История одной старушки

* Поделиться

******

«Как удивительно вы смотрите на окружающее — вы всё видите в розовом свете», — заметил однажды студентке Петербургского Медицинского университета, юной Сашеньке Оберучевой, один из её преподавателей. За свою долгую жизнь Александре Дмитриевне, а с 1919 года — монахине Амвросии, как нарекли её в постриге, не раз приходилось слышать в свой адрес подобные слова. Спокойная, доброжелательная и жизнерадостная, матушка Амвросия воспринимала жизнь как Божье благословение независимо от того, радости или горести встречала она на своём пути. Матушка была очевидцем крупных исторических потрясений — Первой Мировой, октябрьской революции, Гражданской войны. Размышления об этом непростом времени, о себе, о жизни и о том, как она прекрасна и удивительна несмотря ни на что, монахиня Амвросия (Оберучева) записывала в дневник. Впоследствии её записи были изданы отдельной книгой под названием «История одной старушки».

Автобиография, мемуары, историческая документалистика, духовная проза — дать однозначное определение жанру этих записок просто невозможно, настолько они насыщены и многогранны. Детали биографии Александры, будущей матушки Амвросии, и исторические события связывает между собою нечто глубокое, светлое и чудесное, не бросающееся читателю в глаза, но постоянно присутствующее в повествовании и делающее его необыкновенным. Речь идёт об искренней вере в Бога самой героини, которая, принимая жизненные обстоятельства как Его волю, с готовностью встречает любые трудности. И именно вера помогает ей преодолевать их без горечи, обиды и ропота. Незадолго до смерти, по просьбе родных монахиня Амвросия Оберучева привела свои записи в порядок для возможной публикации. И дала им не только название — «История одной старушки», — но и подзаголовок: Очерки из многолетней жизни одной старушки, которую не по заслугам Господь не оставлял Своею милостью и которая считала себя счастливой всегда, даже среди самых тяжелых страданий».

И ведь действительно: она была по-настоящему счастлива, когда после окончания Медицинского университета отправилась служить в глухое село под Смоленском, где день и ночь, часто вовсе без сна, бесплатно лечила больных крестьян со всей округи. А когда Александре Дмитриевне пришло время уезжать, пациенты несколько дней со слезами не хотели отпускать свою «докторшу».

Приняв монашеский постриг в Шамординской обители, неподалёку от монастыря Оптина Пустынь, Александра, а в монашестве — монахиня Амвросия — много общалась с последними оптинскими старцами — преподобными Нектарием, Анатолием и Никоном. Матушка рисует живые, яркие портреты этих подвижников ХХ века. Со старцем Никоном ей довелось разделить тяготы арестов и ссылок, которые последовали вскоре после революции. Но ни многочасовые допросы, ни лагерный барак, ни тяжёлая работа не озлобили и не изменили матушку Амвросию. Она со своей обычной спокойною радостью ухаживала за больными, делилась куском с ослабевшими и поддерживала павших духом.

«Хочешь быть счастливым — будь им!» — гласит знаменитый афоризм Козьмы Пруткова. Записки матушки, в сущности, говорят нам о том же самом. Но, в отличие от литературного мыслителя, монахиня Амвросия (Оберучева) не только побуждает, но и летописью собственной жизни, скромной озаглавленной ею «Историей одной старушки» показывает, что и вправду нет ничего невозможного в том, чтобы просто быть счастливым человеком.

Ори­ги­нал.

«Исто­рия одной ста­рушки» в аудиоформате.

Жизнь как житие

Есть такое рас­про­стра­нен­ное в совре­мен­ной духов­ной лите­ра­туре выра­же­ние: кон­чи­лась жизнь — нача­лось житие.

Между тем гра­ница, как будто неиз­бежно воз­ни­ка­ю­щая от столк­но­ве­ния двух похо­жих слов: жизнь, житие — про­чер­чи­ва­ется совсем не все­гда, совсем не во всех свя­тых судьбах.

В судьбе матушки Амвро­сии (Обе­ру­че­вой, 1870–1943) — ее вос­по­ми­на­ния, до сих пор извест­ные по сам­из­дату, впер­вые пуб­ли­ку­ются пол­но­стью — не стоит, кажется, отде­лять путь в миру от пути ино­че­ского, суще­ство­ва­ние на сво­боде от ски­та­ний в ссыл­ках, так как судьба ее обла­дает исклю­чи­тель­ной внут­рен­ней цель­но­стью. Мона­ше­ство ее было выстра­дано всей преды­ду­щей жиз­нью в миру, опыт стра­да­ния и состра­да­ния, обре­тен­ный на сво­боде, помог высто­ять в заключении.

Мему­ары матушки весьма тра­ди­ци­онно начи­на­ются с рас­сказа о дет­стве. Частые пере­езды из-за воен­ной службы отца, рож­де­ние брата Миха­ила, пер­вые дет­ские книжки, увле­че­ния, учеба в гим­на­зии… И при этом посто­ян­ное при­сут­ствие матери, судя по неко­то­рым кос­вен­ным сви­де­тель­ствам, отно­сив­шейся к детям как к вымо­лен­ному небес­ному дару, кото­рый ей пору­чено сохра­нить невре­ди­мым. Дети Обе­ру­че­вых росли в почти рай­ской без­мя­теж­но­сти и тишине: дет­ские годы неда­ром напо­ми­нают матушке дет­ство царе­вича Иоасафа, отец кото­рого также ста­рался огра­дить сына от малей­шего сопри­кос­но­ве­ния с чело­ве­че­ской болью и горем. Весьма ува­жа­е­мого гостя, поже­лав­шего спеть романс, про­сят отло­жить гитару: дети могут услы­шать недолж­ное. Отца, порой гото­вого выска­заться о ком-то резко, мать при­зы­вает сдер­жаться: детям нельзя. «В ней было какое-то осо­бое цело­муд­рие, кото­рое про­яв­ля­лось в ее сло­вах и во всем ее пове­де­нии, — пишет м. Амвро­сия о матери. — Все ее стес­ня­лись, осте­ре­га­лись при ней гово­рить что-либо лиш­нее или о ком-нибудь судить».

Как и царе­вича Иоасафа, со вре­ме­нем чаша скор­бей не мино­вала ни Алек­сан­дру, ни Миха­ила Обе­ру­чева. Однако атмо­сфера чистоты, царив­шая в доме, отнюдь не сфор­ми­ро­вала в детях рафи­ни­ро­ван­ного отно­ше­ния к жизни, чего легко можно было бы ожи­дать, но вос­пи­тала в них осо­бую твер­дость в испы­та­ниях, твер­дость и вер­ность полу­чен­ным в дет­стве урокам.

Кажется вполне зако­но­мер­ным, что Алек­сандра Обе­ру­чева выбрала спе­ци­аль­ность врача, спе­ци­аль­ность про­фес­си­о­наль­ного слу­же­ния людям. В Жен­ском Санкт-Петер­бург­ском меди­цин­ском инсти­туте, только что открыв­шемся (1897) и един­ствен­ном в Рос­сии, давав­шем выс­шее меди­цин­ское обра­зо­ва­ние жен­щи­нам, пре­по­да­вали заме­ча­тель­ные про­фес­сора, звезды тогдаш­него меди­цин­ского небо­склона. Но слиш­ком быстро инсти­тут про­пи­тался духом вре­мени. Вра­чеб­ная наука, только и инте­ре­со­вав­шая Алек­сан­дру Дмит­ри­евну, для мно­гих слу­ша­тель­ниц ока­за­лась вто­ро­сте­пен­ной по срав­не­нию с круж­ко­вой рабо­той, с рево­лю­ци­он­ной борь­бой. К уча­стию в этой работе посто­янно при­вле­ка­лась и Алек­сандра Обе­ру­чева. Она не отка­зы­ва­лась их слу­шать, не отка­зы­ва­лась их при­ни­мать, но при этом так и не дала обра­тить себя в новую веру. Более того, с настой­чи­во­стью и муже­ством, достой­ным изум­ле­ния, отста­и­вала пре­иму­ще­ства и силу веры «ста­рой», нико­гда не боясь ока­заться не то чтобы в мень­шин­стве — в пол­ном оди­но­че­стве. С уди­ви­тель­ным спо­кой­ствием мему­а­ристка заме­чает, что на неболь­ших сту­ден­че­ских вече­рах, часто соби­рав­шихся и у нее на квар­тире, при голо­со­ва­нии она «неиз­менно ока­зы­ва­лась в един­ствен­ном числе». Любо­пытно, что это не отвра­щало сокурс­ниц от нее, но, по-види­мому, вну­шало к ней только боль­шее уважение.

Выс­шей точ­кой этого незри­мого про­ти­во­сто­я­ния боль­шин­ству стало ее выступ­ле­ние на мно­го­чис­лен­ной сту­ден­че­ской сходке, собрав­шейся по поводу исклю­че­ния из «това­ри­ще­ства» десяти сту­ден­ток — вопреки общему дого­вору они не стали участ­во­вать в бой­ко­ти­ро­ва­нии лек­ций и сорвали заба­стовку. Алек­сандра Обе­ру­чева под­ня­лась и попро­сила исклю­чить и ее тоже, поскольку она пол­но­стью раз­де­ляет взгляды все-таки при­шед­ших на заня­тия сту­ден­ток, а кроме того, не хочет состо­ять в това­ри­ще­стве, кото­рое «так жестоко посту­пает». Обе­ру­чеву вни­ма­тельно выслу­шали и… побла­го­да­рили за доб­роту. Что это: жизнь, житие?

Сле­ду­ю­щую заба­стовку она сорвала уже сама, одна придя в день заба­стовки на заня­тия. В пустом инсти­туте ее встре­тил только швей­цар, вос­клик­нув­ший: «Что же вы при­шли, ведь вас застре­лят, там за углом стоят с револь­ве­рами!» Алек­сандра Обе­ру­чева нашла про­фес­сора, заня­тия кото­рого должны были начаться по рас­пи­са­нию, и бук­вально заста­вила его читать лек­цию. При этом ей руко­во­дило отнюдь не зако­но­по­слуш­ни­че­ство, не вер­ность суще­ству­ю­щему режиму (вопросы поли­ти­че­ские обхо­дятся в мему­а­рах сто­ро­ной), но страх, что из-за оче­ред­ной заба­стовки инсти­тут закроют, а зна­чит, лишат всех воз­мож­но­сти доучиться и стать врачами.

Для людей поко­ле­ния м. Амвро­сии встреча с глу­бин­ными чело­ве­че­скими стра­да­ни­ями, захлест­нув­шими всю страну, про­изо­шла одно­вре­менно с рево­лю­ци­он­ным пере­во­ро­том — для Алек­сан­дры Дмит­ри­евны она состо­я­лась зна­чи­тельно раньше. Такова была спе­ци­фика ее мило­серд­ной про­фес­сии. После окон­ча­ние инсти­тута Алек­сандра Дмит­ри­евна, тро­ну­тая рас­ска­зом зна­ко­мого о бед­ствен­ном поло­же­нии кре­стьян, об эпи­де­миях и отсут­ствии нуж­ного коли­че­ства вра­чей, поехала в зем­ство на долж­ность зем­ского врача. Инте­ресно, что за несколько лет до этого в тех же краях зем­ским вра­чом был Вален­тин Фелик­со­вич Войно-Ясе­нец­кий, буду­щий автор зна­ме­ни­тых «Очер­ков гной­ной хирур­гии», также желав­ший после окон­ча­ния инсти­тута стать «мужиц­ким вра­чом» и помо­гать страж­ду­щему народу. (Пути их пере­сек­лись еще раз, на этот раз они встре­ти­лись лицом к лицу, только уже не Алек­сандра Дмит­ри­евна, но матушка Амвро­сия уви­дела в ссылке архи­епи­скопа Луку, быв­шего Вален­тина Фелик­со­вича. Архи­епи­скоп бла­го­сло­вил ее про­дол­жать зани­маться вра­чеб­ной дея­тель­но­стью, несмотря на ино­че­ский чин.)

На амбу­ла­тор­ные при­емы Алек­сан­дры Дмит­ри­евны сте­ка­лись, «как на бого­мо­лье», при­ез­жали кре­стьяне и из дру­гих уез­дов, с ночи вста­вая в оче­редь. После днев­ного при­ема, закан­чи­вав­ше­гося в один­на­дцать вечера, она ехала на ноч­ные вызовы. Вер­нув­шись домой, ран­ним утром, задолго до при­ема, про­сы­па­лась от нетер­пе­ли­вого стука пер­вых посе­ти­те­лей. Выдер­жать такую бес­сон­ную жизнь было непро­сто, и Алек­сандра Дмит­ри­евна вынуж­дена была пере­ве­стись на новое место, в недавно отстро­ен­ную одес­скую боль­ницу. Здесь ее ждал жених, «хоро­ший врач и заме­ча­тель­ный чело­век». Он встре­тил отказ и стро­гое объ­яс­не­ние: про­фес­сия врача не сов­ме­стима с семей­ной жиз­нью, любя­щая жена и мать не смо­жет уде­лять доста­точ­ного вни­ма­ния паци­ен­там. Работа в новой боль­нице шла успешно, Алек­сан­дру Дмит­ри­евну окру­жали любовь и почте­ние, но это-то и насто­ро­жило ее: полезна ли такая бла­го­по­луч­ная служба для души? Болезнь отца, поже­лав­шего уме­реть на родине, уско­рила отъ­езд, и семья Обру­че­вых поки­нула Одессу.

Миро­вая война стала новой сту­пе­нью ее жиз­нен­ного пути. Алек­сандра Дмит­ри­евна доб­ро­вольно поехала на фронт, помо­гала ране­ным, вновь посто­янно оста­ва­ясь одна в нераз­бе­рихе и сумя­тице войны, видя только чужое стра­да­ние и боль. Вот лишь один эпи­зод ее воен­ных скитаний.

«Я не спе­шила с отъ­ез­дом; пока был цел вок­зал, ране­ных поме­щали здесь, и мне хоте­лось хоть чем-нибудь облег­чить их стра­да­ния. Не помню, как и кто назна­чил меня или я сама взя­лась, только помню, что я очу­ти­лась с 48 ранен­ными в голову. Пере­вя­зала я их и при­легла отдох­нуть непо­да­леку. Но сразу же заме­тила, что мои боль­ные бре­дят, вска­ки­вают, а сани­тар грубо обра­ща­ется с ними. Сердце у меня над­ры­ва­ется, я не могу этого выне­сти: попро­сила поста­вить для меня носилки посреди боль­ных, встаю поми­нутно, чтобы как-нибудь успо­ко­ить ране­ных. Конечно, сани­тары не пони­мали, что они в бреду. А на вок­заль­ной плат­форме везде лежат боль­ные, они сто­нут и жалоб­ным голо­сом умо­ляют: «Сест­рица… ангел… помоги мне…» Про­сят дать им пить или еще чем-нибудь помочь. У боль­шин­ства из них дизен­те­рия. Боль­ных и ране­ных спешно укла­ды­вают в вагоны. Надо осво­бож­дать вок­зал. Такое вели­че­ствен­ное зда­ние, с верх­ними мостами и гале­ре­ями для пере­хо­дов, надо под­ры­вать, раз­ру­шать, чтобы не доста­лось непри­я­телю. Всё про­но­сится, как страш­ный сон; нет ни одной души, кого бы я знала лично, никому нет дела до меня, и я сама забы­ваю, что суще­ствую…». «Я сама забы­ваю, что суще­ствую…» — кажется, этой назы­ва­ется само­от­вер­же­ние? Или житие?