Главы капитанской дочки

/ Полные произведения / Пушкин А.С. / Капитанская дочка

Береги честь смолоду.
Пословица
ГЛАВА I. СЕРЖАНТ ГВАРДИИ.
— Был бы гвардии он завтра ж капитан.
— Того не надобно; пусть в армии послужит.
— Изрядно сказано! пускай его потужит…
……………………………….
Да кто его отец?
Княжнин.
Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе, и вышел в отставку премьер-маиором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Симбирской деревни, где и женился на девице Авдотьи Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве.
Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости маиора гвардии князя Б., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не по нонешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. «Слава богу» — ворчал он про себя — «кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги, и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!»
Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию pour Йtre outchitel, не очень понимая значения этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною его слабостию была страсть к прекрасному полу; не редко за свои нежности получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению) и врагом бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее. Но как вино подавалось у нас только за обедом, и то по рюмочке, причем учителя обыкновенно и обносили, то мой Бопре очень скоро привык к русской настойке, и даже стал предпочитать ее винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка. Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать по-русски, — и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю:
Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила, и пожаловалась батюшке. У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей, и пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре, разбудил его очень неосторожно, и стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении хотел было привстать, и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед, один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей, и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось мое воспитание.
Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чахарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.
Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный Календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный Календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то бывало по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак батюшка читал Придворный Календарь, изредко пожимая плечами и повторяя вполголоса: «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!… Обоих российских орденов кава-лер!.. А давно ли мы…» Наконец батюшка швырнул календарь на диван, и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.
Вдруг он обратился к матушке: «Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?»
— Да вот пошел семнадцатый годок, — отвечала матушка. — Петруша родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Гарасимовна, и когда еще…
«Добро» — прервал батюшка, — «пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим, да лазить на голубятни».
Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку, и слезы потекли по ее лицу. Напротив того трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что по мнению моему было верьхом благополучия человеческого.
Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение. День отъезду моему был назначен. Накануне батюшка объявил, что намерен писать со мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги.
«Не забудь, Андрей Петрович», — сказала матушка — «поклониться и от меня князю Б.; я-дескать надеюсь, что он не оставит Петрушу своими милостями».
— Что за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану я писать к князю Б.?
«Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши».
— Ну, а там что?
«Да ведь начальник Петрушин — князь Б. Ведь Петруша записан в Семеновский полк».
— Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет. Чему научится он служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. Записан в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда.
Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на стол, и начал свое письмо.
Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Петербург? Я не сводил глаз с пера батюшкина, которое двигалось довольно медленно. Наконец он кончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки, и подозвав меня, сказал: «Вот тебе письмо к Андрею Карловичу P., моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством».
Итак все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего. На другой день по утру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чамодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: «Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье с нову, а честь с молоду». Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на меня зайчий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем, и отправился в дорогу, обливаясь слезами.
В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина, лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард на четверинках. Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась, тем прогулки на четверинках становились чаще, пока наконец маркер остался под биллиардом. Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова, и предложил мне сыграть партию. Я отказался по неумению. Это показалось ему, невидимому, странным. Он поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр гусарского полку и находится в Симбирске при приеме рекрут, а стоит в трактире. Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Зурин пил много и потчивал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали изо стола совершенными приятелями. Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде. «Это» — говорил он — «необходимо для нашего брата служивого. В походе, например, придешь в местечко — чем прикажешь заняться? Ведь не всЈ же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!» Я совершенно был убежден, и с большим прилежанием принялся за учение. Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам, и после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка. Я согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу, что и служба! Я послушался его. Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу умножал игру, словом — вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю. Между тем время прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий, и объявил мне, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин меня прервал: «Помилуй! Не изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покаместь поедем к Аринушке».
Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав изо стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир. Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось?» — сказал он жалким голосом, «где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» — Молчи, хрыч! — отвечал я ему, запинаясь; — ты верно пьян, пошел спать… и уложи меня.
На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшедствия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с чашкою чая. «Рано, Петр Андреич», — сказал он мне, качая головою — «рано начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасу» в рот ничего не изволила брать. А кто всему виноват? проклятый мусье. То и дело, бывало к Антипьевне забежит: «Мадам, же ву при, водкю». Вот тебе и же ву при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!»
Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: Поди вон, Савельич; я чаю не хочу. Но Савельича мудрено было унять, когда бывало примется за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что негоден… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки Не прикажешь ли?»
В это время мальчик вошел, и подал мне записку от И. И. Зурина. Я развернул ее и прочел следующие строки:
«Любезный Петр Андреевич, пожалуйста пришли мне с моим мальчиком сто рублей, которые ты мне вчера проиграл. Мне крайняя нужда в деньгах.
Готовый ко услугам
I>Иван Зурин».
Делать было нечего. Я взял на себя вид равнодушный, и обратясь к Савельичу, который был и денег и белья и дел моих рачитель, приказал отдать мальчику сто рублей. «Как! зачем?» — спросил изумленный Савельич. — Я их ему должен — отвечал я со всевозможной холодностию. — «Должен!» — возразил Савельич, час от часу приведенный в большее изумление; — «да когда же, сударь, успел ты ему задолжать? Дело что-то не ладно. Воля твоя, сударь, а денег я не выдам».
Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и взглянув на него гордо, сказал: — Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать, и делать то что тебе приказывают.
Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел. — Что же ты стоишь! — закричал я сердито. Савельич заплакал. «Батюшка Петр Андреич», — произнес он дрожащим голосом — «не умори меня с печали. Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас и денег-то таких не водится. Сто рублей! Боже ты милостивый! Скажи, что тебе родители крепко на крепко заказали не играть, окроме как в орехи…» — Полно врать, — прервал я строго, — подавай сюда деньги, или я тебя в зашеи прогоню.
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться. ГЛАВА II. ВОЖАТЫЙ
Сторона ль моя, сторонушка,
Сторона незнакомая!
Что не сам ли я на тебя зашел,
Что не добрый ли да меня конь завез:
Завезла меня, доброго молодца,
Прытость, бодрость молодецкая,
И хмелинушка кабацкая.
Старинная песня
Дорожные размышления мои были не очень приятны. Проигрыш мой, по тогдашним ценам, был немаловажен. Я не мог не признаться в душе, что поведение мое в Симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем. ВсЈ это меня мучило. Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня, и молчал, изредка только покрякивая. Я непременно хотел с ним помириться, и не знал с чего начать. Наконец я сказал ему: «Ну, ну, Савельич! полно, помиримся, виноват; вижу сам, что виноват. Я вчера напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести себя умнее и слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся».
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет.
Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою. Он мало-по-малу успокоился, хотя всЈ еще изредка ворчал про себя, качая головою: «Сто рублей! легко ли дело!»
Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. ВсЈ покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону, и наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал: «Барин, не прикажешь ли воротиться?»
— Это зачем?
«Время ненадежно: ветер слегка подымается; — вишь, как он сметает порошу».
— Что ж за беда!
«А видишь там что?» (Ямщик указал кнутом на восток.)
— Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.
«А вон — вон: это облачко».
Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.
Я слыхал о тамошних мятелях, и знал, что целые обозы бывали ими занесены. Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции, и велел ехать скорее.
Ямщик поскакал; но всЈ поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла, и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась мятель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. ВсЈ исчезло. «Ну барин», — закричал ямщик — «беда: буран!»…
Я выглянул из кибитки: всЈ было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро стали.
— «Что же ты не едешь?» — спросил я ямщика с нетерпением. — «Да что ехать? — отвечал он, слезая с облучка; невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом. — Я стал было его бранить. Савельич за него заступился: «И охота было не слушаться» — говорил он сердито — «воротился бы на постоялый двор, накушался бы чаю, почивал бы себе до утра, буря б утихла, отправились бы далее. И куда спешим? Добро бы на свадьбу!» — Савельич был прав. Делать было нечего. Снег так и валил. Около кибитки подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая. Ямщик ходил кругом, от нечего делать улаживая упряжь. Савельич ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жила или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного кружения мятели… Вдруг увидел я что-то черное. «Эй, ямщик!» — закричал я — «смотри: что там такое чернеется?» Ямщик стал всматриваться. — А бог знает, барин, — сказал он, садясь на свое место: — воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк или человек.
Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком. «Гей, добрый человек!» — закричал ему ямщик. — «Скажи, не знаешь ли где дорога?»
— Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, — отвечал дорожный, — да что толку?
— Послушай, мужичок, — сказал я ему — знаешь ли ты эту сторону? Возьмешься ли ты довести меня до ночлега?
— «Сторона мне знакомая» — отвечал дорожный — «слава богу, исхожена изъезжена вдоль и поперег. Да вишь какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться, да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам».
Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику: «Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай в право да поезжай». — А почему ехать мне в право? — спросил ямщик с неудовольствием. — Где ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой. — Ямщик казался мне прав. «В самом деле» — сказал я: — «почему думаешь ты, что жило не далече?» — А потому, что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко. — Сметливость его и тонкость чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону. Это похоже было на плавание судна по бурному морю. Савельич охал, поминутно толкаясь о мои бока. Я опустил цыновку, закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою тихой езды.
Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть, и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни. Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, не смотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония. Мне казалось, буран еще свирепствовал, и мы еще блуждали по снежной пустыне… Вдруг увидел я вороты, и въехал на барской двор нашей усадьбы. Первою мыслию моею было опасение, чтобы батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под кровлю родительскую, и не почел бы его умышленным ослушанием. С беспокойством я выпрыгнул из кибитки, и вижу: матушка встречает меня на крыльце с видом глубокого огорчения. «Тише», — говорит она мне — «отец болен при смерти и желает с тобою проститься». — Пораженный страхом, я иду за нею в спальню. Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает полог и говорит: «Андрей Петрович, Петруша приехал; он воротился, узнав о твоей болезни; благослови его». Я стал на колени, и устремил глаза мои на больного. Что ж?… Вместо отца моего, вижу в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: — Что это значит? Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужика? — «ВсЈ равно, Петруша», — отвечала мне матушка — «это твой посаженый отец; поцалуй у него ручку, и пусть он тебя благословит…» Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины, и стал махать во все стороны. Я хотел бежать… и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах… Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: «Не бойсь, подойди под мое благословение…» Ужас и недоумение овладели мною… И в эту минуту я проснулся; лошади стояли; Савельич дергал меня за руку, говоря: «Выходи сударь: приехали».
— Куда приехали? — спросил я, протирая глаза.
«На постоялый двор. Господь помог, наткнулись прямо на забор. Выходи, сударь, скорее, да обогрейся».
Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.
— Где же вожатый? спросил я у Савельича.
«Здесь, ваше благородие», — отвечал мне голос сверху. Я взглянул на полати, и увидел черную бороду и два сверкающие глаза. — Что, брат, прозяб? — «Как не прозябнуть в одном худеньком армяке Был тулуп, да что греха таить? заложил вечор у цаловальника: мороз показался не велик». В эту минуту хозяин вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей. Наружность его показалась мне замечательна: он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары. Я поднес ему чашку чаю; он отведал и поморщился. «Ваше благородие, сделайте мне такую милость, — прикажите поднести стакан вина; чай не наше казацкое питье». Я с охотой исполнил его желание. Хозяин вынул из ставца штоф и стакан, подошел к нему, и взглянув ему в лицо: «Эхе» — сказал он — «опять ты в нашем краю! Отколе бог принес?» — Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркою: «В огород летал конопли клевал; швырнула бабушка камушком — да мимо. Ну, а что ваши?»
— Да что наши! — отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. — Стали было к вечерни звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте. — «Молчи дядя», — возразил мой бродяга — «будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину: лесничий ходит. Ваше благородие! за ваше здоровье!» — При сих словах он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился мне, и воротился на полати.
Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора, но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта 1772 года. Савельич слушал с видом большого неудовольствия. Он посматривал с подозрением то на хозяина, то на вожатого. Постоялый двор, или, по тамошнему, умет, находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойническую пристань. Но делать было нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути. Беспокойство Савельича очень меня забавляло. Между тем я расположился ночевать и лег на лавку. Савельич решился убраться на печь; хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я заснул, как убитый.
Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительной пеленою на необозримой степи. Лошади были запряжены. Я расплатился с хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что даже Савельич с ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению, и вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его. Я позвал вожатого, благодарил за оказанную помочь, и велел Савельичу дать ему полтину на водку. Савельич нахмурился. «Полтину на водку!» — сказал он, — «за что это? За то, что ты же изволил подвезти его к постоялому двору? Воля твоя, сударь: нет у нас лишних полтин. Всякому давать на водку, так самому скоро придется голодать». Я не мог спорить с Савельичем. Деньги, по моему обещанию, находились в полном его распоряжении. Мне было досадно однако ж, что не мог отблагодарить человека, выручившего меня, если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного положения. Хорошо — сказал я хладнокровно; — если не хочешь дать полтину, то вынь ему что-нибудь из моего платья. Он одет слишком легко. Дай ему мой зайчий тулуп.
«Помилуй, батюшка Петр Андреич!» — сказал Савельич. — «Зачем ему твой зайчий тулуп? Он его пропьет, собака, в первом кабаке».
— Это, старинушка, уж не твоя печаль, — сказал мой бродяга, — пропью ли я или нет. Его благородие мне жалует шубу со своего плеча: его на то барская воля, а твое холопье дело не спорить и слушаться.
«Бога ты не боишься, разбойник!» — отвечал ему Савельич сердитым голосом. — «Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища».
— Прошу не умничать, — сказал я своему дядьке; — сейчас неси сюда тулуп.
«Господи владыко!» — простонал мой Савельич.- «Зайчий тулуп почти новешенький! и добро бы кому, а то пьянице оголелому!»
Однако зайчий тулуп явился. Мужичок тут же стал его примеривать. В самом деле тулуп, из которого успел и я вырости, был немножко для него узок. Однако он кое-как умудрился, и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком. Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном: «Спасибо, ваше благородие! Награди вас господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей». — Он пошел в свою сторону, а я отправился далее, не обращая внимания на досаду Савельича, и скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о зайчьем тулупе.
Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увидел мужчину росту высокого, но уже сгорбленного старостию. Длинные волосы его были совсем белы. Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его речи сильно отзывался немецкий выговор. Я подал ему письмо от батюшки. При имени его он взглянул на меня быстро: «Поже мой!» — сказал он. — «Тавно ли, кажется, Андрей Петрович был еше твоих лет, а теперь вот уш какой у него молотец! Ах, фремя, фремя!» — Он распечатал письмо и стал читать его вполголоса, делая свои замечания. «Милостивый государь Андрей Карлович, надеюсь, что ваше превосходительство»… Это что за серемонии? Фуй, как ему не софестно! Конечно: дисциплина перво дело, но так ли пишут к старому камрад?.. «ваше превосходительство не забыло»… гм… и… когда… покойным фельдмаршалом Мин… походе… также и… Каролинку»… Эхе, брудер! так он еше помнит стары наши проказ? «Теперь о деле… К вам моего повесу»… гм… «держать в ежовых рукавицах»… Что такое ешевы рукавиц? Это должно быть русска поговорк… Что такое «дершать в ешевых рукавицах?» повторил он, обращаясь ко мне.

Сохранить

История персонажа

Действующее лицо повести Александра Пушкина «Капитанская дочка». Петр Гринев — молодой человек семнадцати лет, которого с ранних лет записали в лейб-гвардии Семеновский полк, что предопределило жизненный путь героя. Недоросль — то есть молодой дворянин, у которого нет необходимого образования, подтвержденного соответствующим письменным удостоверением от преподавателя. Такие юноши не могли поступить на гражданскую службу или получить документы, подтверждающие право вступать в брак.

Родители Гринева, его семья в повести «Капитанская дочка»

Одни из центральных персонажей повести «Капитанская дочка» – родители Гринёва: отец Андрей Петрович, премьер-майор в отставке, в молодости служивший при графе Минихе (военачальнике, прославившемся в войнах с Турцией), и мама Авдотья Васильевна, дочь бедного дворянина. Симбирские помещики, владельцы 300 душ.

Оба – представители наиболее интеллигентной части общества, люди по тем временам достаточно образованные, культурные. Любимое занятие отца – чтение Придворного календаря и комментарии по поводу прочитанного. Мать, прожившая с отцом много лет, «знавшая наизусть все его свычаи и обычаи», старалась календарь куда-нибудь подальше запрятать. Новости о каком-нибудь бывшем сержанте, а ныне генерале и орденоносце неизменно портили настроение Андрею Петровичу, и тот погружался «в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго». Таким образом, Авдотья Васильевна берегла доброе расположение духа своего супруга.

В семье царили незыблемые патриархальные порядки. Слово главы семейства было законом, домашние неукоснительно выполняли распоряжения. Мама увлекалась рукоделием, «молча вязала шерстяную фуфайку», готовила блюда русской кухни, варила варенья. Своего ненаглядного сыночка, единственного оставшегося в живых, она ласково называла Петрушей. Мальчик рос в атмосфере любви, заботы. Его опекал бывший стремянный Савельич, человек глубоко преданный всему семейству, грамотный, умный, непьющий. Одно время воспитанием Петра Гринёва занимался мосье Бопре, выписанный из Москвы, бывший брадобрей, но поступок этот сам отец Гринёва посчитал впоследствии ошибочным.

Гринёв-старший хотел видеть сына настоящим офицером, воином. Он изменяет «пункт приписки» к Семеновскому полку, расквартированному в Петербурге, и отправляет юношу в глушь, чтобы «пороху понюхал». «Пускай послужит он в армии, да потянет лямку…» Таким образом, на формирование взглядов и характера Петра самое непосредственное влияние оказали строгое отцовское воспитание, нежная любовь матери, близость к природе, общение со справедливым и толковым Архипом Савельичем. По желанию батюшки, воспитание Гринёва предполагало привитие ему высоких морально-волевых качеств и почти не касалось освоения наук.

Чацкий и фамусовское общество своеобразие конфликта для сочинения по теме

На протяжении всей повести родители не раз существенно повлияют на поведение и мироощущение сына. Так, узнав, что Петр участвовал в дуэли, отец очень серьезно отчитает его. Когда возникнет необходимость, симбирские помещики примут к себе Машу, оставшуюся без крова над головой после захвата крепости. И сделают это «с тем искренним радушием, которое отличало людей старого века. Они видели благодать божию в том, что имели случай приютить и обласкать бедную сироту».

На последних страницах показано, как тяжело пережила беду искренняя в своей преданности императрице семья Гринёвых, как подкосило страшное известие отца и мать. «Сей неожиданный удар едва не убил отца моего…», » Дворянину изменить своей присяге, соединиться с разбойниками, с убийцами, с беглыми холопьями! Стыд и срам нашему роду!» А матушка, как всегда, стремясь нейтрализовать приступы меланхолии и отчаяния, «не смела при нем плакать и старалась возвратить ему бодрость, говоря о неверности молвы». Конечно же, родители не поверили наветам, они своего сына знали лучше. Для Гринёвых поступиться честью – немыслимо.

Незримая связь Петра с отчим домом, особенно ее духовная, эмоционально-чувственная составляющая, прочна, неразрывна, надежна. Сын делает все, чтобы не посрамить фамилии, быть достойным наследником бережно хранимых семейных традиций и уважаемым в обществе человеком. Ему это сполна удается.

Предыдущая

СочиненияХарактеристика образа Гринева в повести «Капитанская дочка», описание жизни и личности Петра

Следующая

СочиненияХарактеристика Швабрина в повести «Капитанская дочка», образ героя

Сюжет и биография

Повествование ведется от лица постаревшего Гринева. Герой пересказывает бурные события прошлого для собственных потомков.

Петр Гринев с родителями
Петр Гринев с родителями

Детство и юность героя проходили в Симбирской губернии в поместье родителей. Отец Петра — офицер в отставке, человек строгого нрава. Когда сыну исполнилось шестнадцать, определил того на армейскую службу. Молодой Петр, по словам отца, бегал по девичьим да лазил по голубятням, то есть проводил жизнь в безделье, не был приставлен к делу и не получил систематического образования.

Отправляясь к месту службы, Гринев по дороге попадает в буран и встречает в степи безвестного беглого казака, который приводит героя и его старика-слугу Савельича к постоялому двору. В благодарность за оказанную услугу молодой офицер отдает казаку заячий тулуп. Впоследствии оказывается, что этот казак – Емельян Пугачев, предводитель Крестьянской войны. Важное значение тут имеет сон Гринева, описанный во второй главе повести. В этом сне Гринев прозревает роль Пугачева в собственной судьбе.

Петр Гринев и Емельян Пугачев
Петр Гринев и Емельян Пугачев

Место, где собирается служить герой, — пограничная Белогорская крепость. Прибыв на службу, герой видит там Машу, дочь коменданта крепости капитана Ивана Миронова, и влюбляется в нее. Среди сослуживцев Петра есть еще один офицер, имеющий любовный интерес к Маше, — Алексей Швабрин. Этот человек вызывает героя на дуэль и ранит. Отец Гринева узнает о дуэли и причинах, которые спровоцировали ее. Однако у Маши нет приданого, и отец Петра недвусмысленно демонстрирует отношение к этому факту, отказываясь одобрить брак сына.

Ситуация усугубляется, когда родители Маши гибнут во время пугачевского восстания. В захваченных войсками Пугачева крепостях дворян казнят, и Мироновы становятся жертвами этой волны. Маша остается сиротой. Когда молодым офицерам дают выбор — перейти на сторону восставших или погибнуть, дуэлянт Швабрин приносит Пугачеву присягу, а Гринев отказывается сделать это. Героя должны казнить, но ситуацию спасает старик-слуга, который обращается к Пугачеву, и лидер восстания узнает в Гриневе молодого человека, с которым пересекался зимой. Это спасает герою жизнь.

Петр Гринев и Швабрин
Петр Гринев и Швабрин

Гринев не проникается благодарностью к помиловавшему его Пугачеву, отказывается поступить в повстанческое войско и уезжает в осажденный город Оренбург, где продолжает воевать против Пугачева. Маша Миронова между тем вынужденно остается из-за болезни в Белогорской крепости, где оказывается во власти перебежчика Швабрина, который собирается жениться на девушке против ее воли. Маша пишет Гриневу письмо, и герой без дозволения покидает службу, фактически дезертирует, чтобы спасти возлюбленную. Разрешить эту ситуацию на месте, в Белогорской крепости, герою помогает все тот же Пугачев.

Швабрин доносит на Гринева, и герой снова оказывается в тюрьме, на этот раз правительственной. Решительная Маша добирается до самой императрицы Екатерины II и рассказывает той, что Гринева оболгали, таким образом добиваясь освобождения жениха.

Картина
Картина «Вручение письма Екатерине II»

Кстати, повесть «Капитанская дочка» так вдохновила современников, что живописец Иван Миодушевский в 1861 году написал на сюжет Пушкина картину (как сейчас сказали бы, «фанарт»), которая называлась «Вручение письма Екатерине II» и изображала соответствующий момент из текста. Картина находится в Третьяковской галерее в Москве.

Характеристика главного героя

(Плакат к фильму «Капитанская дочка» 1958г, драма, СССР

)

Петруша Гринев родился в небогатой дворянской семье, был очень любимым и долгожданным ребенком. Он получил самое простое домашнее образование (грамоте его обучал стременной Савельич, французскому — нанятый на недолгое время нерадивый учитель-иностранец) и еще до своего рождения был записан офицером в Семеновский полк Российской Императорской гвардии в Петербурге. Достигнув шестнадцатилетнего возраста, Петр по указу строгого отца, офицера в отставке, желавшего чтобы тот пороху понюхал и стал настоящим мужчиной, отправляется в глухую и отдаленную Белогорскую крепость в Оренбургской губернии.

Несмотря на юный возраст Петр не по годам умен, благороден и честен, отличается добрым и великодушным сердцем. По дороге в крепость он встречает еще тогда никому не известного беглого казака Емельяна Пугачева и в ответ на оказанную им услугу одаривает заячьим тулупом. Став предводителем восстания в дальнейшем Пугачев помнит его добрый поступок и это спасает Гринёву жизнь, когда он попадает в плен к бунтовщикам.

(Гринев с Машей Мироновой

)

Приехав на место службы, Гринев встречает дочку коменданта крепости Машу Миронову и влюбляется в неё, девушка отвечает ему взаимностью. У него возникает конфликт с другим офицером, Швабриным, который тоже имеет виды на дочь капитана Миронова, результатом их противоречий становится дуэль. На её кануне Петр правдиво и искренне описывает свое состояние, не бахвалиться и не кичиться своей храбростью и безрассудством, он обычный человек и перед поединком волнуется и не имеет такого холоднокровия, как ему бы и хотелось. Но он человек чести и должен принять вызов и защитить доброе имя своей возлюбленной.

Когда крепость осаждают пугачевцы, мужественный и непоколебимый Петр один из немногих готов защищать её до последней капли крови. Он храбро оказывает сопротивление бунтовщикам, а попав в плен он не просит пощады и милости. Петр гордо отказывается примкнуть к Пугачеву, ведь для него он настоящий преступник, который замахнулся на самое святое для такого русского офицера как Гринев — государственную власть. Счастливо избежав смертной казни, он уезжает из крепости и великодушно прощает Швабрина, ставшего на сторону повстанцев, не таит на него зла и не упивается своей победой.

По доносу злобного и мстительного Швабрина Петр попадет под правительственный арест и объявляется изменником Российского государства. Проявив всю силу и стойкость своего характера Гринев выдерживает все испытания и благодаря усилиям своей невеста Маши, которая просила за него саму императрицу, выходит на свободу и наконец воссоединяется со своей возлюбленной.

Образ и характеристика

Герой показан в повести достаточно бесцветным и невыразительным человеком, личностью, лишенной ярких чувств и красок. Некоторые критики придерживались мнения, что Пушкин создал Гринева таким, чтобы «оттенить» образ и действия Пугачева, который выведен в произведении как мощная, колоритная фигура. В то же время поступки молодого героя при всей невыразительности его характера рисуют того как человека, обладающего смелостью и верностью долгу.

Петр Гринев и Маша
Петр Гринев и Маша

Герой рос в типичной для того времени помещичьей семье. Наукам его учил француз, который выдавал себя за преподавателя, будучи на самом деле парикмахером. Герой в результате такого обучения знал элементарную грамоту, «мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля» и умел немного говорить по-французски. Воспитанием молодого Петра занимались суровый отец и слуга Савельич, которые привили мальчику представления о чести и подобающем молодому дворянину поведении. В таких обстоятельствах происходило формирование характера молодого Гринева.

Отец Петра Гринева наблюдает за его играми
Отец Петра Гринева наблюдает за его играми

Отец героя считает, что для становления личности юноше нужно «потянуть лямку», нюхнуть пороху. С этой целью отец отправляет героя не в Петербург, в гвардию (чего тот ждал с нетерпением), а в Оренбург, откуда Петр и отправляется в пограничную Белогорскую крепость — навстречу суровым испытаниям и нежданной любви. Перипетии судьбы и роман с Машей со временем превращают юного легкомысленного героя в зрелого и ответственного мужчину.

Образ Петра Гринева

Повествование в повести «Капитанская дочка» ведется от имени Петра Андреевича Гринева. Это – молодой человек, 17-18 лет. Он сын дворянина, живущего в Симбирской губернии, отставного премьер-майора. У его отца – Андрея Петровича Гринева глубоко развито чувство дворянской чести и долга перед государством. Своего сына отставной майор записал в Семеновский полк, еще не зная, кто родится у него. Он воспитывал в сыне качества, которыми должен обладать настоящий дворянин – честь, бесстрашие, великодушие.

Петр Андреевич получил домашнее воспитание. Сначала его «образованием» занимался стремяный, крепостной Гриневых, Савельич. Наверняка, он научил Петра разбираться не только в собаках. Русской грамоте обучил Петра Савельич. Проводя с ребенком много времени, он наверняка рассказывал ему военные истории, сказки, оставившие свой след в душе мальчика. Когда мальчику исполнилось 12 лет, ему выписали из Москвы гувернера, не очень утруждавшего себя занятиями с дворянским отроком. Однако восприимчивый ум мальчика получил необходимые знания в области французского, что позволило ему заниматься переводами.

Однажды отец вошел в комнату и увидел, как его чадо «изучает» географию. Превращение географической карты в летающего змея при спящем учителе разгневало старого майора, и гувернер был вытолкан взашей из имения.

Когда Петру Андреевичу исполнилось 17 лет, отец позвал к себе сына и объявил, что отправляет его на службу отечеству. Но вопреки ожиданиям Петруши, его отправили не в столицу, а в дальний Оренбург, граничащий с киргизскими степями. Такая перспектива не очень обрадовала молодого человека.

«– Петруша в Петербург не поедет. Чему научится он, служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон.»

В этих словах Андрея Петровича выражается характер офицера старой закалки – человека решительного, волевого и ответственного, но более того – выражается отношение отца к сыну. Ведь ни для кого не секрет, что все родители стремятся пристроить любимых чад туда, где комфортно, и нужно меньше трудиться. А Андрей Петрович хотел воспитать из сына настоящего мужчину и офицера.

Образ Петра Гринева, созданный Пушкиным в «Капитанской дочке» — это не просто положительный персонаж. В повести показывается его взросление, закалка нравственных качеств и умение преодолевать трудности.

Во время пути Петр Андреевич познакомился с Иваном Ивановичем Зуриным, который воспользовался неопытностью Гринева, впервые выпорхнувшего из отчего дома. Он подпоил молодого человека и обыграл его.

Нельзя сказать, что Петр Андреевич был ветреным и бесшабашным. Просто он еще был молод. И на мир смотрел по-детски невинными глазами. Этот вечер и знакомство с Зуриным послужили для Гринева хорошим уроком. Он больше никогда не увлекался играми и спиртным.

В эпизоде с заячьим тулупом Гринев проявил душевную доброту и великодушие, впоследствии, спасшие ему жизнь.

В Белогорской крепости, куда оренбургский генерал направил его служить, Гринев быстро поладил с обитателями крепости. В отличие от Швабрина, которого здесь многие не уважали, Гринев стал своим человеком в семействе Мироновых. Служба его не утомляла, и он в свободное от занятий время увлекся литературным творчеством.

В истории с дуэлью он проявил если не храбрость (в данном случае это слово просто неуместно), то решимость, стремление постоять за честь девушки, которая ему нравилась.

Свою храбрость он покажет позднее, когда под страхом смерти откажется присягать самозванцу, целовать ему руку. Пугачев оказался тем самым спутником, который помог Гриневу добраться до постоялого двора, и которому Гринев подарил свой заячий тулуп.

Чувство чести и долга перед государством и императрицей, которой принес присягу, честность до конца перед Пугачевым, и не только перед ним, возвышают молодого человека в глазах читателя. Гринев проявит мужество и тогда, когда поедет в Белогорскую вызволять Машу из рук Швабрина. В его пользу говорит и тот факт, что Гринев готов идти на каторгу, чтобы только не вовлекать в разбирательство Машу – дочь капитана Миронова, которую он успел полюбить.

За год, что прослужит Гринев в Оренбургской губернии, год, насыщенный событиями, которые не раз ставили его перед нравственным выбором. А за то время, что он проведет в заключении, он получит нравственную закалку. Этот год сделал из мальчика мужчину.

Экранизации

Образ Петра Гринева не раз находил воплощение на экране. Последняя экранизация «Капитанской дочки» вышла в 2005 году. В анимационном фильме, снятом режиссером Екатериной Михайловой, используются куклы.

Петр Гринев в мультфильме 2005 года
Петр Гринев в мультфильме 2005 года

В 2000 году вышел исторический фильм под названием «Русский бунт» по мотивам этой повести Пушкина. Роль Гринева здесь играет польский актер Матеуш Даменцки, а озвучивает Марат Башаров. Фильм номинирован на премию «Золотой медведь» на Берлинском кинофестивале.

Матеуш Даменцкий в роли Петра Гринева
Матеуш Даменцкий в роли Петра Гринева

Во времена СССР (1958 год) повесть экранизировал режиссер Владимир Каплуновский. В этой версии роль Гринева сыграл Олег Стриженов.

Олег Стриженов в роли Петра Гринева
Олег Стриженов в роли Петра Гринева

«Капитанскую дочку» экранизировали и за границей. Два фильма вышли в Италии – «La figlia del capitano» в 1947 году и «La tempesta» («Буря») в 1958 году. Еще одна лента под названием «Волга в огне» («Volga en flammes») вышла во Франции в 1934 году. Снял ее российский режиссер Виктор Туржанский, который эмигрировал во Францию после революции.

Цитаты

«Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!»

«Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку».

«Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»

«Лучшие и прочнейшие изменения есть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных изменений политических, страшных для человечества».

«Долг наш защищать крепость до последнего издыхания».

1836 год. Пушкин заканчивает работу над «Капитанской дочкой», произведением сложным и глубоким, отмеченным исторической правдой, сильным чувством и виртуозным мастерством.
А начиналось все так. Уже с начала 1830-х годов тема крестьянского восстания становится важной для Пушкина. И летом 1833 года он добивается разрешения на длительную поездку по местам пугачевского восстания. Это путешествие длилось четыре месяца. В Оренбургской губернии были еще живы люди, помнившие Емельяна Пугачева. И вот осенью 1833 года поэт возвращается в столицу с «Историей Пугачева». Этот труд был первым научным исследованием «русского бунта», исследованием смелым, необычным для того времени. Пушкин писал в нем, что «весь черный народ был за Пугачева», а «дворянство было открытым образом на стороне правительства», так как цели и интересы их были слишком «противуположны». Поэт не боялся здесь говорить осмысленную им правду. Но Пушкин задумал создать еще одно произведение, посвященное событиям пугачевского восстания.
Исторический процесс представлялся поэту как бесконечная цепь, где звеньями были люди, а начало и конец ее терялись во времени. История по Пушкину – это поток, протекающий через дом человека, через его личную, частную жизнь. Поэт считал, что в истории человек остается благодаря чувству собственного достоинства, доброте, широте и богатству души, а не орденам и царской благосклонности. История для Пушкина – это не научная абстракция, а живая связь живых людей, в лицах, «в колпаке и халате». Эта живая связь означала преемственность поколений, когда каждый последующий уважает и хранит опыт отцов, приумножает духовные ценности предков. Поэтому и общественный прогресс поэт связывал не с техническими открытиями, а с достижениями культуры, с развитием духовного мира человека. Многие из этих мыслей так или иначе претворились в «Капитанской дочке».
Жанр этого произведения до сих пор вызывает споры. Что это? Повесть? Роман? Историческая хроника? Семейные записки? Это не мемуарная литература – она создается только на основе фактического материала. А здесь многое принадлежит художественному вымыслу. По этой же причине нельзя отнести «Капитанскую дочку» и к семейным запискам, хотя написано произведение в форме семейной хроники. Следовательно, это повесть или исторический роман. Современное литературоведение склоняется к первому. Тем не менее повесть эта содержит исторический материал, написана в форме семейных записок и представляет собой мемуары уже стареющего Гринева. Здесь мы видим, как в самом жанре произведения отразилось пушкинское понимание историзма: важные общественные события поэт изображал через судьбы людей.

Это произведение является литературными записками литературного героя. Такой прием давал возможность автору при воспроизведении картин пугачевской войны не давать прямой оценки ни одной из сторон. Семейные мемуары, которые пишет Гринев, требуют от него говорить лишь то, чему свидетелем быль лишь он сам. Поэтому Пушкин, например, мог не давать психологического портрета императрицы (Гринев ее никогда не видел), и воспроизвести этот образ в духе парадности, присущей тому времени.
Для Пушкина правда – это принцип подачи материала, поэтому он делает своего героя лучшим из дворян. Гриневу свойственны доброта и благородство. Еще предшественник Пушкина, Фонвизин в комедии «Недоросль» устами одного из героев, Стародума, вспоминающего завет отца, говорил: «Имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время».
Гринев именно такой человек. Но это не Пушкин, его взгляды не созвучны пушкинским. Он не все понимает из того, что ему пришлось увидеть. Многое в Пугачеве остается для него закрытым, и здесь поэт как бы «подправляет» суждения Гринева с помощью наблюдений и фактов, которые тот, как добросовестный мемуарист, якобы записывает. Вспомним, например, эпизод с калмыцкой сказкой, когда Пугачев с удивлением смотрит на молодого дворянина. Это удивление говорит о многом. Гринев не понял аллегории Пугачева, но автор помогает читателям: он «заставляет» Гринева увидеть этот недоуменный взгляд «бунтовщика», оставив тем самым место для раздумий над сказкой и нам.
Интересна повесть и в композиционном отношении: каждая глава построена таким образом, что добавляет новый штрих к характеристике героев.
В 1837 году современник поэта историк А.И.Тургенев писал: «Повесть Пушкина «Капитанская дочь» так здесь прославилась, что Барант, не шутя, предлагал автору, при мне, перевести ее на французский <язык> с его помощию, но как он выразит оригинальность этого слога, этой эпохи, этих характеров старорусских и этой девичьей русской прелести – кои набросаны во всей повести? Главная прелесть в рассказе, а рассказ перерассказать на другом языке – трудно. Француз поймет нашего дядьку <…>, такие и у них бывали; но поймет ли верную жену верного коменданта?» (Письмо А. И. Тургенева к К. Я. Булгакову. 9 января 1837 г. – В кн.: Письма Александра Тургенева Булгаковым. М., 1939, с. 204.)

Глава — «Пугачёвщина», эпиграф настраивает на серьёзное повествование: «Вы, молодые ребята, послушайте, / Что мы, старые старики, будем сказывати».

В начале главы автор объясняет причины волнений среди яицких казаков и народов той местности. Губерния была населена народами, недавно признавшими власть российских монархов. Полудикие, не привычные к законам, они часто бунтовали. Среди казаков, которые должны были следить за порядком, не было дисциплины и подчинения. Жёсткие меры генерала Таунберга вызвали казачий бунт.

В Белогоскую крепость доставлено письмо о взятии ближних крепостей Емельяном Пугачёвым, взявшим себе имя покойного императора Петра III. В крепости идёт подготовка к штурму: провели совещание, почистили пушку, набитую мусором. Автор показывает, что крепость почти не защищена. Вызывают улыбку и конспиративные меры Ивана Кузьмича, пытающегося оставить Василису Егоровну в неведении о грозящей опасности.

Центральное место главы — допрос башкирца — показывает жестокость нравов того времени. Пытки считались необходимыми в допросах. Повествователь Гринёв выражает авторскую точку зрения: «…лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений».