловалась ему, он ответил, что поможет ей, но сначала она должна принести ему горчичные зерна из дома, где никто не умирал. Женщина обошла весь город и вернулась ни с чем – ну не существовало там ни одного дома, где бы никто не умер.
То же самое можно сказать о страданиях – принесите горчичные зерна от человека, который никогда не страдал. Невозможно? Да. Ибо у страданий есть весьма важная функция, и пока мы ее не поймем до конца – мы не сможем освободиться от своих страданий.
Что собой представляет боль? К примеру, физическая. Тысячи нервных импульсов, спешащих по нейронным цепям к специальным центрам в мозгу. Что же в таком случае боль психологическая? Душевная? Специфические состояния сознания – можно назвать это так. Но почему мы время от времени вынуждены пребывать в них? Кто или что нас принуждает к этому? Ведь мы не выбираем их сознательно. Тогда как же? Почему? Зачем?…
Любая боль – это неотъемлемый атрибут эго. Давайте сразу же определимся с этим термином. Эго – это осознание себя как обособленной от внешнего мира единицы – тело, ум, эмоции. Но проделайте умственный эксперимент: представьте, что у вас отрезали руку, эта рука – это все еще вы? А ногу – это будете все еще вы? Хорошо, попробуем с другими частями тела – конечно, если удалить сердце, вы умрете, будет ли это значить что вы – это сердце. Может, вы – мозг? Увы, современные ученые уже проделывали подобные эксперименты в этом направлении, но так и не смогли найти локализацию человека в мозге.
Выходит, что телом мы не являемся, хотя упорно продолжаем путать себя с телом, от чего и страдаем. Мы сознаем себя телом, вот этим вот мешочком из кожи с костями и кишками внутри, и поскольку сознание намертво приковано к нему ощущениями, мы считаем себя – им. Но давайте пока что оставим в покое этот бренный механизм и продолжим наш эксперимент: что на счет ума? То есть того самого потока мыслей, который не останавливается ни на миг (разве что в глубоком сне). Можете ли вы остановить его хоть на несколько секунд? Как долго вы сможете концентрироваться на чем-то одном так, чтобы не возникало других мыслей? Попробуйте. Если вы проделаете все правильно, результат вас ошеломит – вы не можете контролировать собственные мысли! Вы не можете остановить их! Тем не менее, вы до сих пор свято верите в то, что вы – думаете! Вы уверены, что это именно вы думаете?
Но мы несколько отклонились от темы статьи. Как долго вы можете терпеть боль? Какую интенсивность боли вы можете выдержать? Как физической, так и психологической. Предположите приблизительно, это и будет ваш уровень духовного развития. Да, показателем духовного развития является то, насколько человек может терпеть боль. Ибо боль – суть эго, гордыня, иллюзия, из-за которой вы, прекрасный, вечный и блаженный, путаете себя с этим мешком с костями и непрерывным потоком ментального бреда.
Вот почему многие аскеты, схимники, монахи и подвижники умерщвляли плоть и занимались прочими эпитимьями, аскезами и тапасьями. Вот почему непосвященным многие духовные практики кажутся самоистязаниями. Ведь духовная практика – это, в сущности, причинение своему эго боли и осознанное ее проживание. Нет, подвижники вовсе не мазохисты, хотя бывают и такие. Но сейчас мы говорим о других – о тех, кто пытается осознать себя истинным собой.
Вдумайтесь! Осознанное проживание боли делает нас сильнее и приближает к истине! Боль – иллюзия, и осознанность устраняет ее. Неосознанное же проживание боли ведет к устремлению в прошлое или будущее. Страхи, желания, обиды, печали, подавленности и прочие патологические состояния – это не что иное, как неосознанное бегство от душевной боли к еще большей боли. Вот что поразительней всего – неосознанно стремящиеся от боли люди приходят к еще большим страданиям. Обиженные помнят обиды, дорожат ими и провоцируют окружающих на новые. Ненавидящие, тревожные, завидующие, алчущие, ревнующие… Все так неистово устремляются в свой ад с новыми проживаниями все тех же негативных состояний. Забывая рай здесь и сейчас и убегая в будущее или прошлое, эти несчастные заставляют окружение причинять им новую боль и дорожат ею.

Круг замыкается: чем неосознаннее люди проживают свою боль, тем в больший ад погружаются. Суть духовной практики в том, чтобы научиться проживать боль осознанно, не теряя любовь, веру, благодарность и осознанность во время причинения нам боли.
Страдания, неудачи, болезни и прочие напасти – не зло, это всего лишь сигнал о нарушении закона, а какого именно – дай Бог нам разума узнать. Но для этого нам придется обзавестись необходимой крупицей разума, чтобы принять ответственность и признать, что все наши страдания – не вина окружения, а результат наших прошлых действий, мыслей и состояний сознания.
Принимайте ответственность за вашу жизнь, проживайте свои испытания осознанно и будьте счастливы! И помните, что глубина есть только в том, кто страдал, но избавился от страданий. Не страдавшие так и остаются поверхностными пустышками всю жизнь. Страдавшие и продолжающие страдать – всего лишь преступники и жертвы, что, по сути, одно и то же.

Компания: Национальный, бизнес-центр (все статьи компании)

Обсуждая вопрос о смысле жизни, мы разделили все ценности на три возможные категории: мы говорили о творческих ценностях, ценностях переживания и ценностях позиции. Первая категория осуществляется в действии, а ценности переживания — в пассивном восприятии мира (природы, искусства), в котором «Я» реализует себя. Ценности же позиции воплощаются повсюду, там, где роковое, то, что невозможно изменить, принимается как таковое. Существует неисчерпаемое количество возможностей, как принять такую ситуацию. А значит, человеческая жизнь обретает полноту не только в свершениях и радостях, но и в страданиях!

Такое рассуждение останется непостижимым для тривиальной этики успеха. Стоит присмотреться, и мы убедимся, что в нашем первичном, повседневном суждении о ценности и достоинстве человеческого бытия уже раскрывается такая глубина переживаний, в которой события сохраняют значимость вне зависимости от успеха или провала, вообще независимо от эффекта и последствий. Богатство внутреннего осуществления вопреки всякой «неуспешности» по-настоящему раскрывается нам в великих произведениях искусства. Достаточно вспомнить такие примеры, как «Смерть Ивана Ильича» Толстого: здесь описывается мещанское существование, бессмысленность которого становится ясна человеку лишь непосредственно перед неожиданно надвинувшейся смертью. Осознав прежнюю бессмысленность, этот человек в последние часы жизни вырастает далеко за свои пределы, к тому внутреннему величию, которое задним числом наполняет смыслом всю его, казалось бы, напрасную жизнь. То есть жизнь может получить окончательный смысл не только благодаря смерти (героической), но и в самой смерти. И жертва не только придает смысл жизни, но и в тот момент, когда жизнь рушится, она может достичь полноты.

Отсутствие успеха не означает отсутствие смысла. Это становится очевидно, если оглянуться на собственное прошлое и перебрать свои любовные истории. Спросите себя честно, готовы ли вы позабыть печальные любовные переживания, вычеркнуть из своей жизни нерадостные или даже мучительные эпизоды. Тут-то человек и понимает: эта полнота страдания — отнюдь не пустое место. Напротив, в страданиях он рос, в страданиях достиг зрелости, оно дало человеку больше, чем дали бы удачные эротические похождения.

В целом человек склонен переоценивать позитивные и негативные оттенки своих переживаний, удовольствие и неудовольствие. Придавая им столь большую значимость, он проникается несправедливыми претензиями к судьбе. Мы уже обсудили, как человек во всех смыслах «рожден не для удовольствия», и мы уже поняли, что удовольствия и не могли бы придать жизни человека смысл. А раз они не придают смысл, то и недостаток удовольствий не может жизнь этого смысла лишить. И опять-таки искусство снабжает нас убедительными примерами ценности простого, непосредственного переживания без окраски — вспомните, как мало значит для наслаждения музыкой, в мажоре решена мелодия или в миноре. И не только незавершенные симфонии Бетховена принадлежат к драгоценнейшим музыкальным сокровищам, но и «Патетическая соната».

«Само отчаяние и освобождает человека от причин для отчаяния»

Мы говорили, что в действии человек реализует творческие ценности, в переживании — ценности переживания, в страдании — ценности позиции. Но страданию присущ также имманентный смысл. Парадоксальным образом нас подводит к этому смыслу язык: мы страдаем «от чего-то» и «не можем это перенести» — то есть мы бы хотели не допустить, чтобы это происходило. Противостояние тому, что дано судьбой, — наша последняя задача, требование самого страдания. Страдая от чего-то, мы внутренне от этого отстраняемся, создаем дистанцию между собой и причиной страдания. Пока мы страдаем в этом состоянии, которому не следовало бы быть, мы разрываемся между фактическим бытием с одной стороны и должным — с другой. Это, как мы видели, относится и к людям, которые отчаялись в своей жизни: само отчаяние и освобождает человека от причин для отчаяния, ведь оно означает, что он сопоставляет собственную реальность с идеалом, тоскует по идеалу, что он осознал некие ценности (оставшиеся невоплощенными) — и это придает известную ценность самому человеку. Ведь человек не мог бы судить самого себя, если бы не обладал достоинством и статусом судьи — как человек, который осознал должное и противопоставил его тому, что есть. Страдание создает плодотворное, можно даже сказать, революционное напряжение, помогая человеку осознать недолжное именно как недолжное. В той мере, в какой он отождествляет себя с данной ситуацией, человек устраняет дистанцию с ней и тем самым снимает плодотворное напряжение между имеющимся и должным.

Так в эмоциях человека открывается глубокая мудрость превыше всякой рациональности — она даже противоречит рациональной полезности. Присмотримся к аффектам горя и раскаяния: с утилитаристской точки зрения оба могут показаться бессмысленными. Ведь оплакивать что-то безвозвратно утерянное столь же бесполезно с точки зрения «здравого смысла» и даже противно логике, как и раскаиваться в неизгладимой вине. Однако для внутренней истории человека горе и раскаяние весьма ценны. Оплакивая человека, которого мы любили и утратили, мы каким-то образом продлеваем его жизнь, а раскаяние воскрешает виновного и освобождает его от вины. Предмет нашей любви и нашего горя объективно, в эмпирическом времени, утрачен, но субъективно, во внутреннем времени, сохранен: горе удерживает его в настоящем. Раскаяние способно, как пишет Шелер, растопить вину: вина не будет снята с того, кто провинился, но сам он, морально переродившись, воскреснет. Эта возможность плодотворно преобразить события во внутренней истории не противоречит ответственности человека, но состоит с ней в диалектических отношениях. Вина пробуждает ответственность, но ответственен человек с точки зрения реальности, в которой ни один шаг невозможно вернуть обратно, самое малое его решение в жизни и самое великое остаются навсегда. Ничто не может быть смыто из сделанного и упущенного. Но лишь на поверхностный взгляд может показаться противоречием возможность внутренне отмежеваться от какого-то поступка в акте покаяния и, проживая внутреннее событие раскаяния, сделать внешнее событие в моральном плане как бы и не бывшим.

Шопенгауэр, как известно, сокрушался о человеческой жизни, подвешенной маятником между нуждой и скукой. В действительности оба состояния наполнены глубоким смыслом. Скука — постоянное memento*.

* Memento mori — напоминание о смерти (лат). Без уточнения — напоминание о чем-то неприятном, страшном.

Что вызывает скуку? Бездействие. Но действие совершается не для того, чтобы избавить нас от скуки, а скука дана нам для того, чтобы мы постарались избежать бездействия и были верны смыслу своей жизни. Жизненная борьба держит нас в постоянном напряжении, поскольку смысл жизни утверждается и исчезает в зависимости от исполнения заданий, это «напряжение» сущностно отличается от невротической жажды ощущений или истерической потребности в стимулах.

Суть «нужды» тоже — напоминание. Даже на биологическом уровне боль играет важную роль, оберегая и предостерегая. Аналогичную функцию имеет боль и на душевно-духовном уровне. Страдания предостерегают нас против апатии, мертвенного оцепенения души. В страданиях мы растем, достигаем зрелости, страдание делает нас сильнее и богаче. Раскаяние, как мы видели, обладает смыслом и силой отменять (морально) внешнее событие во внутренней истории, горе обладает смыслом и силой каким-то образом вновь восстанавливать прошлое. Оба они, горе и раскаяние, каким-то образом корректируют прошлое и так решают проблему, в отличие от попыток отвлечься или заглушить боль: когда человек пытается отвлечься от своего несчастья или заглушить его, он не решает проблему, не устраняет из мира свое несчастье — из мира он устраняет только прямое последствие несчастья, свое состояние недовольства или боли. Отвлекаясь или заглушая боль, он «заставляет себя не знать». Он пытается бежать от действительности и ищет прибежища в той или иной форме опьянения. При этом он впадает в субъективистское, в психологическое даже заблуждение: ему кажется, будто вместе с эмоциями, которые он глушит, исчезнет и вызвавшее эти эмоции обстоятельство, словно то, что человек изгнал в область бессознательного, заодно изгоняется и в область несуществующего. Но, как и, глядя на объект, мы не вызываем его к жизни и, отводя взгляд, не уничтожаем его, так и, подавляя в себе горе, мы не можем устранить то обстоятельство, которое побуждает нас горевать. Горюющие часто выбирают верный путь, отказываясь заглушать горе, например, предпочитают «плакать ночь напролет», но не принимать снотворное. Горе восстает против банального предписания снотворных средств: от того, что я стану лучше спать, мертвец, которого я оплакиваю, не воскреснет. Смерть — крайний пример непоправимого события — не станет небывшей, если загнать ее в подсознание, и не станет небывшей, если горюющий погрузится в бессознательное состояние, даже в полную бессознательность собственной смерти.

* Бесчувственная меланхолия (лат.)

** Логика сердца (фр.)

Как глубоко укоренена в человеке вера в осмысленность эмоций, показывает такой факт: существует разновидность меланхолии, при которой основной симптоматикой является не постоянная печаль, как это обычно бывает, но, напротив, пациенты жалуются, что никогда не чувствуют печали, не могут выплакаться, что они холодны и внутренне будто мертвы — это так называемая melancholia anaesthetica*. Кто сталкивался с подобными случаями, тот знает, что едва ли возможно большее отчаяние, чем отчаяние человека, который разучился грустить. Этот парадокс вновь убеждает нас в искусственности принципа счастья — это психологическое построение, не имеющее соответствия в действительности.

Повинуясь эмоциональной logique du cœur**, человек все время стремится пребывать либо в радостном, либо в печальном возбуждении, но всегда что-то переживать, а не погружаться в бесчувственную апатию. Парадокс melancholia anaesthetica, в которой человек страдает от неспособности страдать, представляет собой парадокс с точки зрения психопатологии, но экзистенциальный анализ его разрешает, ведь экзистенциальный анализ признает смысл страдания, признает его как осмысленную часть жизни. Страдание и несчастье так же неотъемлемы от жизни, как судьба и смерть. Их невозможно изъять из жизни, не разрушив при этом смысл самой жизни. Если избавить жизнь от беды и смерти, от судьбы и страдания, она лишится формы, гештальта. Лишь под ударами судьбы, в раскаленном пламени страдания жизнь приобретает форму и смысл.

Судьба, терзающая человека, обладает двояким смыслом: во-первых, ей, по возможности, нужно придать форму, а во-вторых, ее нужно, по необходимости, терпеть. С другой стороны, не следует забывать и о том, что человек должен постоянно быть начеку и не спешить капитулировать, не признавать чересчур рано некое состояние дел как роковое и не склоняться перед тем, что он ошибочно принимает за судьбу. Лишь когда не остается никакой возможности осуществить творческие ценности, когда человек действительно не в состоянии придать форму судьбе, лишь тогда наступает черед ценностей позиции, лишь тогда имеет смысл «принять свой крест». Суть ценностей позиции в том, как человек адаптируется к тому, что не властен изменить. Непременное условие для подлинной реализации ценностей позиции — ситуацию действительно нельзя изменить: то, что Брод назвал «благородным несчастьем», в отличие от «неблагородного», которое не является роковым, поскольку его можно избежать или поскольку человек сам навлекает его на себя.

«Существуют ситуации, когда человек способен реализовать себя только подлинным страданием»

Так или иначе любая ситуация предоставляет человеку шанс для реализации ценностей — творческих или же ценностей позиции. «Нет такого положения, которое человек не мог бы облагородить либо действием, либо терпением» (Гете). Можно бы даже сказать, что и в терпении присутствует некое «действие», поскольку речь идет о подлинном терпении, об умении переносить судьбу, которая не может быть изменена действием или предотвращена бездействием. Лишь такое «правильное» страдание есть подвиг, лишь это неотвратимое страдание наполнено смыслом. Этот моральный подвиг страдания не чужд и повседневному опыту обычного человека. Например, он вполне поймет такую историю: много лет назад при награждении английских скаутов высшая награда досталась трем мальчикам, которые лежали в больнице со смертельным недугом, но сохраняли мужество и бодрость и стойко переносили страдания. Их страдания получили признание как настоящий «подвиг», превзошедший достижения (в более узком смысле слова) всех прочих скаутов.

«Жизнь не есть что-то, она всегда лишь возможность для чего-то» — эти слова Геббеля подтверждаются различными возможностями либо придать судьбе (то есть изначально и по своей природе неизменному) форму, то есть реализовать творческие ценности, либо, если это окажется подлинно невозможным, осуществить ценности позиции, отнестись к этой судьбе так, чтобы совершить человеческий подвиг «правильного» страдания. Может показаться тавтологией, если сказать, что болезнь предоставляет человеку «возможность страдания», но, понимая «возможность» и «страдание» в указанном выше смысле, мы получаем совсем не банальное высказывание еще и потому, что между недугом, в том числе душевным, и страданием есть существенное отличие. Разница заключается не только в том, что больной не всегда страдает. Бывает и такое страдание, которое никак не связано с болезнью, фундаментальное человеческое страдание, то страдание, которое по сути и смыслу входит в человеческую жизнь. Встречаются даже случаи, когда экзистенциальный анализ применяется для того, чтобы вернуть человеку способность к страданию, в то время как психоанализ готов возвратить ему лишь способность к удовольствиям или способность к достижениям. Существуют ситуации, когда человек способен реализовать себя только подлинным страданием. А как упускают порой «возможность действия», которую предоставляет жизнь, так упускают и возможность истинного страдания, и возможность реализовать ценности позиции. Становится понятно, почему Достоевский боялся оказаться недостойным своих мук. Мы также понимаем теперь, какое свершение может быть в страдании пациента, который борется за то, чтобы стать достойным своей муки.