Горский Москва и орда

Ярлык Великого Хана

Часть перваяКняжич Василий

Глава 1

В хоромах Пантелеймона Мстиславича, великого князя земли Карачевской, царят растерянность и уныние.

В просторной, но низкой горнице, смежной с опочивальней князя, жарко и душно. Сквозь слюду невысоких окон заходящее июльское солнце льет рассеянный свет на стоящие у стен резные дубовые лари и червонит бороды троих бояр, понуро сидящих на скамье, у двери в опочивальню.

Воевода Семен Никитич Алтухов – средних лет дородный мужчина с белесым от времени шрамом, пересекающим левую щеку, – ходит из угла в угол по домотканому ковру, застилающему весь пол горницы. Из открытых дверей крестовой палаты доносится тихий, временами усиливающийся женский плач.

Тому не минуло и часа, как с брянских рубежей прискакал вестник с худыми вестями. Выслушав его, престарелый князь Пантелеймон Мстиславич сильно разволновался, открыл было рот, чтобы отдать нужные распоряжения, но голос у него перехватило, и, качнувшись, он повалился на пол, средь горницы, где стоял. Лицо его побагровело, глаза ушли под лоб, из горла вырывался протяжный, мучительный хрип. Перепуганные бояре и слуги, подняв, перенесли его в опочивальню, и постельничий Тишка кинулся искать знахаря-ведуна Ипата, который на все княжество славился умением заговаривать кровь и врачевать болезни. На счастье, Ипат оказался дома и пришел тотчас. Вот уже с полчаса он находился в опочивальне князя, удалив оттуда всех, кроме помогавшего ему Тишки.

– Экую беду послал Господь, – негромко промолвил тучный боярин Опухтин, сидевший ближе всех к двери. – Не выдюжит князь. Однова уже было ему такое, годов тому пять, после блинов. И тогда еле выходили. Ну а ноне стар стал и немочен, эдакую хворь не пересилит…

– Не каркай, боярин, – приостанавливаясь, сказал воевода Алтухов, – князь наш крепок еще, а Бог милостив… Ну что, Тишка? – быстро обратился он к постельничему, который показался в эту минуту на пороге опочивальни.

– Ипат князю жилу отворил, почитай, с полковша крови выпустил, – вполголоса поведал Тишка, прикрывая за собой дверь, – а в сей час над тем ковшом чегось нашептывает и коренья туды крошит.

– Ну а князь как?

– Князь-батюшка враз хрипеть перестал, очьми водит и, видать, чегось молвить хочет, да голосу нет. А как дальше будет, баит Ипат, – на то воля Божья.

– За попом бы послать, – крестя длинную седую бороду, промолвил сидевший поодаль боярин Тютин.

– Отец Аверкий тута уже, в крестовой палате, с княжной да с Аришей о здравии князя молятся, – отозвался боярин Шестак. – А за княжичем послано ль?

– Оно-то послано, да где его теперь сыщешь? Почитай, с утра поскакал со своим Никишкой лисиц травить.

– То всем ведомо, каких лисиц он травит, – зло ухмыльнулся в рыжую бороду боярин Шестак. – По всему Карачеву лисенята с его обличьем бегают!

– Ты помолчал бы, боярин, – не глядя на него, хмуро промолвил Алтухов, – а то сам знаешь, какой у княжича с вами разговор. За то и плетете на него невесть что.

– Да я что? Знамо дело, молодость. Кто в таких годах Богу не грешен? Я это токмо к тому, что ежели надобно Василея Пантелеича борзо сыскать, так послали бы кого в Заречную слободу, до Кашаевой усадьбы.

В этот момент входная дверь с шумом распахнулась, и в горницу стремительно вошел высокий и ладный молодец в охотничьих сапогах и в сером, расшитом черными шнурами кафтане. На тонком серебряном поясе его, спереди висел небольшой, богато изукрашенный черкесский кинжал. От всей фигуры вошедшего веяло силой и удалью. Красивое лицо его, обрамленное темно-каштановой бородкой, было бледно и взволнованно.

– Что с батюшкой? Сказывайте! – быстро спросил он, большими карими глазами окидывая присутствующих, которые не торопясь встали при его появлении и степенно склонили головы в поклонах.

– Плох князь Пантелей Мстиславич, – ответил воевода Алтухов, – видать, причинился ему мозговой удар. Но приспел Ипат и кровь ему пустил немедля. Бог милостив, авось обойдется.

– С чего ж то родителю содеялось?

– Гонец с худыми вестями прибыл. Опять люди брянского князя Глеба Святославича наши села пожгли и полон угнали. Ну, услыхавши такое, князь-то и растревожился.

– А где тот вестник?

– Во дворе дожидается, княжич. Ничего родитель твой и приказать не успел.

– Добро, Семен Никитич, пришлешь его ко мне сей же час, – распорядился княжич Василий, открывая дверь в опочивальню.

Войдя, он увидел грузное тело отца, лежащее под образами, на широкой лавке, покрытой узорчатыми коврами. В центре божницы, перед большим, потемневшим от времени образом архангела Михаила – драгоценнейшей реликвией, которую карачевские князья унаследовали от славного предка своего, святого Михаила, великого князя Черниговского, – теплилась лампада из венецианского стекла, оправленная золотом. Немигающий свет ее слабо освещал седую бороду князя и бледное лицо его с широко открытыми глазами, смотревшими теперь прямо на сына.

– Батюшка, что это с тобой приключилось? – участливо спросил Василий, опускаясь перед лавкой на колени и прижимаясь губами к безжизненно свесившейся руке отца.

Лицо больного исказилось жалкой гримасой. Видно было, что он силится что-то сказать, но голос ему не повиновался, и с губ, как бы с трудом отлипая от них, сползали в тишину комнаты лишь тягучие, ничего, кроме страдания, не выражающие звуки.

– Не труди себя, княже, – промолвил, приближаясь к постели, Ипат, которого Василий сразу и не приметил. – Хвала Господу, смерть стороною прошла. Теперь токмо дай себе роздых да покой и не печалуйся: невдолге говорить будешь лучше прежнего.

Василий при этих словах быстро поднял голову и глянул на знахаря.

– Истину рек? Жив будет батюшка?

– Господь велик! Не один годок поживет еще наш пресветлый князь, родитель твой. Вовремя меня отыскал ваш слуга.

Лицо Василия осветилось радостью. Поднявшись на ноги, он сунул руку в карман кафтана, но там оказалось лишь несколько мелких серебряных монет. Оглянувшись по сторонам, он взял стоящий на подоконнике серебряный кубок, покрытый узорчатой резьбой, всыпал в него деньги и протянул знахарю.

– Ну, спаси тебя Бог, Ипат. А я навеки должник твой за батюшку! – с чувством промолвил он.

– Благодарствую, княжич. Рад служить славному роду вашему.

Василий снова взглянул на отца. Лицо его приняло теперь более спокойное выражение, но все же глаза, казалось, настойчиво требовали чего-то.

– Почивай, батюшка, набирайся сил, – сказал Василий, – а я сей же час велю отцу Аверкию во здравие твое молебен отслужить да сам допрошу давешнего вестника. И не мешкая поведу отряд по следам тех окаянных брянцев. Коли не успели они уйти за Десну, даст Бог, отобью наших людишек. А ежели с тем припоздаю, – перейду ночью реку и Глебкиных смердов в полон угоню!

При этих словах лицо старика выразило полное удовлетворение. Казалось, именно это он и желал сказать сыну. Он закрыл глаза и задышал ровнее. Перекрестившись на лик архангела и кивнув Ипату, Василий на цыпочках вышел из опочивальни и тихонько прикрыл за собою дверь. В передней горнице теперь еще прибавилось народа.

– Слава Христу, лучше родителю, – ответил он на обращенные к нему со всех сторон вопросительные взгляды. – Ипат говорит, жив и здоров будет. Пусть протопоп во здравие князя немедля молебен готовит. А ты, Семен Никитич, – обратился он к воеводе, – давай мне вестника.

– Тутка он, княжич, давно тебя дожидает.

От стены отделился и отвесил Василию земной поклон невысокий, но крепко сбитый крестьянский парень в лаптях, холщовых портах и изорванной в клочья рубахе. В русых курчавых волосах его запеклась кровь, на щеке виднелся припухший багровый рубец.

– Сказывай! – окинув его взглядом, приказал княжич.

– С села Клинкова мы, что по тую сторону Ревны, поприщ сорок отселя будет, – начал парень. – Ну, вот, вышли мы утресь на косовицу, а они, значит, брянцы-то, из лесу-то и налети! И давай, значит, нас имать и вязать! Мужиков и баб, всех повязали. Ну, кой-кто все же утек. Налетели они, стало быть, опосля на село, а там уже людишки упреждены были, – все в лес схоронились, одни старики пооставались. Ну, со зла они возьми да и подпали село…

– Погоди, – прервал его Василий. – Сколько же их было, брянцев-то?

– Да, почитай, сотни две конных.

– А вел их кто, тебе ведомо?

– Ведомо, пресветлый княжич! Вел их самолично дружок княжий, воевода Голофеев.

– Ну, добро, дальше сказывай!

– Ну, погнали нас, значит, в лес. По пути высмотрел я местечко и стрибанул было в заросли, но только достал меня один вой плетью по рылу и привязал ремнем к своему седлу. Чуток не доходя Ревны, загнали нас всех на полянку, тут оставил воевода четырех караульных, а все прочее воинство повел грабить село Бугры, что оттель поприщ с пяток. Ну а караульные наши всему полону велели сесть в кучу посредь поляны, коней своих, всех вместе, привязали к дереву, а сами сели в холодке закусывать и брагу пить. Ну а я, значит, до одного из коней остался пристромленный. Только помалу я свои путы о стремя перетер, у трех коней неприметно отпустил подпруги, а четвертого, какой получше, отвязал, сиганул на него да и махнул в лес! Караульные крик подняли, но только покеда они коней своих заседлали, я уже далече утек. Лес энтот я знаю как свой двор, меня в ем не словишь! Ну и пригнал, значит, сюды…

– Молодец, парень! Как звать-то тебя?

– Лаврушкой звать, пресветлый княжич.

– Добро, Лаврушка, ступай отдохни. Иванец, – обратился княжич к одному из слуг, – отведи парня в людскую, прикажи там его накормить и напоить да выдать ему новые порты и рубаху!

Однако Лаврушка уходить не спешил и, переминаясь с ноги на ногу, просительно посматривал на княжича.

– Ну, чего еще хочешь? – приветливо спросил Василий.

– Дозволь, пресветлый княжич, послужить тебе! Повели взять меня в твою дружину. Живота не жалеючи буду за тебя биться, с кем укажешь. Конь у меня есть теперь ладный, с седлом и со всею справой.

– А семья твоя что скажет? Аль у вас и без тебя работников достает?

– Никого у меня нету, княжич: с малых годов сирота я. Господа ради у чужих людей возрос.

– Ладно, – с минуту подумав и оценивая парня взглядом, сказал Василий. – Коли так, оставайся, мне ратные люди нужны. Токмо не мысли, что будешь ты биться за меня либо за князя, родителя моего. Нам того не надобно, а вот рубежи свои мы блюдем крепко и будем биться за то, чтобы люди на землях наших могли спокойно пахать и косить и чтобы не угонял их в неволю ни злой сосед, ни поганый татарин. Ну, ступай теперь с Богом!

– Спаси тя Христос за милость твою, пресветлый княжич! А уж я послужу тебе верно, – кланяясь в землю, промолвил просиявший Лаврушка и, неловко повернувшись, направился к двери.

– Погоди, – остановил его Василий. – Сумеешь ты ночью вывести нас через лес, прямыми тропами, на след Голофеевой шайки?

– Вестимо, сумею, княжич! Они с полоном да с награбленным добром за один день на брянскую сторону нипочем не уйдут. Заночуют в лесу, и завтре мы их, как Бог свят, настигнем!

– Ну, ин ладно. Ступай подкрепись и отдохни, невдолге и выступим.

– Допрежь чем выступать, пристало бы тебе, Василей Пантелеич, с нами вместях думу подумать, – сказал боярин Опухтин, когда за Лаврушкой закрылась дверь горницы. – Досе наша беда не столь и велика: ну, угнали у нас с полста смердов. Может, еще по-доброму и в обрат их вызволим. А налетишь ты сейчас да посекешь вгорячах брянцев, – гляди, они на нас и большой войною пойдут.

– Когда это Глеб Святославич что-нибудь добром отдавал? Не дело говоришь ты, боярин. После мора людишек у нас вовсе мало осталось, что же, будем теперь глядеть, как последних угоняют?

– Людишки, то еще куда ни шло… А вот не навлек бы ты беды и на всех нас. Потому и говорю: надобно наперед думу подумать.

– Я и сам разумею, что делать, – резко ответил Василий, – и куда ты гнешь, мне тоже вдомек. Ежели бы погромили боярскую вотчину, ты бы первый закричал: бей и жги всякого! А до вольных людишек вам, боярам, нужды нет. Пускай, мол, пропадают сироты, только бы брянского князя не изобидеть, а то, чего доброго, осерчает он и под одну стать со смердами бояр карачевских учнет громить. Вот она, ваша думка, бояре!

– Молод ты еще, княжич, – выступил вперед боярин Шестак, – а речей таких мы ни от родителя твоего, ни от деда не слыхивали! Боярскую честь на Руси спокон веку все князья блюли. Ну а тебе, видать, смерды ближе, нежели боярство родовитое, – язвительно добавил он.

Лицо Василия вспыхнуло гневом, но он сдержался и, лишь сощурившись на тщедушного Шестака, надменно ответил:

– Ну, для меня, чей род от века княжит над Русью, ты, боярин, по родовитости недалеко ушел от любого смерда. Ты вот маленьких людей хулишь и не видишь того, что на смерде да на ратном человеке вся земля наша держится. Они ее и кормят и от ворогов боронят – вот потому всякий разумный князь должен им быть отцом и заступником. А вы, «родовитые», только о себе печалуетесь да под себя норовите подгрести все, что зацепить можно: и княжево, и смердово!

– Срамные слова говоришь ты, Василей Пантелеич, – наливаясь темною кровью, зашипел боярин Шестак, – и кабы не был в сей час недужен твой батюшка…

– Ты, Иван Андреич, моего батюшку сюда не приплетай, – повысил голос Василий, – за свои слова я сам умею ответ держать! А ты лучше бы помыслил о себе да о том, чтобы не пришлось нам спасать тебя от твоих же кабальных смердов. Мне ведомо, что деется в твоей вотчине, которую, к слову сказать, изрядно округлил ты не вельми чистыми путями.

– В вотчине моей я господин, мой в ней и закон! – задыхаясь, прохрипел Шестак. – А тебе, княжич…

– Помолчи, боярин, хватит! – крикнул Василий. – Я свое сказал, а коли тебе неймется, тогда дай срок, – я тебе рога обломаю! Кончена дума, бояре, прошу всех в крестовую, на молебен! А ты останься, Семен Никитич, с тобою есть еще разговор.

Бояре, негодующе бормоча и утирая платками вспотевшие лысины, направились в крестовую палату, откуда уже тянуло пряным запахом ладана и слышались возгласы протопопа Аверкия. Вскоре в горнице остались только княжич и воевода.

– Слыхал, Семен Никитич, – спросил Василий, когда последняя боярская спина исчезла за дверью, – сколь хочется им меня в свою веру обратить? Пусть пождут, я им еще покажу, кто здесь хозяин!

– Не тронь ты их лучше, Василей Пантелеич, – угрюмо промолвил Алтухов. – Того зла, что они на Руси сеют, ты один николи не выведешь, а сила у них большая. С ними свяжешься – не будет тебе спокойной жизни.

– Страшен сон, да милостив Бог, – беспечно ответил Василий. – Ну, да не о том сейчас речь. Я так смекаю, что Лаврушка правду сказал: брянцы со всем полоном в наших лесах заночуют. Прямо на Брянск они от Бугров не пойдут: Пашка Голофеев не дурак и разумеет, что на этом пути мы их легко перехватить можем. Скорее всего пойдут они правым берегом Ревны и, не доходя Десны, лесом срежут к переправе у Свенского монастыря. Ты как мыслишь?

– Мыслю, как и ты: больше им переправиться негде. От Бугров туда поприщ пятьдесят, – до ночи они с полоном и половины того не пройдут. Стало быть, настигнуть их не столь трудно.

– Добро! Как месяц взойдет, так и выступим. Бери две сотни воев да скажи, чтобы хорошо подкормили коней: пойдем быстро и налегке. Лаврушке дашь саблю либо копье, что пожелает. А все прочее он завтра сам добудет, – видать, парень не промах. Ну, так с Богом!

– Иду, княжич. Все будет исполнено.

* * *

Боярин Шестак с трудом дождался окончания молебна. Он, по привычке, истово крестился и клал поклоны, как и все, но смысл происходящего и возгласы протопопа проходили мимо его сознания. В груди его кипели гнев и возмущение. Дерзости княжича давно были боярину не в диковинку, но сегодня он был задет особенно чувствительно: род его и впрямь был не слишком знатен, а небольшую вотчину, унаследованную от отца, он увеличил во много раз, пользуясь всякими средствами. Были среди них и такие, о которых боярин сам не любил вспоминать и уж совсем не терпел, когда на них намекали другие.

По окончании молебна он нарочно задержался в крестовой палате, вступивши в долгую беседу с отцом Аверкием, а когда все разошлись, вышел в горницу и приоткрыл дверь в княжью опочивальню.

Старый князь неподвижно лежал под божницей, глаза его были закрыты, грудь дышала ровно. Казалось, он мирно спит. На широком ларе у окна, подстелив овчину, спал постельничий Тишка. Знахарь сидел у изголовья княжьей постели и поднял голову на скрип открывшейся двери.

– А ну, выдь сюда, Ипат, – поманил его в горницу боярин. – Хочу распытать тебя о здравии князя, – сказал он, отводя ведуна к дальнему окну. – Сказывай, будет он жив?

– Сегодня смерть мимо прошла, – уклончиво ответил Ипат, – а когда возвернется за князем, о том лишь Бог ведает. Может, завтра, а может, допрежь того и всех нас посетит.

– Ты не виляй языком, колдун! Сказывай правду!

– Не гневайся, боярин. Сам ведаешь, бывает правда, за которую и батогов получить недолго.

– Коли правду скажешь, меня не бойся, а бойся, коли солжешь: за тобою я тоже кое-что знаю. Сказывай как на духу: выживет князь?

– В эти дни не умрет, но недолго протянет, – подумавши, ответил Ипат. – Жизнь его теперь на волоске: чуть что – и оборвется.

– Истину кажешь?

– Истину, боярин. Больше как три месяца едва ли проживет.

Шестак замолчал и задумался, ероша толстыми пальцами редкую рыжую бороду. Потом, пристально глядя на ведуна, спросил:

– А сын твой Ивашка тут?

– А где ему быть? Вестимо, тут.

– Он, поди, не забыл еще, как княжич Василей летось его при девках плетью отходил?

– Ты это к чему, боярин? – насупившись, спросил Ипат.

– А вот к тому. На большое-то княжение али не Василей ныне сядет?

– Знамо, он. Ну и что?

– Да ништо… Ты вот что, Ипат: сей же час снаряжай своего Ивашку в Козельск. Коня пусть возьмет на моей конюшне. Накрепко накажи ему пересказать князю Титу Мстиславичу мое слово: старшой-то братец его, князь Пантелей Мстиславич, вельми плох и больше как до Покрова не протянет. Разумеешь?

– Разумею, боярин. Будет сделано.

– Да гляди, язык закуси покрепче и сыну накажи тож. А то у княжича рука тяжелая, чай, твой Ивашка помнит! Пусть не жалеет коня и гонит во весь дух. За три дня обернется, полгривны ему от меня. Да еще пусть скажет козельскому князю, что невдолге я и сам к нему буду.

– Ладно, боярин, все сделаю, как велишь.

– Ну, с Богом!

Глава 2

Того же лета 6747 взяша татарове Чернигов и град пожгоша, и монастыри разграбиша, и люди овы избиша, и овы ведуще босы и без покровен во станы свое. И многы грады инии поплениша, и без пополох зол по всеи Рускои земли, и сами не ведаху, где и кто бежит. Се же все сдеяся грех наших ради великих и неправды.

Черниговская летопись

Первая половина XIV века, к которой относится это повествование, принадлежит к одному из самых мрачных периодов русской истории. Русь, разделенная на враждующие между собой удельные княжества, управляемые сильно размножившимися потомками Рюрика, которые совершенно утратили чувство государственного единства, уже целое столетие изнывала под тяжестью татарского ига.

Нашествие монголов, в силу феодальной раздробленности страны, не встретило общего, согласованного отпора. Но по отдельности все русские князья во главе своих дружин и наскоро собранных народных ополчений смело вступали в неравный бой, предложения о сдаче гордо отвергали и мужественно встречали смерть.

В обширном княжестве Рязанском, на которое обрушился первый удар Бату-хана, не уцелел ни один город. Получив отказ в помощи от соседних княжеств, местное население отчаянно защищалось. Своей легендарной храбростью навеки прославил себя воевода Евпатий Коловрат; из восьми рязанских князей в битвах пало семеро, но силы были слишком неравны – татары наводнили Рязанщину и предали ее страшному опустошению. Летопись отмечает: «Изменися земля Рязанска, и не бе в ней ничто видети, – токмо дым и пепел».

Затем татары двинулись дальше, взяли города Коломну и Москву (последнюю отважно защищал несколько дней воевода Филипп Нянка, тут и сложивший свою голову), а потом осадили столицу северной Руси – Владимир. Великого князя Юрия Всеволодовича в городе не было: только что отказав в помощи рязанским князьям, теперь он сам столь же безуспешно рассылал гонцов к соседям и метался по своим городам, наспех собирая войско для попытки отразить страшного врага.

На пятый день осады татары взяли Владимир. В течение следующего месяца один за другим пали все остальные города северной Руси, а в злосчастной для русских битве на реке Сити было наголову разбито войско великого князя Юрия, который и сам был убит в этом сражении вместе с пятью другими князьями, принимавшими в нем участие.

Менее чем за три месяца покорив всю восточную и северную Русь, татары вторгнулись в смоленские и черниговские земли. Но тут их ожидало гораздо более упорное сопротивление, к тому же орда была уже частично ослаблена предыдущими боями, а потому ее продвижение значительно замедлилось: на покорение этих княжеств Батыю пришлось потратить около двух лет.

Героизмом своей обороны тут многие города стяжали себе неувядаемую славу. Доблестным защитникам Смоленска средневековый русский автор, имя которого до нас не дошло, посвятил особую, хвалебную повесть. Но своей беспримерной стойкостью особенно прославился небольшой город Козельск, где княжил малолетний Василий из рода князей Черниговских. Количество осаждавших его татар почти в десять раз превышало население этого городка, тем не менее его защитники героически сопротивлялись в течение семи недель, а однажды сами сделали вылазку и уничтожили большую часть татарских осадных орудий. Задержав продвижение орды почти на два месяца, этот город пал только тогда, когда были перебиты все его защитники, а маленький князь Василий, по словам летописцев, утонул в крови. Татары прозвали Козельск «злым городом», и, овладев его остатками, Батый приказал стереть их с лица земли.

Долго и отчаянно сопротивлялся и осажденный Чернигов. Взяв его после ряда жестоких приступов, татары город разграбили и сожгли, а жителей частью перебили, частью увели в плен. Стоит отметить, что только лишь черниговскому епископу Порфирию свирепые победители не сделали ни малейшего зла и отпустили его с миром.

Захватив после этого еще несколько южнорусских городов и овладев Крымом, Батый отвел свою орду на отдых и пополнение и только в конце следующего года смог приступить к осаде последней русской твердыни, древнего Киева, – «матери городов русских». Татары сосредоточили вокруг него огромное войско под командованием самых славных ордынских военачальников – Субедея и Бурундая. Летописец пишет, что в осажденном Киеве люди не слышали друг друга от скрипа татарских телег, рева верблюдов и ржания коней.

Десятки осадных машин днем и ночью метали в город огромные камни и толстые, как колья, стрелы, обвязанные горящей паклей; тяжелые тараны били в ворота и в стены, приступ следовал за приступом. Но защитники города, не зная отдыха и не жалея жизней, секлись с татарами на стенах, тушили пожары, заделывали проломы и сами бросались на вылазки.

Только после длительной осады, шестого декабря 1240 года, через проломы в стенах татары ворвались в Киев, но все его стотысячное население продолжало резаться с ними на улицах, отчаянно защищая каждый дом, каждую пядь земли. Этой героической обороной руководил талантливый и бесстрашный воевода Дмитро – наместник галицкого князя, которому принадлежал тогда Киев. Когда его, тяжело раненного, привели в шатер Батыя, последний из уважения к его исключительной доблести, вопреки татарскому обычаю, велел сохранить ему жизнь. Видимо, хотел возвратить и меч, но, когда спросил своего пленника, что он в этом случае будет делать, последний не задумываясь ответил: «Я снова подыму этот меч против тебя, хан!»

Большая часть уцелевшего киевского населения была перебита или уведена в рабство, а сам златоглавый Киев, насчитывавший около шестисот церквей и по величине соперничавший с Константинополем, был разграблен, разрушен и предан огню. Но и здесь татары пощадили монастыри и каменные церкви – деревянные, конечно, погибли в пламени общих пожаров.

Опустошив после этого Галицко-Волынское княжество, орда Батыя вторгнулась в Польшу и в Венгрию. Но к этому времени она была уже значительно ослаблена, ибо долгое и мужественное сопротивление Руси причинило ей огромные потери. Разумеется, столь упорно сражаясь с татарами, русский народ не ставил себе задачей спасение западных стран. Он защищал свои домашние очаги и независимость родной земли, ни о чем ином, вероятно, не помышляя, но все же именно русскому народу Западная Европа была обязана своим спасением.

По плану Чингисхана, этот завоевательный поход его непобедимых полчищ должен был закончиться на берегах Атлантического океана, после покорения всей Европы. И несомненно, этот план увенчался бы полным успехом, если бы непредвиденно стойкое сопротивление Руси не задержало орду на четыре с лишним года и не обескровило ее настолько, что от дальнейшего продвижения на запад пришлось отказаться. К тому же многие русские земли, хотя внешне и покорились, еще продолжали вести с поработителями ожесточенную борьбу партизанского типа. Она была особенно сильна в обширном Черниговском княжестве, где ее возглавлял князь Андрей Мстиславич, двоюродный брат святого Михаила, в конце концов схваченный и казненный татарами.

Правда, несколько лет спустя Батый предпринял новый поход на Европу, но она получила время подготовиться к отпору, что, впрочем, не помешало татарам дойти до берегов Адриатического моря. Однако из-под стен Венеции они повернули обратно, и если для этого у них были свои внутренние, чисто политические причины, то была, несомненно, и одна стратегическая: слишком рискованно было продолжать завоевание Европы, имея за спиной такого грозного противника, как Русь, хотя бы и поверженная.

Из всех крупных русских городов от Батыева нашествия не пострадали только Великий Новгород и Псков – до них татары не дошли нескольких десятков верст, хотя и обязали их платить дань. Все остальные важнейшие жизненные центры Русской земли – города Киев, Чернигов, Владимир, Суздаль, Рязань, Переяславль, Ростов, Ярославль, Муром, Москва и множество других – были совершенно разрушены. За небольшими исключениями их приходилось не восстанавливать, а строить наново. И это требовало огромных усилий и жертв, тем более трудных, что в борьбе с татарами страна обезлюдела, благосостояние ее было в корне подорвано, победители наложили на уцелевшее население тяжелую дань, а княжеские раздоры и междоусобия не прекращались даже и под ханской властью.

Однако в начале второй четверти XIV века в беспросветной тьме, нависшей над Русью, занимаются первые проблески рассвета: умный и напористый хозяин незначительного тогда Московского удела, князь Иван Данилович, прозванный Калитой, всеми правдами, а более неправдами получает от золотоордынского хана Узбека ярлык на великое княжение, переносит из Владимира в Москву кафедру главы русской Церкви, митрополита Феогноста, и с его помощью начинает объединять вокруг Москвы русские земли, раздробленные на множество удельных, фактически самостоятельных княжеств.

Весьма важным и благоприятным для Руси обстоятельством было то, что Иван Данилович сумел добиться права самому собирать в своем княжестве дань, которую нужно было выплачивать победителям. Вслед за ним получили это право и другие крупные князья. До этого дань собирали особые татарские уполномоченные – баска́ки, и их наезды на Русь всегда сопровождались злоупотреблениями и насилиями. На баскаков управы не было: по положению, определенному для них еще Чингисханом, они стояли выше князей и военачальников, имели право вмешиваться во внутренние дела побежденной страны, творить в ней суд и расправу, отчитываясь в своих действиях только перед великим ханом.

Новая система сбора дани не только избавляла Русь от этого зла, но и давала великому князю возможность удержать в своих руках часть собранных средств. Он их употреблял на укрепление мощи своего княжества и на его расширение: некоторые соседние уделы он просто покупал у их владельцев.

Таким образом, Иван Калита, каковы бы ни были его нравственные качества, в истории Руси является первым искусным зодчим, начавшим из феодальных «кирпичей» строить то грандиозное здание, которое впоследствии превратилось в великое Российское государство.

Как уже было отмечено, в числе дотла разрушенных русских городов находился и Чернигов, бывший столицей огромного княжества, по занимаемой площади, богатству и количеству городов в ту пору самого крупного на Руси. Последним его государем был великий князь Михаил Всеволодович, в 1246 году зверски убитый в ставке хана Батыя и причисленный православной Церковью к лику святых мучеников.

Стоит отметить, что, вопреки весьма распространенному мнению, он был казнен вовсе не за отказ изменить своей вере. Никто его к этому не принуждал: татары отнюдь не были религиозными фанатиками, отличаясь, наоборот, полнейшей терпимостью и даже уважением к чужим верованьям. Они не только не стремились отвратить русских от православия, но и своим не возбраняли принимать его. Достаточно вспомнить, что старший сын Батыя, хан Сартак, и его жена были православными; почти несомненно был им и дядя Батыя Чагатай – второй сын Чингисхана; мурза Чет, в крещении Захарий, отпущенный из Орды великим ханом Узбеком к Ивану Калите, на свои средства выстроил знаменитый Ипатьевский монастырь. Несколько крестившихся татар были причислены русской Церковью к лику святых. Таков, например, святой Петр Ордынский, племянник Батыя, умерший в Ростове монахом в 1290 году. Святой Петр, мученик Казанский, тоже был татарином. Память первого из них празднуется 30 июня, второго – 24 марта. Были и другие.

В силу таких порядков на совесть князя Михаила Всеволодовича в Орде никто не посягал. Но при приближении к ханскому трону татарский обычай от всех иностранцев требовал соблюдения особого, унизительного ритуала: нужно было проходить между «очистительными» кострами, подвергаться окуриванию дымом из особых кадильниц, согнувшись проходить, а иногда и проползать под низко натянутой веревкой и разговаривать с ханом, стоя на коленях. Исключений не делали ни для кого. Из всех русских и нерусских князей, послов и папских легатов, являвшихся в Орду, один лишь князь Михаил Черниговский наотрез отказался выполнить эти требования и предпочел смерть унижению, – так же как находившийся при нем и разделивший его участь боярин Феодор. Но даже Батый, взбешенный непреклонностью русского князя и уже отдавший приказ его немедленно казнить, не отказал ему в желании причаститься перед смертью у православного священника. И только после этого ханские телохранители повергли гордого черниговского князя на землю и затоптали его ногами.

М.: Наука, 2003. — 214 с.

Монография посвящена отношениям Московского княжества и Золотой Орды с конца ХIII до начала XVI в. В ней, в отличие от предшествующей историографии, уделявшей серьёзное внимание лишь двум ключевым эпизодам — Куликовской битве и освобождению от власти Орды, — последовательно рассматривается развитие московско-ордынских отношений на протяжении двух с половиной столетий. В результате выясняется, что устоявшиеся (хотя и противоречащие друг другу) постулаты — «поддержка Ордой Москвы» и «борьба с ордынским игом» — мало соответствуют исторической реальности. По-новому решаются такие вопросы, как отношение к Орде первых московских князей — Даниила Александровича и Юрия Даниловича, последствия конфликта Дмитрия Донского с Тохтамышем 1382 г., датировка и обстоятельства освобождения Москвы от ордынской зависимости.

Для историков и широкого круга читателей, интересующихся историей Отечества.

Формат: doc / zip

Размер: 448 Кб

Скачать / Download файл

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
Глава первая
Между Сараем и Исакчой: Даниил Александрович (70-е годы XIII в. — 1303) 12
Глава вторая
Ослушник двух ханов: Юрий Данилович (1303—1325) 42
Глава третья
Расчётливый вассал: Иван Данилович (1325—1340) 60
Глава четвёртая
Приращение сил: Семён Иванович (1340—1353) 68
Глава пятая
Сохранение позиций: Иван Иванович (1353—1359) 77
Глава шестая
К победам военным и дипломатическим: Дмитрий Иванович (1359—1389) 80
Глава седьмая
Отцовская стратегия, собственная тактика: Василий Дмитриевич (1389—1425) 119
Глава восьмая
В преддверии решающих перемен: Василий Васильевич (1425—1462) 141
Глава девятая
Обретение суверенитета: Иван Васильевич (1462—1505) 153
Заключение 187
Приложение 1
А. Д. Горский. Отражение русско-ордынских отношений в духовных и договорных грамотах великих и удельных князей XIV — начала XVI века 190
Приложение II
Послания правителей Орды в Москву 196
Список сокращений 201
Указатель имён 202
Указатель географических и этнических названий 203

О том, как читать книги в форматахpdf, djvu — см. раздел «Программы; архиваторы; форматы pdf, djvu и др.»

.

В 2019 году в казахстанской Астане и в российской Казани широко отпразднуют 750-летие Золотой Орды, наследниками которой считают себя и казахи, и татары. Почему этот юбилей на самом деле является надуманным, а слово «Орда» в русском языке приобрело негативную окраску? Была ли Московская Русь частью Золотой Орды и как их взаимоотношения повлияли на становление и развитие Российского государства? Может ли современная Российская Федерация тоже считатьcя преемником Орды? Обо всем этом «Ленте.ру» рассказал доктор исторических наук, руководитель Центра истории народов России и межэтнических отношений Института российской истории РАН (ИРИ РАН), главный научный сотрудник ИРИ РАН Вадим Трепавлов.

С «проклятою» Ордой

«Лента.ру»: После выхода сериала «Золотая Орда» в 2018 году казанские историки возмущались тем, что в нем «изображают Орду как какое-то инфернальное зло, которое существует вне Руси и является злокозненной силой, которая давит Русь». И действительно, слово «орда» в русском языке имеет однозначно негативную коннотацию. Вспомнить хотя бы песню «Священная война» или то, как сейчас украинские тролли в соцсетях, пытаясь как-то задеть русских, обзывают нас ордынцами. Откуда идет эта историческая традиция, которую Лев Гумилев назвал «черной легендой»?

Вадим Трепавлов
Вадим Трепавлов

Вадим Трепавлов: Эта традиция идет с тех времен, когда слово «орда» проникло в язык и сознание русских людей. Тот фильм, о котором вы говорите, целиком находится в русле нашей руссоцентричной культуры. Негативное отношение к Орде — это порождение русской исторической памяти. С XIII века она ассоциируется с разорением, с тяжелой данью и опустошительными набегами. Это был единственный случай в истории, когда русская земля оказалась завоеванной. Разумеется, все это не способствовало положительному восприятию Орды. К тому же такое представление наслаивалось на особенности сознания средневекового человека.

Это сознание было особенным?

Русские люди рассматривали монгольское нашествие как небесную кару, как божье наказание за предыдущие десятилетия непрерывных междоусобиц и раздоров. Это тоже в русском языке добавило негативного смысла в понятие «Орда». Но одновременно восприятие ордынского владычества как наказание за грехи выражалось в том, что на Руси его переносили смиренно. Ведь за все долгие десятилетия ордынской власти не было ни одного восстания против нее самой, вспыхивали лишь волнения против ее злоупотреблений.

А как же крупные восстания в Новгороде и в городах Северо-Восточной Руси на рубеже 1250-1260-х годов?

Об этом я и говорю. Это были выступления не против ханской власти как таковой, а против злоупотреблений со стороны мусульман-откупщиков, собирающих дань в русских городах. В этом же ряду стоит восстание против бесчинств ханского посла и его свиты в Твери в 1327 году.

1/1Кадр из сериала «Золотая Орда»

Но я согласен с историками из Татарстана, что сейчас нужно уходить от прежних историографических стереотипов и устаревших публицистических штампов в изображении Золотой Орды. Она была гораздо более интересным и сложным явлением, а вовсе не сборищем свирепых кочевых степных разбойников, как многие у нас до сих пор считают.

Но есть и противоположная точка зрения, которую сейчас активно продвигают историки из Татарстана и Казахстана. Они стремятся доказать, что Орда представляла собой блестящую высокоразвитую цивилизацию Евразии. Насколько это соответствует реальности?

Истина, как обычно, посередине. Проблема вот в чем. Золотая Орда была сложным организмом. Если читать труды нынешних татарстанских и казахстанских историков, а также работы археологов, исследующих золотоордынские города, возникнет впечатление, что это была развитая городская цивилизация с высокой самобытной культурой. В реальности же абсолютное большинство жителей Золотой Орды оставались кочевыми скотоводами. Это совсем другой полюс культуры, который археологически трудно уловить.

К тому же известные нам источники (хотя в основном их писали никогда не бывавшие в Орде иноземцы) повествуют именно о том, что происходило в городах, — о событиях при ханском дворе, настроениях среди аристократии и купечества. Но кочевая степь — основа Золотой Орды — оказывалась за пределами их внимания. Поэтому, с моей точки зрения, говорить об Орде как о блестящей высокоразвитой цивилизации Евразии — это все-таки одностороннее представление.

Своеобразное иго

Насколько уместно употреблять формулировку «монголо-татарское иго»? Кажется, несколько лет назад в учебниках истории его заменили на нейтральную: «система зависимости русских земель от ордынских ханов».

Это была своего рода уступка историкам из Татарстана, которых я, конечно, понимаю. Но я считаю, что не надо отказываться от слова «иго». Просто нужно объяснять его значение, тем более что оно давно уже превратилось в научный термин. Я думаю, что не следует нарушать устоявшуюся историографическую традицию, оглядываясь на комплексы некоторых современных потомков Золотой Орды. В конце концов, ордынское иго на Руси было гораздо менее тяжелым, чем пятисотлетнее османское иго на Балканах.

Вы говорили, что «не нужно усматривать в факте давней подчиненности Руси и ее вхождении в состав Монгольской империи что-то унизительное или несовместимое с престижем русского «народа-богоносца». Пребывание в составе крупнейшей державы Средневековья и тесная связь с Золотой Ордой придали русской государственности и культуре особое своеобразие». В чем заключалось это своеобразие?

Древнерусское государство было одним из типичных европейских образований того времени, хотя и периферийным. До монгольского нашествия Русь развивалась в том же направлении, что и ее западные соседи. Но при ордынском владычестве контакты русских земель с остальной Европой свелись к минимуму — пожалуй, именно тогда впервые в нашей истории возник «железный занавес», а Европа и Русь разошлись в разные стороны.

1/1Кадр из фильма «Орда»

О влиянии Орды на Московскую Русь написано уже много. Это своеобразная монархическая государственность с абсолютной властью верховного правителя, чего не было в Европе. Если до монгольского нашествия во всех крупных русских городах существовали вечевые собрания и выборные должности, то при ордынском владычестве русские элиты встроились в номенклатуру Монгольской империи, сверху донизу пронизанную «ярлычной» инвеститурой.

Что это означает?

То, что на любую должность вышестоящий правитель выдавал ярлык — своего рода лицензию на власть. В этих условиях не оставалось места для народного самоуправления. Так постепенно закладывались основы русского самодержавия. Кстати, и в организации военного дела московские князья очень много позаимствовали у ордынских ханов.

Другим наследием ордынского владычества был подчиненный статус всех подданных по отношению к верховному правителю. Как ни парадоксально, но это наиболее ярко проявилось уже после ордынской власти, когда московский князь стал верховным повелителем для всех слоев русского общества. Древний термин «холоп» получил новое значение, став в том числе калькой с тюркского слова «кул» (раб) — так называли себя подданные ордынских ханов, обращаясь к ним с просьбами.

А в культуре?

В русской культуре существует множество тюркских заимствований в языке, в одежде и даже в кулинарии. Особенно это касается допетровского периода нашей истории. Здесь Русь уместно сравнить с Испанией, где обширное мавританское влияние существенно обогатило культуру.

Получается, вы считаете русский самодержавный деспотизм, отдельные черты которого проявляются и поныне, исключительно ордынским наследием?

Да, я действительно так думаю.

Но ваш коллега Игорь Данилевский полагает, что во Владимиро-Суздальской земле такая система власти установилась еще до монгольского нашествия, при князе Андрее Боголюбском.

Понимаете, самодержавных монархов хватало и в Европе, но там не установился самодержавный деспотизм в качестве постоянно функционирующей системы власти. Андрей Боголюбский с его порядками был исключением из ряда древнерусских князей. К тому же не будем забывать, что кончил он плохо.

Завоевание без оккупации

Почему вы считаете, что Северо-Восточная Русь была частью Золотой Орды? Многие историки с вами не согласятся.

Золотая Орда была типичной архаичной империей, в которой разные ее части имели разный статус. О том, что Северо-Восточная Русь входила в состав Золотой Орды, говорят два обстоятельства. Во-первых, жители этих русских княжеств, как и все остальные подданные империи, платили в ханскую казну «выход», то есть налог. Во-вторых, практика выдачи ярлыков на правление, без которых ни один ханский улусник не мог получить власть. И Русь в эту систему была встроена.

Если это так, то какой статус княжества Северо-Восточной Руси имели в составе Орды?

Довольно своеобразный. Если вся территория Золотой Орды была поделена на улусы, то русские княжества оставались под властью своих исконных правителей.

1/1Картина Павла Рыженко «Сартак»

То есть их статус был уникальным?

Нет. В таком же положении находились Грузия, сельджукская Малая Азия, страна енисейских киргизов, Уйгурия и некоторые другие территории.

Вы оговариваетесь, что княжества Северо-Восточной Руси были завоеванными, но не оккупированными ордынцами.

Но это действительно так — ордынцы никогда не держали на Руси свои гарнизоны. Иногда лишь приезжали ханские посольства или периодически заходили отряды сборщиков дани.

По вашим словам, Москва после распада Золотой Орды стала участником борьбы за ее геополитическое наследство. Получается, что Великое княжество Московское было таким же осколком Золотой Орды, как Крымское, Казанское и Астраханское ханства или Ногайская Орда?

В некотором смысле это так, хотя мне не нравится слово «осколок», мне ближе термин «наследник». Однако земледельческая, православная, славянская Московская Русь в этническом и культурном отношении существенно отличалась от перечисленных вами мусульманских тюркских ханств. Со всеми ними в XV-XVI веках у нее развернулась ожесточенная конкуренция за наследие Золотой Орды: за территории, за торговые пути, за политическое влияние.

Почему именно Москва победила в этом историческом противоборстве за господство в Северной Евразии?

Об этом нужно говорить отдельно. Вкратце можно выделить две причины. Во-первых, это результат умелой политики московских князей, которые смогли нейтрализовать конкурентов среди русских князей и сконцентрировать под своей властью огромные ресурсы.

Во-вторых, опираясь на служилое сословие (будущее дворянство), московские князья постепенно консолидировали вокруг себя большинство русских княжеств и в итоге подчинили себе разрозненные ханства, оставшиеся после распада Золотой Орды. Исключениями стали Крымское и Казахское ханства, сохранившиеся до XVIII-XIX веков.

Есть такой философский постулат, что всякая сложность делает любую систему более устойчивой. Можно ли сказать, что взаимодействие с Ордой и с другими восточными влияниями сделало российскую государственность более сильной, крепкой и прочной?

Несомненно. Такой многоплеменный космос, как Россия, мог сохраниться и выжить, а не распасться наподобие «лоскутных» государств вроде Австро-Венгрии или Югославии, только благодаря тому, что в процессе своего становления и развития она активно использовала приемы, унаследованные в том числе от эпохи Золотой Орды. В одних случаях наши правители делали это сознательно, в других ситуациях не отдавали себе в этом отчет, поскольку многие практики уже были наработанными.

Ордынское наследие

Как вы думаете, есть ли у современной России историческая преемственность по отношению к Золотой Орде?

Московские государи наследовали прежде всего административные методы ханов Золотой Орды. Они позаимствовали у своих предшественников технологию власти, да и то в основном это касалось их неславянских подданных. После разгрома поволжских ханств московский князь стал старшим государем для местного тюркоязычного населения, а потом и для населения Сибири.

Он тоже потом выдавал ярлыки (в Москве их предпочитали называть грамотами) на правление местным ханам, его представители взимали ясак (натуральный налог) и брали аманатов (заложников). Так было удобнее управлять огромной территорией. Ведь по историческим меркам Московское государство разрасталось стремительно — практически за век русские дошли до Тихого океана. Вот тут им и пригодились методы управления, оставшиеся от Орды.

Но все это было не потому, что московские князья полагали себя наследниками ханов Золотой Орды. Русское государство было православным царством, осознавало себя Третьим Римом и преемником рухнувшей Византии. Недаром Иван Грозный считал себя прямым потомком императора Августа и Рюрика. Поэтому ни о какой идейной преемственности Московской Руси в отношении Золотой Орды говорить нельзя. Иными словами, идеология Московского государства была полностью европейско-византийской, но в технологии власти применялись многие ордынские практики.

Ваш коллега из Татарстана Рафаэль Хакимов считает, что русские княжества «просто уничтожали друг друга, а Золотая Орда помогла им прекратить эти междоусобицы и наконец объединиться». Вы тоже считаете, что нахождение Северо-Восточной Руси в составе Золотой Орды способствовало объединению русского государства?

Я убежден, что абсолютно неправильно всякий раз привязывать историю Золотой Орды к русской истории, потому что она была самостоятельным субъектом исторического процесса. Золотая Орда — это не часть истории Руси, но неотъемлемая часть истории России.

Те скупые источники, которые сохранились до нашего времени, свидетельствуют о том, что в Орде крайне редко интересовались «русским улусом», или «московским вилайетом», как именовали Северо-Восточную Русь в средневековых текстах. По крайней мере в эпоху расцвета Золотой Орды и до «великой замятни» (смуты второй половины XIV века) Русь редко давала повод вспоминать о себе.

Я считаю, что нельзя приписывать Орде какое-либо фатальное влияние на течение русской истории. Достоверно известно, что в русских княжествах шли самостоятельные политические процессы. О русско-ордынских отношениях есть великолепные работы моего коллеги Антона Горского. Поэтому я не вполне согласен с утверждением уважаемого Рафаэля Сибгатовича. Мне представляется, что он преувеличивает влияние Орды на внутриполитическую ситуацию в Северо-Восточной Руси в то время.

Разве нет в этом противоречия? Вы сказали, что фатального влияния Орды на ход русской истории не было, и в то же время соглашаетесь, что нахождение Северо-Восточной Руси в ее составе привело к возникновению русского самодержавия.

Здесь нет никакого противоречия. Русское самодержавие — это объективное последствие того, что Северо-Восточная Русь стала частью Орды. Но я еще раз повторяю: ордынцы крайне редко вмешивались в русские дела. Приведу один из немногих таких примеров. В середине XIV века, когда Москва заметно усилилась, хан Узбек увидел в этом опасность и создал ей противовес — Нижегородско-Суздальское великое княжество.

Но простые русские люди во времена ордынского владычества татар практически не видели. На Руси появлялись лишь баскаки для сбора дани (и то лишь до начала XIV века) или ханские послы для зачитывания ярлыков на княжение, и потом они сразу же отправлялись восвояси.

1/1Картина Пимена Орлова «Смерть святого князя Михаила Тверского в Орде»

Это правда, что князь был обязан встречать ханского посла у городских ворот и пешком вести его коня под уздцы до своего дворца?

Упоминание об этой процедуре встречается у польского историка Яна Длугоша, жившего в XV веке. Трудно сказать о достоверности этого свидетельства. Но, впрочем, такова была традиционная демонстрация покорности, принятая во многих культурах.

Юбилей курултая

Если я правильно понимаю, идея отметить 750-летие Золотой Орды сначала возникла в Казахстане, где вспомнили о Таласском курултае 1269 года, а потом ее подхватили в Татарстане.

Я считаю, что это надуманный юбилей. На самом деле в 1269 году Золотая Орда никакой независимости от Монгольской империи не получила. Я продолжаю придерживаться традиционной точки зрения, что это событие следует отсчитывать с 1266 года, когда ордынский правитель Менгу-Тимур впервые приказал отчеканить монеты со своей тамгой вместо тамги главного монгольского государя — великого хана.

Что такое тамга?

Это род личного герба.

А что же случилось в 1269 году?

В 1269 году улусные правители Борак-хан и Хайду-хан и представитель Менгу-Тимура встретились на реке Талас и договорились разделить сферы влияния. Но с похожей идеей еще в 1260 году выступил великий хан Монгольской империи Хубилай, поскольку это было логично и рационально для управления такой огромной территорией.

Нет ли угрозы того, что юбилей Золотой Орды для Казахстана и Татарстана может стать полем конкуренции и заложником различной политики памяти в тюркоязычном мире? Мы это сейчас видим на примере ожесточенных споров Украины и России за наследие Киевской Руси.

Надеюсь, что до этого не дойдет. История Золотой Орды — это общее наследие народов России и Казахстана. Хотя в Казахстане, насколько я понимаю, празднование будет проходить на государственном уровне, а у нас в России — на региональном: в этом году в Казани откроется юбилейный Международный золотоордынский форум.

Историк Игорь Данилевский как-то сказал, что история России включает в себя не только историю Московского государства, но и также историю Великого княжества Литовского и Золотой Орды. Вы согласны с этим мнением?

Безусловно. Здесь Игорь Николаевич абсолютно прав. Во время работы над двадцатитомной «Историей России», которая ведется сейчас в Институте российской истории РАН, я постоянно настаиваю на том, что неславянским государственным образованиям на территории будущей Российской Федерации должно быть отведено в ней подобающее место. Это касается в том числе и Золотой Орды, являющейся полноценной частью истории нашей страны.

Как в современной Российской Федерации преподносить непростую историю взаимоотношений Руси и Золотой Орды? У русских одна историческая память, у татар или башкир — другая.

Это очень сложный вопрос, и касается он не только тюркоязычных народов. То же самое на Кавказе: у русских одно отношение к Кавказской войне XIX века и деятельности генерала Ермолова, а у местных народов — совершенно иное.

Вот взять хотя бы покорение Казани Иваном Грозным в 1552 году. В Москве на Красной площади стоит построенный в честь этого события храм Василия Блаженного, но немало современных татар считают эту дату гибелью собственного государства и чуть ли не геноцидом своего народа. Или пример беклербека Едигея, которого вы называете последним могущественным «делателем ханов», но в русском народе его прежде всего помнят по разорительному нашествию 1408 года, столь колоритно показанному в фильме Тарковского «Андрей Рублев». Можно ли сделать так, чтобы далекое прошлое народов современной России не разделяло их, а сближало? Чтобы никого не ущемить и не обидеть?

Если говорить об исторической памяти, то она воспитывается и внушается. С одной стороны, это слой низовой семейной памяти, с другой — то, о чем рассказывают в школе.

1/1Кадр из фильма «Андрей Рублев»

Но как обо всем этом надо рассказывать в школе?

Что это общая история людей, живущих в современной России. В ее прошлом было всякое — и жестокие конфликты между народами, и не менее жестокие распри внутри этих народов. Если говорить об ордынском владычестве на Руси или завоевании Казанского ханства Иваном Грозным, давайте не будем забывать, что речь идет о взаимоотношениях наших далеких предков, живших несколько столетий назад. Поэтому не нужно эмоционально оценивать последствия их поступков и переносить это на современность. История так распорядилась, что в результате разнообразных внутриэтнических и межэтнических конфликтов и контактов сложилось единое многонациональное Российское государство. И теперь Российская Федерация — общая родина для всех народов, чьи предки когда-то могли находиться в условиях жесткого противоборства.