Евангелие сколько

Каноническими называют те Евангелия, которые Церковь признала богодухновенными (т. е. написанными под непосредственным воздействием Святого Духа). Только эти евангельские тексты достоверно передают апостольскую традицию. Их четыре и только четыре: Евангелия от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна.

В конце II века нашей эры такую точку зрения четко сформулировал св. Ириней Лионский (Против ересей, 3, 11, 8-9). Церковь всегда отстаивала именно такую позицию по этому вопросу. В конечном итоге ею было внесено предложение закрепить именно такое отношение к четырем каноническим Евангелиям в качестве догмата веры. Этот вопрос рассматривался на Тридентском Соборе (1545г.-1563г.), когда утверждался канон книг Ветхого и Нового Заветов.

Композиция этих Евангелий основывается на увиденном и услышанном апостолами тогда, когда они сопровождали Иисуса Христа в период Его земного служения, и когда Он являлся им после Воскресения.

Господь наш повелел Своим апостолам отправиться на проповедь «благой вести» (евангелия) о Нем Самом и о спасении, которое через Него было даровано всему человечеству. Они немедленно взялись за это дело. В результате, в Палестине и в других местностях (в Антиохии, в городах Малой Азии, в Риме и т. д.) стали возникать небольшие христианские общины.

В этих общинах традиция нарождающейся Церкви приняла форму сообщений, или учений, об Иисусе. При этом, первые христианские сообщества опекали и направляли в развитии сами апостолы, которые удостоверяли правильность того, что в этих общинах проповедовалось. На третьей стадии процесса, приведшего к возникновению текстов Евангелий, то, что передавалось традицией Церкви, было записано и соединено таким образом, чтобы получилось подобие биографии Иисуса. Это и были первые Евангелия. Они предназначались для использования в конкретных общинах.

Первым по времени написания, как представляется, было Евангелие от Марка. Возможно также, что самым ранним был более короткий, чем он существует в современном виде, вариант Евангелия от Матфея, написанный по-еврейски или по-арамейски.

Три Евангелия (от Марка, от Матфея и от Луки) сходны как по своему содержанию, так и по форме изложения. Это так называемые синоптические Евангелия (от греческого слова synoptikos — обозревающий все вместе). Четвертое Евангелие, Евангелие от Иоанна, — наиболее богословское. Оно сильно отличается от первых трех. Но при создании всех четырех Евангелий священнописатели поступали, во многом, сходным образом. Каждый из евангелистов выбирал лишь некоторые факты из множества передаваемых традицией, соединял другие разрозненные факты, также достоверные, в единое целое, и приспосабливал все это для нужд конкретных читателей.

О том, что эти четыре Евангелия считаются апостольскими по своему происхождению, свидетельствует тот факт, что все они были восприняты и передавались дальше именно как написанные самими апостолами или их ближайшими последователями. Так, Марк был учеником св. Петра, а Лука — св. Павла.

Кроме четырех канонических Евангелий, существуют и так называемые апокрифы. А именно, апокрифические евангелия — это те, которые Церковь не рассматривает как часть истинной апостольской традиции, даже если в самих апокрифах и говорится, что автором их был один из апостолов.

Апокрифические евангелия появились сравнительно рано: о них есть упоминания уже во второй половине II века нашей эры. Информация, содержащаяся в апокрифах, не имеет той апостольской гарантии подлинности, которая есть в четырех канонических Евангелиях. Более того, во многих апокрифах содержатся идеи, прямо противоречащие апостольской традиции.

Слово «апокрифический» первоначально означало «тайный», так как эти евангелия были написаны только для особой группы посвященных, внутри которой они и циркулировали. Позднее это слово стало значить «поддельный» и даже «еретический».

Со временем количество новозаветных апокрифов все увеличивалось. Это происходило, главным образом, для заполнения пробелов в изложении подробностей жизни Иисуса, которые оставались в канонических Евангелиях (например, возникли апокрифические евангелия о детстве Иисуса). Также целью авторов этих апокрифов являлась пропаганда их собственного учения среди верующих под видом того, что это были истинные Евангелия, происходящие от апостолов (например, евангелие от Фомы). Это прямо противоречило традиции Церкви.

На основании отрывочных сведений, содержащихся в трудах Отцов Церкви по поводу существующих апокрифов как таковых, а также исходя из ссылок на рукописные источники, известно, что количество апокрифических евангелий превышает пятьдесят. Ориген Александрийский пишет следующее: «У Церкви есть четыре Евангелия, у еретиков их множество» (Проповедь 1 по Евангелию от Луки, с.13, 1802).

В И. Е. несомненно представлена одна из богословских систем гностицизма. В частности, она проявляется в космологии в последней части апокрифа. Согласно И. Е., сотворение мира началось с появления великого облака света (невидимого Св. Духа), из к-рого вышел ангел Автоген (Саморожденный), также называемый Бог-Свет. Он в свою очередь породил светила, ангелов и эоны. 12 эонов составили потомка Автогена — небесного Первочеловека Адамаса (Evang. Jud. 48. 22). Адамас и светила также породили новые творения. Все они образуют космос, к-рый называется в апокрифе «Погибель/Тление», что подчеркивает отличие гностической космологии от библейской, в к-рой мир творится благим Богом и только Им одним, и все творение получает Божие благословение. В гностической же системе видимый мир является творением иного Бога — низшего Демиурга, в И. Е. он именуется Саклас (вероятно, от арам. «глупец»; такое имя носит высший ангел в сочинениях из Наг-Хаммади таких, как «Ипостась архонтов» (NHC II 4. 95. 7), «Евангелие египтян» (NHC III 2. 57-58), «Апокалипсис Адама» (NHC V 5. 74), «Троеобразная протеннойа» (NHC XIII 1. 39), «Апокриф Иоанна» (NHC II 1. 11)). В космологии сифиан невидимый мир состоит из 5 адских глубин и 7 небес, к-рые управляются архонтами. В частности, говорится, что Саклас создал правителей подземного мира, к-рые именуются Харметот (Evang. Jud. 52. 7), Галила (52. 9), Йобель (52. 10) и Адонайос (52. 11). В финале сотворения мира Саклас и его ангелы лепят по своему образу и подобию Адама и Еву (52. 18-19), к-рые населяют космос. При этом они предстают не вершиной всего творения, а, наоборот, жалкими остатками творческой энергии. Праотец Сиф является порождением небесного Адамаса, а не порождением Адама, как об этом сказано в кн. Бытие. Поэтому он становится родоначальником всех гностиков. С этого момента появляется деление на 2 рода (поколения) — небесный и земной.

Хотя основная часть И. Е. посвящена событиям, имевшим место до Крестной смерти и Воскресения, Иисус в апокрифе описан таким, каким Он предстает в канонических Евангелиях после Воскресения. Он приходит к ученикам ниоткуда, буквально «является» (33. 6). Автор И. Е. признает чудеса, совершаемые Иисусом, говорит о Его человеческом облике и Его спасительной миссии, но в целом склоняется к докетической христологии. Вместо учения о Воплощении Логоса в апокрифе содержится отсылка к гностическому мифу о сошествии Спасителя из вышнего мира (царства) в телесную оболочку. Иисус в И. Е. смеется над тем, что ученики исповедуют Его «Сыном нашего Бога», поскольку ни одно поколение не сможет познать Его (Evang. Jud. 34). Только Иуда смог встать перед Иисусом и сказать: «Я знаю, кто Ты и откуда Ты пришел» (35). Иуда открывает ученикам, что Иисус происходит из «бессмертного царства Барбело» (т. е. Он — посланец высшего эона, андрогина Барбело). По этой же причине Иисус снова смеется над учениками во 2-й беседе, когда они не могут постичь Его слов о том, что Он уходит к «великому и святому поколению» (т. е. к гностикам, семени Сифа).

О 12 учениках в И. Е. говорится, что они принадлежат к земному роду (поколению), к-рое управляется звездами. Постоянно подчеркивается, что ученики служат «иному Богу», а именно Демиургу Сакласу. По сути автор И. Е. намекает, что 12 учеников — это 12 архонтов, к-рые столь злы, что проклинают 13-го архонта (Иуду), того, кто единственный может их освободить. Они настолько слепы, что даже такой нечестивец, как Иуда, может увидеть сущность Иисуса, а они нет.

Иисус в апокрифе смеется над молитвой благодарения над хлебом (Евхаристией), которую произносят ученики, поскольку то, что они делают, является поклонением демонам: только демону Ялдабаоту может быть приятно принесение в жертву Крови Младенца (51. 11). С этим же связано истолкование Иисусом видения учениками 12 священников Иерусалимского храма, приносивших своих детей в жертву на алтаре во имя Иисуса. По словам Иисуса, это видение относится к самим ученикам, к-рые и есть эти нечестивые священники, приносящие жертвы не Верховному Богу, а «служителю заблуждения», «Господину вселенной» Ялдабаоту.

Среди ученых идет дискуссия о том, принадлежит ли, согласно И. Е., Иуда Искариот к поколению Сифа, или он является демоном подземного мира. С одной стороны, в апокрифе постоянно подчеркивается, что Иуде было доступно тайное знание о Небесном Царстве невидимого Духа, недоступное даже ангелам, и что Сам Иисус выделял его среди учеников. С др. стороны, его предательство — это и тайна, и часть божественного плана. Тем не менее, как показала А. Де Коник, Иуда изображается в И. Е. негативно, а интерпретация И. Е. как апологии Иуды связана с неверным (возможно, намеренно) прочтением копт. текста (DeConick. 2007). Так, в предварительном варианте реконструкции, получившем широкое распространение благодаря рекламной кампании «National Geographic Society», говорилось: «В последние дни они проклянут твое вознесение к святому поколению» (Evang. Jud. 46. 24-47. 1). В критическом издании представлен иной текст: «В последние дни они тебя, и ты не взойдешь наверх к святому поколению». В др. месте в предварительном и критическом изданиях присутствует такой текст: «…ты будешь выше их всех, поскольку принесешь в жертву человека, который носит Меня» (56). Кассер, Эрман и др. ученые истолковали его так, что Иуда оказывается выше др. апостолов благодаря своей тайной миссии. Однако, по мнению Де Коник, в действительности в копт. тексте говорится о том, что Иуда «превзойдет их «. Первые издатели и комментаторы также неверно перевели копт. daimwn в Evang. Jud. 44. 21 как «дух» (видимо, на основании Plato. Symp. 202e — 203a). Но как в раннехрист., так и в гностической лит-ре слово «демон» всегда имеет только негативные коннотации. Поэтому в копт. тексте Иуда называется именно «тринадцатым демоном» наряду с 12 др. демонами-архонтами. Он связан с 13-м царством и его звездой (55. 10-11). В гностической лит-ре этого демона обычно называют Ялдабаот (Евангелие египтян. 63. 19) или Небруэль (Там же. 57. 10-20; ср.: в И. Е.- Небро, Отступник, Ялдабаот (Evang. Jud. 51. 12-15)). Иуда отделен от «святого поколения» (46. 14-18). Звезда Иуды ввела его в заблуждение (45. 13-14), он думал, что может достичь вышнего царства, но так и остался демоном.

По свидетельству свт. Епифания, каиниты верили, что Иуда, предав Христа, сделал доброе дело и послужил спасению, поскольку имел тайное знание, что Крестная смерть Христа уничтожит силу архонтов (Epiph. Adv. haer. . 38. 3. 1- 5). Однако в сотериологии И. Е. Распятие не играет особой роли: спасает не деяние, а знание (гносис) о своем происхождении. По мнению автора И. Е., тела всех людей умрут как ненужные оболочки-темницы, сковывающие души, спасутся же только души гностиков, принадлежащих к поколению Сифа.

А. А. Ткаченко

«Этого в сборнике не читай, многим не показывай…»

Апокрифы Ветхого ЗаветаСотворение и наказаниеО сотворении АдамаИз скольких частей сотворил Бог АдамаОб Адаме и ЕвеО АдамеО потопеЦари и пророкиСказание о МелхиседекеО жене НираСказания о царе ДавидеЖитие ДавидаСлово о ПсалтыриЛегенда о Давиде и ВирсавииСуды СоломонаО двух блудницахО помощи фараонаСказание о том, как был взят Китоврас СоломономО двуглавом муже и о его детяхЗагадки МалкатошкиО наследстве трех братьевО трех путникахО смысле женскомО слуге и сынеО царе АдарианеО похищенной царевнеЖитие пророка МоисеяЖитие святого пророка Моисея. Сказание бытия егоСлово блаженного ЗоровавеляАпокрифы Нового ЗаветаРождество – смерть – ВоскресениеСказание Афродитиана о чуде, бывшем в персидской землеВ пятницу цветной недели слово святых Апостолов от Адама в аду к ЛазарюВ субботу цветную слово святого Иоанна Златоуста о Воскресении друга Христова ЛазаряСлово о сошествии Иоанна Крестителя во адСлово отца нашего Евсевия, епископа Александрийского, слово о приходе Иоанна Предтечи во адСлово о крестном древеСлово святого Григория Богослова о честном крестеСлово о том, как осудила Марфа Пилата перед кесарем царемПослание Пилата к Тиверию кесарюОтвет Тиверия кесаря Пилату Понтийскому и в ответ воеводе Рахааву и с ним воинам числом две тысячиСказание о двенадцати пятницахСказание Ельферия о двенадцати пятницахИз «Беседы трех святителей»123Сказания о Пресвятой БогородицеСлово об успении БогородицыСлово Иоанна Богослова об упокое святой владычицы нашей Богородицы и Вечнодевы МарииХождение Богородицы по мукамВ поисках раяЖитие и подвиги преподобного отца нашего Агапия чудотворцаСлово о Макарии римскомСлово о трех монахах, как пришли они к святому МакариюХристиане – мученикиЖитие святого Федора ТиронаЖитие святого мученика НикитыКомментарииАпокрифы Ветхого ЗаветаАпокрифы Нового ЗаветаВ поисках РаяХристиане – мученики

«Этого в сборнике не читай, многим не показывай…»

Эта фраза (в переводе на русский язык) принадлежит монаху Кирилло-Белозерского монастыря, старцу Ефросину – переписчику и составителю нескольких рукописных сборников во второй половине XV века. Написал он ее для будущего читателя, а значит, и для нас с вами, на полях одного из сборников рядом с переписанным из какой-то другой рукописи апокрифическим сочинением. В сборниках Ефросина таких сочинений немало. Хорошо сознавая их «нелегальность» с точки зрения официальных церковных кругов и сам будучи монахом, он, тем не менее, включал апокрифы в сборники, составляемые им для монастырской библиотеки. Эти сборники Ефросина исследователи назвали «энциклопедическими». В них, помимо богослужебных и душеспасительных сочинений, мы найдем исторические и занимательные повести, «естественно – научные» заметки об устройстве земли и животном мире, медицинские и географические выписки, а также несколько апокрифов, переводы которых напечатаны в этой книге. Хочется не послушаться старца, прочитать эти тексты вкупе с другими и «показать многим». Чем же они привлекали внимание Ефросина и других книжников?

По сравнению с некоторыми своими христианскими соседями Древняя Русь крестилась поздно – только в конце X века, и перед восточнославянскими книжниками встала весьма непростая задача: освоить многовековое наследие христианской письменной культуры, эти «дары волхвов», по выражению академика Дмитрия Сергеевича Лихачева, взяв их у Византии и южных славян, уже имевших к тому времени почти столетний переводческий опыт. Надо признать, что с этой задачей книжники справились. Проходит немногим более полувека, и молодая русская литература, отчасти уже знакомая с библейскими текстами, с гомилетикой, патристикой, богословием, агиографией первых веков христианства, с всемирными хрониками, создает свою летопись, свою ораторскую прозу – «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, свои первые жития – князей-мучеников Бориса и Глеба…

Но большинство памятников русской средневековой литературы было переводным, в основном с греческого, реже с латинского, а некоторые сочинения непосредственно с древнееврейского языка. Переводные по происхождению, попав на русскую почву, эти памятники почти сразу включались в литературную традицию Древней Руси и разделяли общую судьбу всех ее рукописных текстов. Понятия «своего» и «чужого» в средневековой культуре заменялись понятиями «христианского» и «нехристианского, языческого», соответственно, «истинного» и «ложного». В рукописных сборниках Древней Руси переводные и оригинальные сочинения часто переписываются рядом. В книжном репертуаре русского средневековья древнеславянские переводы библейских апокрифов, то есть памятников, не вошедших в разное время по разным причинам в официальный библейский канон, занимали весьма важное место. Наряду с переводами канонических текстов они формировали жанровую систему древнеславянской литературы, той, которую Д. С. Лихачев назвал «литературой – посредницей». Она была литературой надэтнической, одинаково своей для средневековых Болгарии, Польши, Чехии, Сербии, Руси. Этому способствовал и единых литературный старославянский язык, на котором совершались церковные богослужения и который был понятен церковно образованным южным, восточным и западным славянам. Этому способствовала и единая на первых порах вера.

В осмыслении древнерусскими читателями библейской и христианской истории, воспринятых ими через литературу-посредницу, апокрифы, которые подробнее канонических текстов освещали отдельные ветхозаветные и евангельские сюжеты или иначе, чем в Библии, толковали их, сыграли особую роль. Некоторые из этих памятников возникли еще в иудео-христианской среде (Палестине, Сирии, Египте) или в эпоху раннего христианства, когда оно почти одновременно с другими религиозными общинами, оппозиционными официальной римской власти, еще только завоевывало мир. Перейдя на Русь сразу после Крещения через южнославянское посредство, апокрифы были восприняты русскими новообращенными читателями как развернутые сюжетные комментарии к библейским текстам, независимо от их богословско – догматического толкования. В жанровом и тематическом отношениях апокрифы следовали за каноническими текстами Священного Писания, и поэтому иногда на них переносились качества их великого образца. Нам известны апокрифические евангелия, деяния, послания, видения, откровения, жития и др. Поэтому они должны изучаться в сопоставлении с каноном.

Подробности, которые дополняли или восполняли библейский канонический текст в апокрифах, часто были увлекательны, изложены ярко, образно, близко к фольклорному описанию мира, без излишних ригоризма и дидактичности. Конечно, это привлекало средневекового читателя. И, по-видимому, вскоре после своего появления на Руси, уже в XI- начале XII века, первые переводы византийских апокрифов получили столь широкое распространение, что сначала русские специальные запретительные списки так называемых «отреченных книг» и «книг истинных», тех, которые официальные церковные власти разрешали или не разрешали читать и переписывать духовным лицам и мирянам. Содержание таких «индексов» постоянно обновлялось. Значит, было что запрещать! Об этих «индексах» знали, но все равно апокрифы читали и переписывали. Свидетельство тому- фраза в сборнике старца Ефросина.

Греческое слово «апокрифический» вначале означало «тайный, сокровенный», то есть такой сакральный текст, который предназначался только посвященным, обладающим тайным знанием, книжникам. Многие религиозные общины имели свои тайные книги. Впоследствии, с установлением новозаветного канона Лаодикийским собором 369 года, апокрифы были отвергнуты официальной церковью из-за множества подробностей библейской истории, и апокрифом, «отреченным», стали называть неверный, неправильный с точки зрения ортодоксального христианства текст. В дальнейшем и это понятие менялось, и в разные эпохи апокрифами назывались разные по типу тексты.

Здесь не место вдаваться в подробные рассуждения относительно терминологии, так как это предмет специального разговора. Суммируя разные точки зрения богословов и светских исследователей, можно утверждать, что под апокрифом обычно понимают сочинение, по тем или иным причинам не внесенное в официальный библейский канон или в «индекс истинных книг». При этом позднее оно могло и войти в него. Даже на Руси известны примеры, когда вносившийся в «индекс отреченных книг» апокриф впоследствии изымался из него и включался во вполне канонические сборники. И наоборот. Например, публикуемое в этой книге древнерусское «Сказание Афродитиана о чуде, бывшем в Персидской земле», рассказ о гибели языческих богов-кумиров при известии о рождении нового христианского Бога, до XVI века считалось вполне каноническим, вносилось в Минеи – сборники житийных текстов, – но Максим Грек назвал его «лживым писанием», и оно стало включаться в запретительные «индексы». А составленное из отдельных апокрифических мотивов и основанное на двух апокрифических переводных сочинений о сошествии во ад древнерусское «Слово о воскресении Лазаря», представленное в этой книге двумя разными редакциями, каждая под своим названием, не только никогда не вносилось в число запретных произведений, но и переписывалось в сборниках вместе с богослужебными текстами и сочинениями отцов церкви, приуроченными к шестой, Лазаревой субботе Великого Поста.

Ряд новозаветных апокрифов, возникших в первые века нашей эры, дополнили скупой на подробности евангельский текст о земном и крестном пути Иисуса, об апостолах (известны славянских переводах апокрифические апостольские «Деяния» и «Обходы»), о Богоматери, об Иоанне Предтече. Сюжеты некоторых из них вошли в славянскую гимнографию и богослужебные тексты: таковы «Сказание Афродитиана», «Слово Епифания Кипрского в святую и великую субботу на погребение Господне», «Слово Евсевия Александрийского о сошествии Иоанна Предтечи во ад», «Слово о воскресении Лазаря», «Первоевангелие Иакова», «Слово об Успении Богородицы».

Древнеславянские книжники не только переписывали или редактировали апокрифы, но и использовали их для составления собственных произведений. Так, в сочинениях болгарского писателя X века Климента Охридского можно найти немало параллелей с апокрифами о пророке Илье, о Богородице, а в конце XII века известный древнерусский книжник преп. Кирилл, епископ Туровский, автор замечательных торжественных гомилий на церковные праздники и нескольких посланий, широко пересказывал и прямо цитировал апокрифические сочинения Епифания Кипрского и Евсевия Александрийского о распятии Христа и сошествии во ад. Конечно, надо учитывать и то, что некоторые апокрифические по своему первоначальному происхождению памятники вошли в древнеславянский фонд вполне авторитетных текстов и стали общим источником явного и скрытого цитирования.

Хочется обратить внимание на литературную сторону апокрифических сочинений, бытовавших в книжности Древней Руси. Прежде всего им присуща ярко выраженная сюжетность. Иногда она определяется сюжетностью самого библейского повествования, как, например, в «Житии пророка Моисея», которое во многом следует за изложением событий в библейской книге «Исход» и книгах «Царств». Многие библейские апокрифы стали известны древнерусским читателям по особым компиляциям, составленным из разных канонических и апокрифических источников по Священной и всемирной истории. Эти компиляции – многолистные рукописные сборники – назывались греческим словом «палея» («древний», «ветхий»). В них читатель сталкивался н просто с дидактическим, но с сюжетным повествованием. В древнерусской книжности были известны три разновидности таких компиляций: Толковая, Историческая и Хронографическая Палеи. Именно из Толковой Палеи древнерусский книжник черпал сведения о событиях, рассказанных в Ветхом Завете, ведь первый полный славянский перевод Библии был сделан только в 1499 году при архиепископе Геннадии в Новгороде, это знаменитая Геннадиевская Библия. А до тех пор рассказ о сотворении мира и первого человека Адама, история изгнания Адама и Евы из рая, рассказы о Каине и Авеле, о строительстве Вавилонской башни и всемирном потопе, о пророках и царях Давиде и Соломоне и многое другое древнерусские читатели узнавали частично из летописи и из Палеи, древнейший русский список которой относится к концу XIV – началу XV века.

Средневековые христианские книжники воспринимали события ветхозаветной истории в провиденциальном смысле, то есть как прообраз истории новозаветной, и в сюжетах и поступках библейских героев искали и находили аналогии с евангельскими событиями. Апокрифы проникали на русскую почву и через рассказы паломников в Константинополь, на Афон и с Святую Землю. Игумен Русской земли Даниил, как он себя назвал в своем «Хождении» – первом русском описании паломничества по Святой Земле (начало XII в.), – рассказал много бытующих в Палестине устных легенд, основанных на апокрифическом материале. Древнейшая русская летопись, «Повесть временных лет», включила в свой состав разные апокрифические сюжеты, заимствованные из византийской «Хроники Георгия Амартола».

Хотя христианство в качестве государственной религии уже было провозглашено, но усвоение новой веры происходило не только через строительство храмов, основание монастырей, переводы христианской богословской литературы. Осталась актуальной и полемика с «иноверцами» – с иудеями, а после раскола церквей – и с «латинянами». Рассказу о крещении князя Владимира Святославовича в «Повести временных лет» предшествует знаменитый рассказ о выборе им веры. Связанная с этим «Речь философа», первое сочинение по русской истории, как назвал ее Д. С. Лихачев, тоже включила в себя апокрифические мотивы. Выбор веры, или спор об истинности веры, стал сюжетом некоторых публикуемых здесь апокрифов. В «Сказании о двенадцати пятницах» христианин Ельферий и иудей Тарасий спорят, чья вера правильней, и спор этот строится по эпической модели. Так, на этот словесный и религиозный диспут выходят два поединщика, условия спора оговариваются: тот, кто победит, принимает веру противника. Победа христианина как будто предопределена, но драматизм сюжета вызван появлением сына иудея, должного оказывать отцу моральную поддержку, но неожиданно для отца и для читателя переходящего на сторону христианина и выдающего ему великую тайну о «двенадцати пятницах». Так совершается чудо – один из важнейших компонентов поэтики средневековой литературы.

Сюжет распространенного в этой литературе «прения о вере» построен на диалоге, который придает необыкновенную динамику рассказу. В апокрифическом «Житии пророка Моисея» почти каждое событие его жизни находит свое символическое объяснение в истории Нового Завета, и эти параллели составляют основу скрытой (и не очень) полемики христианского книжника с неким воображаемым иудеем. Антииудейские интерполяции (вставки) характерны для Палеи. В нашем издании они опущены при переводе «Жития Моисея», который выполнен по древнейшему русскому списку Палеи из собрания Государственного исторического музея (Москва), и отмечены отточиями из-за некоторой отвлеченности подобных рассуждений, явно замедляющих сюжет. Но это наглядный пример того, что сюжет как таковой и занимательность рассказа как таковая, без некоей нравоучительной, «душеполезной» ноты еще не всегда интересовали древнерусского книжника.

Отзвуки упомянутой полемики о вере можно найти и в апокрифической «Беседе трех святителей». Это очень сложное произведение, известное на Руси в списках с XV века, но переведенное на славянский язык и даже в греческой рукописной традиции четкой формы. История текста этого памятника до сих пор полностью не изучена. «Беседа» уже самим названием указывает на диалог, но реальных персонажей, ведущих этот диалог, здесь нет. Ведь имена «трех святителей» – знаменитых византийских христианских писателей Иоанна Златоуста, Григория Богослова и Василия Великого, – которыми часто надписывается этот текст в рукописях, весьма условны. Они использованы, скорее, для придания ему авторитетности, что характерно в целом для древнерусской книжности и для вопросо – ответной литературы, к каковой можно отнести «Беседу трех святителей». Современному читателю наиболее интересны те фрагменты «Беседы», в которых вопросы и ответы строятся по принципу загадки-отгадки. Эти загадки, как правило, основаны на ветхо- и новозаветных сюжетах, но некоторые носят явно фольклорный и вполне светский характер.

«Беседа трех святителей» распространялась, по-видимому, параллельно письменным и устным путем. В качестве примера можно привести текст из «Беседы», представляющий собой загадку о праотце Ное, о потопе и спасении, процарапанный на берестяной чашке – солонке, найденной в 1952 году при раскопках в Новгороде в слое начала XIV века. Язык этой загадки отразил черты новгородского диалекта: «Есть град между небом и землею, а к нему еде посол без пути, сам ним, везе грамоту неписану».

Вопросо – ответная форма позволяла лучше усваивать библейскую историю и церковную догматику и позволяла варьировать вопросы и ответы, добавляя все новые. Таким образом, текст становился подвижным. В ряде редакций «Беседы» вопросы приобретали катехизисный характер, что было свойственно так называемой эротапокритической литературе. Диалог, движущий сюжет, превращался здесь в формальность, а «занимательность» восполнялась за счет фольклоризации текста. Особую популярность «Беседа трех святителей» получила в старообрядческой среде. Сохранилось большое количество списков позднего времени, вплоть до начала XX века, в сборниках из старообрядческих собраний. Это живая традиция.

То же мы можем сказать и о другом апокрифе, перевод которого включен в эту книгу, «Хождении Богородицы по мукам». Наверное, благодаря «Братьям Карамазовым» Достоевского он наиболее известен, все помнят рассказ Ивана Карамазова об этой так называемой «поэмке, конечно же, с греческого», в главе о Великом Инквизиторе. «Хождение Богородицы по мукам» также строился на диалоге между Богородицей и ведущей ее по четырем сторонам «того света» архангелом Михаилом. Открытость литературной формы апокрифа, возможность добавлять все новые картины мучений грешников позволяли русским книжникам изменять текст сообразно собственным представлениям о потустороннем мире. Как и ряд других древнерусских апокрифов, «Хождение Богородицы по мукам», претерпев некоторые текстовые изменения, вошло в духовные стихи, распеваемые нищими и «каликами перехожими» вместе со «Сном Богородицы» и «Плачем Богородицы». В поздних рукописях апокрифы «Хождение», «Сон Богородицы», «Сказание о двенадцати пятницах» и «Иерусалимский свиток» (или «Епистолия о Неделе») часто переписывались вместе как единый цикл и даже как одно произведение.

Кстати, это явление – циклизация апокрифов – известна и более раннему периоду, когда вокруг одного какого-либо библейского персонажа (пророка Авраама, Адама и Евы и др.) в сборниках группировались несколько апокрифических сочинений, иногда разных по происхождению и времени. Часто в апокрифах сюжет определялся евангельским текстом, конкретной притчей или даже отдельным высказыванием. Так, «Сказание отца нашего Агапия (Хождение Агапия в рай)», известное в славянских рукописях, начиная с рубежа XII-XIII веков, является развернутым сюжетным ответом на слова Христа: «И иже не примет креста своего и вослед мене (не) грядет, несть мене достоин» ( Мф. 10:38; 16:2). Жизнь старца монаха Агапия после того, как он задался вопросом, зачем люди следуют «за Господом», раскрывается как метафора пути, причем пути реального, через преодоление совсем не вымышленных, а вполне конкретных препятствий. Путь Агапия приводит к раю, которого он сначала не узнает и который описан языком библейских описаний Небесного Иерусалима и путешествий благочестивых паломников по святым местам. Так житийный по жанровой характеристике текст становится одновременно и текстом паломнических описаний, текстом «хождений», жанра, хорошо известного древнерусской литературе по уже упоминавшемуся знаменитому «Хождению в Святую Землю» игумена Даниила.

Соотнесение образов рая и Палестины, как она изображалась греческими и древнерусскими паломниками в «хождениях», происходило не только на уровне общих идей и мотивов, но и на лексическом и стилистическом уровне. Поэтому Святая Земля и рай в средневековой книжной традиции сближались: так раскрывается еще одна линия библейского символического образа рая. Апокрифы вносили дополнительные черты в эту аналогию. Путь старца Агапия – это не только реальное путешествие, пусть и в весьма схематическом географическом пространстве, но прежде всего путь духовный, и тот неоскудевающий чудесный хлеб, который Агапий получает в раю от пророка Ильи, есть реализованная метафора евангельского хлеба, евангельского учения. Старец Агапий причащается этим хлебом на престоле посреди рая, куда его приводит пророк Илья. Он выпивает сладкую, как мед, и белую, как молоко, воду из источника и мгновенно забывает «минувшую скорбь и печаль», он насыщается райскими плодами. И хотя апокриф о старце Агапии составлен как будто по сказочной схеме, но евангельский, христианский подтекст, запрятанный в нем, к концу повествования выходит на поверхность, обнаруживая глубокий символический смысл всех поступков и событий, происшедших с героем.

Распространение апокрифов в древнерусской книжности говорит о том, что канонической книжной традиции для усвоения основ христианской веры было недостаточно. Помимо умозрительного хотелось чувственного переживания. И апокрифы предоставляли для этого широкую возможность. Иконография некоторых сюжетов древнерусской живописи, таких как «Рождество Христово», «Успение Богородицы», «Воскресение – Сошествие во ад», изображение Страшного Суда, часто основывались на апокрифических текстах, свободно используемых древнерусскими иконописцами.

Чудесное рождение Спасителя стало благодатной почвой для возникновения апокрифических сказаний. Тема Рождественской звезды, одна из важнейших тем мировой христианской литературы, разрабатывается в апокрифическом «Сказании Афродитиана» как тема победы новой веры над старыми языческими кумирами. Собственно, это все та же тема «прения о вере», в котром доказательную победительную силу обретает чудо, в данном случае чудо внезапно остановившейся над источником путеводной звезды. Источник с чистой незамутненной водой в народном сознании обычно связывается с женской ритуальностью, а в христианской символике он получает дополнительное значение Богоматери. Падению языческих идолов в апокрифическом «Сказании Афродитиана» предшествует чудо: «Открылся верх, и появилась светлая звезда и встала над кумиром Источника, и голос был слы (нет 15 страницы)

ственных «словах» Кирилла Туровского. Думается, что эта черта апокрифических текстов, столь активно усваимая оригинальной древнерусской литературой, связана с риторической основой средневековой книжности.

В целом, апокрифы в развитии древнерусской литературы сыграли важную роль. Помимо углубления сведений о событиях Священной истории, они знакомили с «другим» византийским литературным наследием, разнообразили отдельные жанровые формы зарождающейся русской литературы, развивали интерес к сюжетности, драматизации, символической многозначности повествования. Насыщенные полулегендарным, полумифическим материалом, апокрифы впоследствии заняли в русской культуре промежуточное положение между письменной и устной традициями. Апокрифам была суждена долгая жизнь в религиозном сознании средневековой Руси. Как памятники народного православия в форме духовных стихов, заговоров, гадательных, магических и врачевательных текстов, они до сих пор еще бытуют на Русском Севере, чему свидетельство – археографические находки последних лет. Они настоятельно требуют не только публикации, но и самого пристального изучения.

М. В. Рождественская