Движение для здоровья

13 жовтня 2017
Текст

Валерія Залевська

В то время как феминизм уже имел три волны, движение за права мужчин только начинает обращать внимание человечества на то, что гендерные стереотипы ущемляют не только женщин. Журналистка Валерия Залевская пытается разобраться для Platfor.ma: смеяться или сочувствовать «сильному полу», который выбарывает себе права в современном патриархальном обществе.

Маскулизм, о котором пойдет речь – это движение, что борется против сексизма по отношению к мужчинам. Оно принимает большинство идей феминизма и не противопоставляет себя последнему – просто обращает внимание на то, что дискриминации подвергается не только женский пол. Упоминания о зарождении теории маскулизма обычно связывают с именем Уоррена Фаррелла, американского философа и писателя, который одним из первых в семидесятых заговорил о том, что борьба против сексизма по отношению к женщинам, парадоксальным образом породила много сексизма по отношению к мужчинам.

Ради справедливости, стоит обратить внимание на то, что общим термином «маскулизм» называют очень широкий круг идеологий, связанных с движением за права мужчин. Некоторые из них не в меру радикальны. Желающим почитать статьи о современном матриархальном обществе, которое ущемляет права мужчин, подавляет все мужское и отказывается от проверенной тысячелетиями патриархальной модели, можно посоветовать чудесные сайты Права мужчин и Маскулист.

Где ущемляют мужчин и чем это они не довольны

Во-первых, оказывается, что от насилия страдают не только женщины. Насилие мужчин над женщинами в цивилизованных странах, к счастью, воспринимается как крайне недопустимое. К сожалению, общество менее критично, когда речь идет о насилии над мужчинами, совершенном другими мужчинами или же женщинами. Те самые гендерные стереотипы определяют не только женщин как слабых и беспомощных, но и мужчин – как жестоких, сильных и стойких.

Во многих странах мира военная служба является принудительной, но почему-то только для мужчин, конечно, кроме Израиля и Северной Кореи. Большинство маскулистов выступает за отмену принудительной армии и за укомплектование вооруженных сил исключительно на контрактной основе. Таким образом, возможно, гендерный баланс среди жертв военных действий будет соблюден.

Другим щекотливым, но не менее важным, вопросом является изнасилование мужчин. Подобный акт очень тяжело доказать, ведь насильники, будь то мужчины или женщины, пользуются естественными и бессознательными рефлексами организма жертвы. Эрекция и эякуляция в аргументации защиты насильника могут служить подтверждением того, что пострадавший был вовсе и не против.

Далее, если вспоминают «Американский пирог» и знаменитую маму Стифлера, которая лишила девственности скромного неудачника Финча на бильярдном столе, то обычно думают о том, как мальчишке повезло. Хотя, если обмозговать – это то самое растление малолетних. Мужчины тоже бывают несовершеннолетними, и некоторых из них старшие женщины принуждают к сексу. И это не всегда оказывается приятным опытом, а часто совсем наоборот, что приводит к психическим заболеваниям и разного рода другим проблемам.

Не насилием единым – дискриминация мужчин в семейном законодательстве беспокоит маскулистов не меньше. Родительские права при разводе чаще достаются женщинам, а мужчин обязывают на уровне закона финансово поддерживать детей и бывшую супругу. Когда же опека над детьми падает на плечи мужчины, система алиментов обычно оказывается менее справедливой.

Закон также не учитывает, что в процессе зачатия ребенка принимают участия двое. Решение по поводу доведения беременности до конца, или же аборта женщина может безнаказанно принять самостоятельно. В первом случае это может обречь мужчину на нежелательные родительские обязанности, а во втором – наоборот, может лишить желанного ребенка. Подобные вопросы терзают очень многих обеспокоенных семьей мужчин – это подтверждает существование отдельного движения за права отцов.

Если феминистки возмущаются по поводу того, что мужчинам отдают предпочтение при выборе кандидатов на руководящие должности, маскулисты крайне огорчены положением мужчин, которые предпочли тяжелый физический труд интеллектуальному. В изнурительных, часто опасных для жизни условиях работают, в основном, мужчины, что, по мнению борцов за мужские права, является крайне несправедливым. Как часто мы слышим о женщинах, которым на заводе станком повредило руку?

Гендерные стереотипы для всех

Гендерные стереотипы беспокоятся как о женщинах, так и о мужчинах. Они ведь, по сути, являются устаревшими гендерными моделями, которые когда-то обеспечивали существование общества – сто или двести лет назад. Одним из ярчайших примеров была Викторианская Англия, оставившая после себя море призрачных идеалов, которые терроризируют человечество до теперь.

А ведь люди просто пытались выжить, разделяя обязанности между полами так, как на тот момент было удобно. В ХIX веке удобно было очень четко. Женщина была «ангелом в доме», хрупким и покладистым хранителем домашнего очага, ответственным за быт и детей. Мужчина же считался оплотом семьи – сильным и властным добытчиком пропитания и защитником. И большей части общества существовать было хорошо. Ну были какие-то суфражистки вечно недовольные: корсеты им жали, голосовать хотели.

Пришла Первая мировая война – и так жить перестало быть удобным. Межвоенный период – это вообще сексуальная революция и анархия. Кому там было до «ангела в доме», когда была «модерная женщина», что вся такая коротко стриженая, в платье по колено, мчала в своем автомобиле, высунув из окна мундштук с сигареткой. А мужчины тех времен – это потерянное поколение Диков Дайверов, которые все в конце сходят с ума или спиваются.

И так каждая эпоха оставляет по себе гендерные стереотипы-архетипы – всегда обоих полов. И каждый раз эти призраки прошлого преследуют современное общество, не давая спокойно решить, как же удобнее будет жить сегодня, порождая разного рода дискриминации.

Дискриминация и этика отличий

Французский философ Ален Бадью утверждает, что в условиях господства этики отличий невозможно избавиться от дискриминации. С одной стороны, нам отовсюду кричат о толерантности и необходимости равноправия: «Иммигранты – тоже люди!», «Женщины – тоже люди!». Но уже на уровне языка в этой формуле заложена идея того, что те, по отношению к кому мы должны быть толерантными, отличаются от нас: они ниже, хуже и слабее, ведь они нуждаются в особенном отношении.

В этой этике отличий на базовом уровне заложена идея непримиримости идентичностей. В какой-то момент мы оказываемся в ситуации, когда есть права женщин, права геев, права детей, права иммигрантов, права верующих. И вот мужчины, граждане стран первого мира, которые во времена Древней Греции только и могли называться людьми, периодически вынуждены бороться за свои права.

Основная цель Томпсон — это опровергнуть утверждение о том, что аборты неправильны. Поэтому она ищет способы разбить ключевой тезис, что аборт в каждом и любом случае не оправдан.

И её виолончелист, пожалуй, самый сильный контраргумент против самой сильной антиабортной позиции. Если вы считаете, что аборты всегда неправильны, то как вы относитесь к ситуации, когда кто-то насильно вынужден поддерживать сердцебиение другого человека за счёт жизненных сил его собственного тела?

Прочтите ещё раз последнее предложение предыдущего абзаца. Не является ли ошибкой использование слова «человек»? Разве прочойсеры не утверждают, что зародыш не человек? Ведь большинство людей считает, что ключевой вопрос вокруг абортов состоит именно в этом: считаем ли мы существо внутри утробы человеком?

Другими словами, если мы считаем зародыш человеческой личностью, то пролайферы автоматически побеждают; а если зародыш это не человек, то побеждают прочойсеры. Разве не об этом весь шум и гам?

Разрыв шаблонов

Томпсон заставляет своих оппонентов перейти на новый уровень дискуссии. Всё, что было нужно пролайферам ранее, так это показать, что зародыш является человеком. Однако теперь, в свете аргумента Томпсон, даже если пролайферы докажут это, она всё равно победит. Ведь её аргумент опровергает необходимость запрета абортов, даже если внутри утробы находится человеческая личность. По-крайней мере, так думает сама Томпсон — я не утверждаю, что ей это удалось.

В её примере виолончелист, безусловно, человек. Другими словами, никто не станет отрицать, что взрослый мужчина, умеющий играть на музыкальном инструменте, является личностью. Также и в других примерах, например с людьми-семенами: в момент, когда человек-семя приземляется на ковёр (то есть акт оплодотворения), он становится полноценной личностью.

В такому повороту событий большинство пролайферов явно не готовы.

Погодите, я вообще RLN читаю?

На мой взгляд, сценарии, которые строит Томпсон, страдают от неизлечимого недуга: они не являются прямыми аналогиями по многим важным параметрам. Но сейчас моя цель заключается не в опровержении её тезисов, а в стремлении показать вам, как интеллектуальный дискурс — особенно философский — использует интеллектуальную находчивость, чтобы сформулировать сильнейший из возможных аргументов в рамках заданных исходных условий. Кроме того, по-крайней мере в аналитической традиции, упор делается на прозрачность и строгость рассуждений.

Дон Маркьюз в своей статье «Почему аборты аморальны» придерживается такого же подхода. Как можно понять из заголовка, Маркьюз предлагает противоположные Томпсон тезисы, но, что интересно, их работы не конфликтуют между собой напрямую.

Будто они сражаются на одной войне (дебаты вокруг абортов), но участвуют в разных битвах.

Также как и Томпсон, которая допускает истинность основного аргумента пролайферов (зародыш — это человек), так и Маркьюз допускает истинность ключевого аргумента прочойсеров (зародыш — не человек).

Он доказывает, что аборт неправилен, даже если зародыш не является человеческой личностью.

Опять же, чтобы ощутить силу подобной стратегии, представьте себе двух человек, которые обсуждают вопрос абортов. Если кто-то вам скажет, что оба участника дебатов пришли к согласию о том, что зародыш не является человеком, то вы, вероятно, решите, что прочойсер победил, а пролайфер сдался.

Но не всё так просто. И вот основная мысль Маркьюза:

(1) То, что делает убийство аморальным, в большинстве случаев связано с лишением человека будущего. Вернее сказать, ценности его будущего*.

(2) Когда зародыш убивают, он страдает от потери такого же рода.

Следовательно,

(3) Аборты аморальны, также как и убийство взрослых и детей.

Процитирую автора:

Когда меня убивают… Я лишаюсь всей ценности своего будущего. Навязывание мне такой потери делает убийство неправильным. Убийство любого взрослого человека неправильно, на первый взгляд, из-за того, что он или она теряет своё будущее. …

Будущее стандартного зародыша также включает набор опыта и деятельности аналогичный тому, что ожидает в будущем взрослого человека или несовершеннолетнего ребёнка. Поскольку обоснование, по которому убивать людей после их рождения неправильно, подходит и для зародыша, следовательно и аборты, на первый взгляд, категорически аморальны.

Ещё раз обратите внимание, что для аргумента Маркьюса не важно, считаете ли вы зародыш человеком. Он ставит вопрос глубже, опираясь на понимание того, почему вообще убийство кого-либо неправильно.

Если бы обоснование того, почему убивать людей плохо, опиралось на сущность человеческой личности, то Маркьюзу нечего было бы сказать против абортов. Однако он показывает, что аргументация против убийства взрослых и детей подходит и против убийства зародышей. Будет большой ошибкой выборочно использовать этот аргумент в защиту первых двух групп, и закрывать глаза на последнюю.

(Интересно, что аргумент Маркьюза не работает в случае эвтаназии. Ведь человек, выбирая добровольный уход из жизни, не видит в своём будущем никакой ценности.)

Отметьте, что подход Маркьюза неуязвим против стандартной риторики прочойсеров: существование человеческой личности не имеет к нему никакого отношения.

«Пролайферы наделяют всеми человеческими правами лишь потенциального человека», — жалуются прочойсеры. Но что, если рассуждать так: «убийство взрослого человека не аморально, поскольку он имел лишь потенциальную ценность будущего». То есть будущее у него могло быть, а могло и не быть — так что в убийстве ничего страшного нет. Никто в здравом уме не примет такие рассуждения, поскольку ценность будущего существует здесь и сейчас, а не потенциально где-то там. Поэтому мы столь негативно относимся к чьему-либо убийству: убитого человека ограбили, причём лишили самого ценного, чем он только обладал — всей совокупной ценности его будущего.

Вот почему аборты действительно аморальны.