Гностика в философии

Исторические гностики, современники первоначального христианства, просуществовали недолго. Тем не менее влияние их оказалось несоизмеримо огромным — мы обнаружим его и у мистиков Средневековья, западного и византийского, и в каббале, и в неортодоксальном исламе, и в европейском романтизме, и в религиозно-философском возрождении нашего Серебряного века. В своем высшем выражении гностицизм выглядит самозабвенным и отчаянным порывом богоискателя-одиночки, одаренного не только религиозно, но и художественно. В низшем — пестрой, горячечной и не всегда человечной эзотерической мешаниной

справка

Гностики — адепты околохристианских учений I–II веков, объединенных представлением о резком дуализме мироздания (противоборстве духовного и материального начал) и негативным отношением к видимой Вселенной, которая мыслилась созданием не Бога, а враждебного человеку демонического существа. Доктрины, которые гностицизм преподносил как высшее Знание (греч. gnosis), комбинировали произвольно взятые элементы христианства с заимствованиями из восточных религий и с влияниями античной философии.

Удивительное дело: обычно так называемые «классические» ереси — это то, о чем последние лет пятьсот знают все и всегда. Вспоминают, полемизируют, уподобляют им что-то из современных религиозных явлений. Гностицизм — он другой. Совершенно не волновали гностики как таковые, допустим, Лютера и его современников (даром что отдельные гностические доктрины некоторые из них вполне активно обсуждали). Только начиная с XIX века (и в особенности после научных открытий ХХ века вроде папирусной библиотеки Наг-Хаммади) о гностицизме как великом соблазне раннего христианства заговорили во весь голос: вдруг стало понятно, насколько это было изощренное и большое движение, насколько его обворожительность тревожила не только апологетов II века, но даже и самого апостола Павла многим раньше.

Отчасти дело в том, что гностицизм очень интимно связан со своей эпохой: это, без сомнения, самое красочное выражение духа того времени, когда ясное греческое и тем более римское постижение того, как устроен мир, на глазах начинало распадаться. Немного древнеегипетской мудрости, препарированной александрийскими учеными, немного неоплатонических мыслей, немного неопифагорейства, немного симпатий к экзотическим ближневосточным культам, немного — как знать? — буддизма, зороастризма и даже индуизма — и, сверх того, очень понятное чувство растерянности от того, что привычная средиземноморская ойкумена неуловимо меняется. Изменчив и сам гностицизм: то, что нам сообщают источники об учениях легендарного Симона Волхва (I век) или ересиархах следующих двух столетий — Кердоне, Саторниле, Маркионе, Василиде, Валентине — не всегда достоверно и вдобавок чаще создает картину символистской поэмы, нежели отчетливого символа веры.

Уильям Блейк. «Сон Иакова», 1805

Фото: British Museum, London

Гностическая гемма-амулет с изображением Абраксаса — низшего космического божества, II в

Фото: Bequest of Maxwell Sommerville, 1904; Penn Museum

Гравюры из книги «Тайные фигуры розенкрейцеров», 1785

Фото: wikipedia.org

Подробности этой поэмы и вероучительные выводы, которые при этом делались, немыслимо разнообразны, но кое-что общее в этих учениях красноречивым образом присутствует. Совершенного (или частично поврежденного, ладно уж) космоса, созданного благим Творцом, не существует. Есть безвидное Первоначало, оно же Бездна, оно же Пучина, оно же Молчание, содержащее в себе все потенции бытия, но немое, темное, замкнутое, неприступное. Сознавая само себя, оно производит еще две высших «эманации», истечения — например, Ум и Помышление. Эта чета производит следующие — скажем, Логос и Жизнь, а те уж порождают Человека и Церковь и так далее. В любом случае речь о вечных бестелесных сущностях-эонах, божественность которых, правда, слабеет по мере удаления от Единого, но все равно вне этой совокупности эманаций — Плеромы («полноты») — жизни и бытия нет.

цитата

«Здесь выходит немалая трагедия, ибо каждый из них по своей фантазии, один так, другой иначе, с важностью объясняет, от какой страсти, из какой стихии получила происхождение какая-либо сущность. Такие учения не похожи на то, о котором Господь наш сказал: «даром получили, даром давайте» (Мф. 10:8): это, напротив, таинства странные, чудовищные и глубокие…»

(Ириней Лионский, «Против ересей», I, 4, 3)

Точнее, не было, пока последний из эонов, Премудрость-София (или порождение Софии — София-Ахамот), не испортил общую гармонию страстным желанием постичь Первоединого вне своей меры. Равновесие разрушилось, и несчастная София ниспала в небытие, где от ее страдания и ее слез возникла материя. А потом, оплодотворенная этой низшей и безбожной жизнью, София произвела странное существо — Иалдабаофа (как называли его многие гностические секты), демиурга, создавшего видимый мир. Падшая София, душа этого мира, хочет освободиться от уз материи и вернуться к божественной Полноте, но злой демиург препятствует ей: именно он поработил человечество, говоря с ним от лица бога Ветхого Завета.

София тем не менее смогла передать человечеству духовные («психические») частицы, которые должны собраться и возвратиться к наднебесному бытию. Эту тайну и сообщил людям человек Иисус, отражение вечного Логоса. Люди плотские («гилики») — те обречены, люди душевные («пневматики») небезнадежны, но слишком порабощены земными представлениями о праведности, а вот люди духовные («психики») — они в конце концов спасутся, вернув Софии ее единение с Плеромой.

Но только для этого нужно было особое «знание», «ведение», пресловутый гнозис. И это была совсем не «благая весть» первоначального христианства и не сумма добрых оснований человеческого общежития — возлюби ближнего, помоги страждущему. Нет, тут было много тайн, много страхов, много изысканных словес, много мистериальности, синкретизма, магических практик со всяким там изучением имен планетарных духов, что особенно пугало и отталкивало христианскую ортодоксию. Но главное — много пока еще редкого для античной психологии лихорадочного самосозерцания, личного экстатического порыва. И людей, которые этому порыву поддавались, было много, очень много. Если окружающий мир становится все сложнее и непонятнее, то как не поддаться учению, которое, с одной стороны, вроде бы и ново до непримиримости, а с другой стороны, исподволь примиряет в себе успокоительное множество всего — какие-то древние чужестранные учения, веру почтенных философов, секреты Элевсина. И вдобавок, в отличие от этих галилеян с их простодушием, разворачивает перед адептом удивительные по суггестивности картины. Не мир идей, а одушевленная Плерома. Не неизбывная мучительность земного существования, а чары зловещего Иалдабаофа. Не какое-то там отвлеченное «вся тварь совокупно стенает», а слезы плененной Софии.

Ересиологи II–III веков много писали о том, что по крайней мере отдельные гностические секты вдаются в абсолютный либертинаж — и даже приводили возможные обоснования для этого. Если материя и весь вещественный мир — зло, то ничего хорошего нет ни в повелении благочестиво «плодиться и размножаться», ни в нравственных нормах этого мира вообще. А значит, материю надо осмеять и унизить, предаваясь самому похабному распутству и воспевая Каина, содомлян и Искариота как борцов не против извечного вселенского закона, но против капризов демиурга, злобного и ограниченного. Это гипнотизирует, и не один фрустрированный кабинетный ум впоследствии пленялся представлением о том, что «окунуться в освежающие волны разврата» — это не только тонкое богоборчество, но еще и возвышенный акт войны против недоброго миродержца.

«Эон, Эон, Плэрома,
Плэрома — Полнота,
До домного до дома,
До тронного до трона,
До звона, громозвона
Ширяй, души душа!
Сила! Сила! Сила!»

(Михаил Кузмин, «Базилид» из цикла «София», 1917–1918)

Беда, однако, в том, что обвинение в нечестии и имморализме — довольно ходовая монета.

В том же подозревали многих еретиков высокого Средневековья, однако ведь и первых христиан облыжно винили в том, что они на своих собраниях отчаянно блудят и пьют кровь невинных младенцев. Что гностики скептически относились, допустим, к институту брака — это очевидно, но в массе для них, скорее всего, держаться сурового аскетизма было естественней, нежели пускаться во все содомские тяжкие. И все равно доброй совести здесь трудно не ощутить известную амбивалентность — и не очень уютную.

Конечно, гностицизм поразительно декоративен — даже нет, попросту дивно красив. Как поэзия, как вдохновенное метафизическое «фэнтези», как художественная проповедь индивидуализма, как декаданс гибнущего античного эона. Он впервые попытался привить христианству могучую дозу эзотеричности и мистицизма — и нельзя сказать, что не преуспел в этом: всякая радикальная христианская мистика хоть в чем-то, да напоминает о том древнем соблазне. Будь то апофатика (то есть описание Божества не положительное, а отрицательное — через перечисление того, чем оно заведомо не является), или ощущение того, что самое великое происходит вовсе не в братской общине, а в моем приватном сознании, или субъективная таинственность частного религиозного опыта, которая ведь много у кого приметна, хоть у немецких пиетистов, хоть у афонских исихастов. Очень редко бывает, что умозрения 1800-летней давности читаются не как некий интеллектуальный конструкт, для мало-мальского понимания которого еще и контекст надо хорошо знать, но как прямо-таки литература — ну вот Василиду, Валентину и прочим это удалось. И порукой тому огромный корпус гораздо более недавних произведений и философии, и словесности, буквально зачарованных теми или иными гностическими интуициями: Владимир Соловьев, Михаил Кузмин, Вячеслав Иванов, о. Сергий Булгаков. А еще Бердяев, а еще Юнг, а еще Борхес.

Но все это и красиво именно как изысканный духовный досуг, а не как сила, которая может повелевать народами и сословиями и одушевлять житейское человеческое существование. Мы очень мало знаем о социологии того, позднеантичного гностицизма, зато хорошо представляем себе, как эзотерика живет в обществе позднего Нового времени, а равно и Новейшего. Тут даже необязательно вспоминать «Аненербе» и прочие нордические радости: теософские салоны начала ХХ века и недавний нью-эйдж, когда более безобидный, а когда и менее, одинаково хороши густым налетом пошлости. Поза обладателя Тайного Знания (которое скрывают хоть земные власти, хоть рептилоиды с планеты Нибиру, хоть Иалдабаоф) требует огромного личного артистизма — в противном случае она нередко делает людей космически смешными.

ГНОСТИЦИЗМ – термин, введенный в 17 в. кембриджским платоником Г.Мором как производное от γνωστικός (знающий) для обозначения некоторых раннехристианских ересей. Этим термином новоевропейская наука обозначает комплекс религиозных течений первых веков н.э., в которых особую роль играла категория гносиса (γνω̄σις) – открытого спасителем (или спасителями) и сохраняемого эзотерической традицией тайного знания о Боге, мире и подлинной духовной природе человека; обладание подобным знанием (удостоиться которого могли лишь избранные) открывало путь к спасению. До конца 18 в. гностические учения были известны только из сочинений ересеологов – христианских авторов, занимавшихся систематическим опровержением ересей, и из антигностического трактата Плотина (II, 9). Наибольшее значение имеют сведения Климента Александрийского, Иринея Лионского, Ипполита Римского, а также Тертуллиана, Епифания Кипрского, Феодорита Кирского и др. В 18–19 вв. в Египте было обнаружено несколько гностических сочинений в коптском переводе («Пистис София», «Книги Иету», «Мудрость Иисуса Христа»). В 1945 в Египте близ местечка Наг-Хаммади (древний Хенобоскион) была найдена гностическая библиотека, включающая 52 сочинения в переводе на коптский язык – они относятся к различным гностическим течениям (среди них – «Евангелие Фомы», «Евангелие Филиппа», «Евангелие Истины», «Толкование о душе», «Трехчастный трактат» и др.).

Генезис гностических идей, происхождение гностических сект, их взаимоотношения с церковным христианством, иудаизмом, различными языческими культами – проблемы, до сих пор не имеющие окончательного решения. В гностицизме видели результат «острой эллинизации христианства» (А.Гарнак), т.е. влияние греческой философии и мифологии, «ориентализацию» христианства (школа истории религии), особую религию, выступавшую основным соперником христианства во 2 в. (Г.Йонас и др.) и т.д. Христианские авторы считали гностиков еретиками-христианами, однако ряд гностических текстов из Наг-Хаммади не обнаруживает никаких следов христианского влияния. Вместе с тем все известные нам гностические учения относятся ко времени после рождения христианства, с которым так или иначе связано большинство из них, и большая часть сохранившихся гностических текстов в той или иной степени является интерпретацией христианского или еврейского Писания. Общим свойством гностических учений является их синкретический характер.

Расцвет гностических систем приходится на 2 в. Известны различные гностические секты: офиты, барбелогностики, карпократиане и др. Известны и многие имена учителей, творцов систем: Симон Маг («отец всех ересей»), Маркион, Феодот, Марк, Менандр, Саторнил, Карпократ, Валентин, Василид и др. Многие гностические учения восходят к схеме, которую можно назвать архетипическим прамифом гностиков, лежащим в основе разнообразных гностических тео- и космогоний. Особенно ярко он изложен в «Апокрифе Иоанна», созданном, возможно, в школе Валентина и входящем в собрание Наг-Хаммади. В этом мифологическом повествовании (а таково большинство гностических текстов) содержатся ответы на важнейшие вопросы, волновавшие гностиков: «Кем мы были? Кем стали? Где мы были? Куда заброшены? Куда стремимся? Как освобождаемся? Что такое рождение? Что возрождение?» (Климент Александрийский. «Извлечения из Феодота», 78, 2).

В ответах на эти вопросы проявляется отрицательное отношение гностиков к существующему миру и его демиургу (обычно он отождествляется с Богом Ветхого Завета), которому противопоставлен истинный Бог и Отец, Непознаваемый Бог. Этот Бог порождает Плерому – полноту духовности, состоящую из соединенных попарно эонов (духовных сущностей), образующих иерархию. Последний из эонов, имеющий женскую природу (в разных текстах он именуется Пистис София, София Ахамот или София Пруникос), впадает в грех гордыни и желает уподобиться Богу-творцу. София порождает нелепое и уродливое существо и, ужаснувшись его облику, «выталкивает» своего отпрыска за пределы Плеромы. Сыну Софии (во многих текстах именуемому Иалдабаофом) присуще незнание (ἀγνωσία) – начало, противоположное гносису; он воображает себя единственным Богом и приступает к творению мира, столь же несовершенного, как и он сам. Этим миром демиург правит вместе с архонтами («правителями»), которых он сотворил. Но в сотворение человека вмешиваются силы Плеромы, и Первочеловек (Адам) получает частицу подлинной Божественной субстанции, которая от него переходит к потомству. Человек поэтому является чужеземцем в этом мире; он испытывает непереносимые мучения от пребывания в нем. Подлинная родина человека не мир, а Плерома, для которой он должен быть спасен. Оригинальным вариантом гностического прамифа является учение Валентина. В учении Василида разрабатывается монистический вариант гностицизма.

Содержание гносиса, тайного знания, как раз и есть осознание человеком своей божественности, и обретение гносиса само по себе спасительно. Образцом такого самопознания и освобождения от всего мирского и телесного является Христос.

Понятие гносиса, понимаемого как истинное богопознание, занимает значительное место в учениях таких христианских богословов, как Климент Александрийский, Ориген, Евагрий Понтийский и др. В то же время гносис – важнейшее понятие в таких типологически близких гностицизму религиозных движениях, как герметизм и религия мандеев.

Гностицизм как религиозно-философское течение исчезает к 5 в., но его идеи легли в основу манихейства (возникшего в 3 в.) и многих средневековых ересей (павликиане, богомилы, катары). Гностические мотивы встречаются и в ряде разнообразных религиозно-философских учений Нового времени (розенкрейцерство, теософия, антропософия, софиология и т.д.).

1. Haardt R. Die Gnosis: Wesen und Zeugnisse. Salzburg, 1967;

2. Koptish-gnostische Schriften, Bd 1, 4 Aufl. В., 1981;

3. The Nag Hammadi Library in English, 4 ed. Leiden – N. Y. – Köln, 1996;

4. Апокрифы древних христиан: исследования, тексты, комментарии. М., 1989;

5. Пистис София (41–62), пер. М.К.Трофимовой. – В кн.: Знание за пределами науки: мистицизм, герметизм, астрология, алхимия, магия в интеллектуальных традициях 1–14 веков. М., 1996, с. 37–47.

Литература:

1. Поснов М.Э. Гностицизм второго века и победа христианской религии над ним. К., 1917;

2. Ионас Г. Гностицизм. СПб., 1998;

3. Трофимова М.К. Историко-философские вопросы гностицизма (Наг-Хаммади, II, соч. 2, 3, 6, 7). М., 1979;

4. Сидоров А.И. Проблема гностицизма и синкретизм позднеантичной культуры в историографии. – В кн.: Актуальные проблемы классической филологии, вып. 1. М., 1982, с. 91–148;

5. Шабуров Н.В. Человек и мир в гностических учениях. – В кн.: Эллинистическая философия: современные проблемы и дискуссии. М., 1986, с. 84–103;

6. Хосроев А.Л. Из истории раннего христианства в Египте: на материале коптской библиотеки из Наг-Хаммади. М., 1997;

7. Bousset W. Hauptprobleme der Gnosis. Gött., 1907;

8. Leisegang H. Die Gnosis. Lpz., 1924;

9. Quispel G. Gnosis als Weltreligion. Ζ., 1951;

10. Grant R.M. Gnosticism and Early Christianity. Ν. Υ., 1966;

11. Gnosis und Gnostizismus, hrsg. К.Rudolph. Darmstadt, 1975;

Гностические функции психики выполняют осведомительную роль в процессах естественного контакта человека с внешним миром. Они доставляют информацию конкретно-чувственного свойства об объектах взаимодействия, которая оформляется в психических образах.

Гностические функции под влиянием сознательной регуляции трансформируются в познавательную деятельность, где задача получения знаний становится главным (доминирующим) мотивом психической активности человека. Знания являются продуктом гностических функций психической деятельности человека и составляют интеллектуальный потенциал человека, трансформируясь в качества ума — важнейший компонент структуры личности.

Посредством гностических функций человек ассимилирует потоки психофизических воздействий внешнего мира во внутренние психические процессы (ощущения, восприятие, память), перерабатывает эти воздействия в сведения (представления) о физических свойствах объектов, оперирует с ними в своем сознании, совершая тем самым процессы мышления и воображения. В результате человек получает ситуативные и перспективные сведения об объектах и среде своего обитания, предвидит возможные последствия своего взаимодействия, планирует свои действия, поступки и деятельность, вырабатывает представление о мире.