Мальчик превратился в девочку рассказы

Андрей Прокофьев

Этого веселого, подвижного мальчика с копной непослушных рыжих волос, звали Митей. От роду ему было всего пять лет, но он считал себя уже достаточно взрослым и самостоятельным, ведь он умел считать до двадцати, читал по слогам и сам завязывал шнурки на ботинках.

Как и большинство мальчиков своего возраста, Митя обожал машинки, самолетики, игры в войну и футбол и не признавал девчонок с их куклами, бантиками и цветочками.

Но однажды произошла удивительная история, которая изменила отношение Мити к девочкам.

То лето выдалось очень хорошим. Днем стояла безоблачная и не слишком жаркая погода, а теплые вечера были наполнены приятными запахами цветов. Митя проводил дни на даче, вместе с бабушкой. По соседству жили многочисленные Митины друзья, а поскольку улица заканчивалась тупиком и это место считалась лучшим для игр, здесь собиралась вся ребятня с соседских домов. Дети были всегда на виду, и шум от их игр не смолкал до позднего вечера.

Как-то утром, за завтраком, бабушка обратилась к внуку:

— Митенька, ты сегодня вечером, пожалуйста, не заигрывайся, к нам придут гости.

— Какие еще гости? – удивился Митя, отрываясь от каши со сгущенкой и изюмом.

— Придет моя подруга, тетя Клава – бабушка, заботливо налила Мите чай. — И придет она не одна, а с внучкой. Кстати, очень красивой и умной девочкой — Лизонькой. Ей тоже пять лет, познакомитесь, поиграете, покажешь ей свои игрушки.

— Бабушка – не дал закончить Митя, отстраняя от себя, уже пустую тарелку, — Какие игрушки, у меня же нет кукол.

— Ну, игрушки это не только куклы, – успокоила его бабушка, — устроим чаепитие, потом вы с Лизой погуляете в саду. И постарайся вести себя наилучшим образом.

— Хорошо, – согласился Митя, и допив чай, умчался во двор.

Ближе к вечеру, когда солнце начало свой путь к горизонту, бабушка с внуком, ждали гостей у калитки.

Мите пришлось расстаться с любимой футболкой и одеть ярко-зеленую рубашку, а также белые носочки, из-за которых он чувствовал себя совершенно глупо. Его непослушные вихри бабушка так и не причесала, но в общем, вид Мити ей понравился.

Гости не заставили себя долго ждать. Калитка распахнулась, и Митя увидел пожилую женщину в очках, которая, улыбаясь, держала за руку девочку.

Белоснежные волосы девочки волнами спадали на плечи, голубые глаза смотрели ясно и выразительно, а ярко-желтое платье и белые туфельки делали ее похожей на волшебную фею из сказки.

— Здравствуйте, — поздоровалась женщина, и кивнув на девочку произнесла, — Это Лизонька!

— Здравствуйте! – Девочка вежливо наклонила голову.

— Бабушка Клава – представилась незнакомая бабушка.

— Здравствуйте! Митя – произнес мальчик, но больше всего в тот момент ему хотелось убежать к себе в комнату, снять эту рубашку и носочки и ударится в погоню за мячом.

Но Митя был послушным мальчиком, и его фантазии, фантазиями и остались.

Все прошли в дом. Гостей ждало чудесное угощение; конфеты, которые Митя очень любил и которые получал по выходным, при условии хорошего поведения. Удивительное печенье — которое просто таяло во рту, рассыпчатая халва, после которой всегда слипались руки и конечно любимое Митино варенье из абрикосов.

Ко всему прочему, Бабушка Клава принесла пирогов, что румяной горкой возвышались на тарелке, притягивая внимание свежим запахом сдобы.

Лизонька села рядом с окном, которое выходило на улицу. Соседские мальчишки катались по очереди на велосипеде, и Лизу это забавляло, она улыбалась и фыркала от смеха как котенок.

Митя хотел занять место возле бабушки, но его посадили рядом с девочкой. В таком близком присутствии с девочкой, похожей на фею, Митя застеснялся и потерял интерес к сладкому. От волнения ему стало жарко и горячий чай пить совсем не хотелось, но сказать об этом мальчик не решился.

Всем налили чаю. Митина Бабушка положила детям на тарелочки, по кусочку халвы, по пирогу, паре конфет и печенья и разлила горячий напиток в блюдечки, чтобы остыл.

Митина робость прошла на удивление быстро, почему-то вдруг он понял, что это самая обычная девчонка, каких достаточно бегает во дворе, и которые плачут и визжат по каждому поводу, и с которыми у Мити не может быть ничего общего.

«А на фею из сказки она только похожа!”- решил Митя, и от этих рассуждений ему стало очень легко. Он быстро съел свои конфеты, умял халву, выцедил с бульканьем чай, чем привлек всеобщее внимание, и бросив в рот печенье собрался выйти из-за стола совсем позабыв о гостях, как был остановлен.

— Митенька, солнышко — напомнила ему бабушка, – Развлеки гостью, покажи ей свою комнату, книжки.

Лиза вопросительно посмотрела на мальчика.

— Пойдем – вздохнул Митя, и совершенно без удовольствия поплелся в комнату.

— Вот и умница – напутствовала бабушка.

Дорога в Митину комнату заняла совсем немного времени. Один пролет по лестнице на второй этаж, вот и пришли.

Мальчик вошел первым и занял оборону около шкафа с книжками. Скрестив руки не груди и наморщив лоб, Митя усердно размышлял, чем бы занять гостью.

Между тем Лиза, легко впорхнув в комнату, остановилась, с любопытством оглядываясь.

Большую часть комнаты, занимали различного вида машинки и разбросанные куски замка-конструктора. В углу стоял большой ящик с солдатиками и маленький макет пушки. Конечно, была и кровать со столом, но самой большой Митиной гордостью являлся – самолет. Гордо раскинув крылья, серебристый красавец парил прямо под люстрой, слегка покачиваясь на веревочках от движения воздуха.

— Ух, ты – оценила Лиза самолет, восторженно осматривая его со всех сторон.

— Это мой самолет – гордо кивнул Митя – с папой собирал.

Порывшись немного в шкафу, он протянул Лизе разноцветную книгу сказок: — Хочешь посмотреть?

Лиза взяла книжку, перелистнула пару страниц и бросив книгу на пол, со вздохом спросила:

— У тебя ничего поинтересней нет?

Митя был обескуражен, его учили, бережно относится к книжкам.

«Задавака, противная” — подумал Митя поднимая книгу с пола, а вслух сказал:

— Кукол точно нет.

— Тогда давай играть в прятки – неожиданно предложила девочка.

— Давай – обрадовался Митя, прятки он любил, а уж на даче можно спрятаться так, что в жизни не найдешь, особенно на первом этаже.

— Я буду водить.

Лизины слова удивили мальчика, ему всегда казалось, что прятаться, гораздо интереснее, но Лиза, тут же добавила: – Только, чур, вниз не спускаться.

— Хорошо — Митя вздохнул, варианты хорошо спрятаться исчезли, но он покажет этой девчонке как надо прятаться. На втором этаже было всего две комнаты, но во второй стоял огромный шкаф. На него оставалась последняя надежда.

— Раз, два, три – начала отчет Лиза, отвернувшись в угол и старательно выговаривая слова. — Восемь.

Уже в шкафу Митя перевел дух, усмехнулся и укрылся с головой одеялом.

— Десять, я иду искать.

«Никогда не найдет” — порадовался Митя.

Прошло время. Мите показалось, что прошло очень много времени, под одеялом ему стало нестерпимо душно и жарко, капельки пота периодически скатывались за шиворот. Митя усиленно вслушивался, но в комнату так никто и не вошел, стояла полная тишина. Девочка как будто забыла и про него и про игру.

«Может быть, она ушла домой” — подумал Митя, решив вылезти на разведку, и посмотреть в чем дело.

Девочка стояла посреди его комнаты, рядом стоял стул, а под потолком одиноко болтались веревочки. В руках Лиза держала чудесный самолет, безуспешно пытаясь понять, почему не крутится пропеллер. Колесики от самолета уже валялись на полу.

— Ты что – ужаснулся Митя, – Это же мой самолет.

— А я гость и мне можно – испуганно заявила девочка, пряча самолет за спину, — Не веришь? Пойдем спросим у моей бабушки.

Митя бросился к девочке, отчаянно пытаясь спасти игрушку, но Лиза неожиданно вскинула руку с самолетом вверх, взмах и… Самолетик исчез в открытом окне.

Мальчик не верил своим глазам, но самолета в комнате не было, а выглянуть в окно он не мог, до него было слишком высоко.

Не выдержав такой обиды, Митя расплакался. Бабушки внизу вздрогнули, и Митина бабушка уже через минуту была наверху.

— Все целы! – она облегченно вздохнула.

— Да ничего страшного – заверила Лиза бабушку, – Это он из-за игрушки, вы идите я его успокою.

Понимающе кивнув, бабушка спустилась вниз.

— Игрушку не поделили – доложила она подруге и беседа продолжилась.

Вздрагивая от плача, Митя почувствовал чье-то легкое, нежное прикосновение.

— Не плачь, – тихо сказала Лиза – Он же в саду, пошли.

И девочка потянула Митю вниз. Она совсем не выглядела огорченной. На ходу, стирая соленые капельки с лица, мальчик послушно пошел за Лизой.

Самолетик нашелся сразу. Раненной птицей он висел в кустах крыжовника, поблескивая крыльями. На удивленье Мити, он был цел и невредим.

— Мир – Лиза протянула мальчику тонкую ладошку и озорно улыбнулась.

— Мир — согласился Митя. Эта непонятная, своенравная девчонка, начала ему нравиться.

Воздух в саду был прозрачен и тих. Солнце большим апельсином висело на горизонте, почти касаясь одним краем земли. Митя показывал Лизе сад.

— Сад очень старый, его еще дедушка и бабушка моей мамы сажали, — рассказывал Митя историю сада, — у нас есть гамак, хочешь покататься?

— Нет, – покачала головой девочка – спасибо.

— Там клубника – продолжал Митя, — а там сарай.

Сарай выделялся среди зелени деревьев, своей красивой блестящей крышей.

— А что в сарае – заинтересованно спросила Лиза, и тут же предложила, – Посмотрим.

— Пошли – согласился Митя, — только бабушке скажу.

Предупредив бабушек, дети пошли к сараю. Раскрывая дверь, Митя предупредил: — Только осторожнее, там темно!

Лиза кивнула. Свет выхватил из полумрака старые колеса, всякие грабли и лопаты, лежавшие в куче, какие–то ящики. Недалеко от двери лежал мяч.

— Ух ты, вот здорово, мячик – обрадовалась Лиза, бросившись к мячу; — Тяжелый, — девочка подбросила мяч в руках.

— Настоящий футбольный, папа подарил, на день рождения – важно заметил Митя, — Мы каждый день с ребятами играем. Знаешь как бьем по воротам? Ого-го, ты даже представить не можешь, как сильно.

— Я тоже могу ударить! — уточнила девочка, и скомандовала, — становись на ворота.

— На ворота? – удивленно повторил Митя, невольно вставая между двумя березками, которые действительно служили воротами. — Ну давай, попробуй забить!

«Да нет, не за что не забьет” — рассудил мальчик, приготавливаясь легко поймать мяч.

Лиза поставила мячик на траву, неподалеку от ворот, немного отошла назад, и коротко разбежавшись, пнула мячик — бух.

Мяч стремительно пролетел мимо Мити и исчез в кустах. Гол!

— Вот это да – восхитился Митя, опуская руки, — Вот это удар!

Он обожал эту девочку.

После «футбола” еще пили чай. Митя не на секунду не отходил от девочки, выбирал ей лучшее угощение, взахлеб, рассказывая о дворовых футбольных баталиях, и с восхищением слушал рассказ Лизы, как она научилась такому удару…

Уже смеркалось, Мите очень не хотелось, что бы гости уходили, но все когда ни будь заканчивается. Лиза, чмокнув мальчика в щечку, и пообещав обязательно придти, ушла вместе с бабушкой Клавой. Мальчик долго махал им вслед, пока их фигуры не исчезли в конце улицы…

Вечером, Митя сидел у окна, смотрел на темную улицу и вспоминая Лизу улыбался. Неслышно подошла бабушка, погладила внука по вихрастой голове и устало присела рядом. Мальчик прижался к ней и взволнованно прошептал;

— Бабушка, знаешь, когда я вырасту, я обязательно женюсь на Лизе. Ты себе не представляешь бабушка, что это за девочка, а какой у нее удар!

Про удар бабушка ничего не поняла, и чмокнув Митю в макушку, пошла разбирать ему кровать.

Справедливости ради стоит отметить, что именно они помогли в конечном итоге выработать этические стандарты современных исследований. Что, впрочем, не отменяет и не оправдывает их жестокость, сообщает The List Universe.

10. «Чудовищный эксперимент» (1939 год)

В 1939 году Уэнделл Джонсон из университета Айовы (США) и его аспирантка Мэри Тюдор провели шокирующий эксперимент с участием 22 детей-сирот из Дэвенпорта.

Детей разделили на контрольную и экспериментальную группы. Половину детей экспериментаторы хвалили — рассказали о том, насколько чисто и правильно они говорят.

Вторую половину детей Мэри Тюдор, не жалея эпитетов, язвительно высмеивала за малейший недостаток их речи, в конце концов назвав всех жалкими заиками.

В результате эксперимента у многих детей, которые никогда не испытывали проблем с речью и волею судьбы оказались в «негативной» группе, развились все симптомы заикания, которые сохранялись в течение всей их жизни.

Эксперимент, позже названный «чудовищным», долго скрывали от общественности из страха повредить репутации Джонсона: схожие эксперименты позже проводились над заключенными концлагерей в нацистской Германии.

В 2001 году университет штата Айова принес официальные извинения всем пострадавшим в ходе исследования.

9. Проект «Аверсия» (1970 год)

Обри Левин ныне живёт в Канаде. Все фото с сайта listverse.com

В армии ЮАР в период с 1970 по 1989 год осуществлялась секретная программа по очистке армейских рядов от военнослужащих нетрадиционной сексуальной ориентации. В ход шли все средства: от лечения электрошоком до химической кастрации.

Армейские психиатры по поручению командования вовсю «искореняли» гомосексуалистов: тех, кто не поддавался «лечению», отправляли на шоковую терапию, заставляли принимать гормональные препараты и даже подвергали операциям по изменению пола.

Точное число жертв неизвестно, однако, по утверждению армейских врачей, в ходе «чисток» различным запрещенным экспериментам над человеческой природой подверглись около 1000 военнослужащих.

Тогдашний руководитель «исследования», доктор Обри Левин, ныне является профессором психиатрии в университете Калгари (Канада). Занимается частной практикой.

8. Стэнфордский тюремный эксперимент (1971 год)

Эксперимент с «искусственной тюрьмой» не задумывался его создателем как нечто неэтичное или вредное для психики его участников, однако результаты этого исследования повергли в шок общественность.

Известный психолог Филипп Зимбардо решил изучить поведение и социальные нормы индивидуумов, помещенных в нетипичные для них условия тюрьмы и вынужденных играть роли заключенных или надзирателей.

Для этого в подвале факультета психологии оборудовали имитацию тюрьмы, а студентов-добровольцев в количестве 24 человек разделили на «заключенных» и «надзирателей».

Предполагалось, что «заключенные» изначально помещены в ситуацию, в ходе которой они будут испытывать личностную дезориентацию и деградацию, вплоть до полной деперсонализации. «Надзирателям» не дали никаких специальных инструкций относительно их ролей.

Вначале студенты не очень-то понимали, каким образом им следует играть свои роли, но уже на второй день эксперимента все встало на свои места: восстание «заключенных» было жестоко подавлено «надзирателями». С этого момента поведение обеих сторон в корне изменилось.

К ужасу экспериментаторов оказалось, что «заключенные» абсолютно вжились в свои роли и начали ощущать себя в настоящей тюрьме, а «надзиратели» испытывали настоящие садистские эмоции и намерения по отношению к «заключенным», еще несколько дней назад бывшими их добрыми друзьями.

Казалось, обе стороны абсолютно забыли, что все это — всего лишь эксперимент. Хотя эксперимент был запланирован на две недели, он был прекращен досрочно, всего через шесть дней, по этическим соображениям.

7. Исследования о воздействии наркотиков на организм (1969 год)

Эксперименты, проводимые на животных, помогают ученым изобрести лекарства, которые в дальнейшем могут спасти десятки тысяч человеческих жизней. Однако некоторые исследования переходят все границы этики.

Примером может служить эксперимент, призванный помочь ученым понять скорость и степень привыкания человека к наркотическим веществам. Эксперимент проводился на крысах и обезьянах, как на животных, наиболее близких к человеку по физиологии.

Животных приучали самостоятельно впрыскивать себе дозу определенного наркотика: морфина, кокаина, кодеина, амфетаминов и т.д. Как только животные научились самостоятельно «колоться», экспериментаторы оставили им большое количество препаратов, предоставили животных самим себе и начали наблюдение.

Животные настолько растерялись, что некоторые их них даже пытались бежать, причем, находясь под действием наркотиков, они калечились и не чувствовали боли.

Обезьяны, принимавшие кокаин, начали страдать от конвульсий и галлюцинаций: несчастные животные вырывали себе фаланги пальцев. Обезьяны, «сидевшие» на амфетаминах, выдернули у себя всю шерсть. Животные-«наркоманы», предпочитавшие «коктейль» из кокаина и морфина, умирали в течение 2 недель после начала приема препаратов.

6. Эксперименты Лэндиса: спонтанные выражения лиц и подчиненность (1924 год)

В 1924 году Карини Лэндис из университета Миннесоты начал изучать человеческую мимику. Испытуемыми стали его собственные студенты.

Эксперимент, затеянный ученым, должен был вывести мимику, типичную для страха, смущения или других эмоций.

Нарисованные на лицах испытуемых линии.

Чтобы сделать мимику более отчетливой, он нарисовал на лицах испытуемых линии жженой пробкой, после чего предъявлял им нечто, способное вызвать сильные эмоции: заставлял их нюхать аммиак, слушать джаз, смотреть на порнографические картинки и засовывать руки в ведра с жабами.

И все бы ничего, но последнее испытание, которым Лэндис подверг студентов, вызвало кривотолки в самых широких кругах ученых-психологов. Лэндис просил каждого испытуемого отрезать голову белой крысе.

Все участники эксперимента сначала отказывались это сделать, многие плакали и кричали, но впоследствии большинство из них согласились это сделать. Последствия эксперимента оказались гораздо более важными, чем сам эксперимент.

Никакой закономерности в выражении лица ученым обнаружить не удалось, однако психологи получили доказательство того, как легко люди готовы подчиниться авторитетам и сделать то, что в обычной жизненной ситуации не проделали бы.

5. Крошка Альберт (1920 год)

Джон Уотсон, отец бихевиористского направления в психологии, занимался исследованиями природы страхов и фобий.

Изучая эмоции младенцев, Уотсон, среди прочего, заинтересовался возможностью формирования реакции страха применительно к объектам, которые ранее страх не вызывали.

9-месячный Альберт с крысой.

Ученый проверил возможность формирования эмоциональной реакции боязни белой крысы у 9-месячного мальчика Альберта, который крысу совсем не боялся и даже любил с ней играть.

В ходе эксперимента в течение двух месяцев младенцу-сироте из приюта показывали ручную белую крысу, белого кролика, вату, маску Санта-Клауса с бородой и т.д.

Во время игры ребёнка с крысой Уотсон начал ударять железным молотом по металлической пластине за спиной ребенка каждый раз, когда Альберт прикасался к животному.

После повторения ударов Альберт начал избегать контакта с крысой. Еще через пять дней ребенок начал бояться похожих объектов: белого кролика, ваты, маски Санта-Клауса. Поскольку громких звуков при показе этих предметов ученый не издавал, Уотсон сделал вывод о переносе реакций страха.

Уотсон предположил, что очень многие страхи, антипатии и тревожные состояния взрослых формируются еще в раннем детстве.

К сожалению, Уотсону так и не удалось избавить малыша Альберта от его беспричинного страха, который закрепился на всю оставшуюся жизнь.

4. Приобретенная беспомощность (1966 год)

В 1966 году психологи Марк Селигман и Стив Майер провели серию экспериментов на собаках. Животных поместили в клетки, предварительно разделив на три группы.

Животных одной из групп подвергали внезапным ударам тока, которые никак нельзя было предотвратить.

В результате у собак выработалась так называемая «приобретенная беспомощность» — реакция на неприятные раздражители, основанная на убежденности в беспомощности перед окружающим миром.

Через некоторое время собак выпустили из клеток и посадили в открытые вольеры, из которых легко можно было убежать. Собак вновь подвергли воздействию электрического тока, однако ни одна из них даже не подумала о бегстве.

Вместо этого они пассивно реагировали на боль, воспринимая ее как нечто неизбежное. Собаки усвоили для себя из предыдущего негативного опыта, что бегство невозможно.

Ученые предположили, что человеческая реакция на стресс во многом напоминает собачью: люди становятся беспомощными после нескольких неудач, следующих одна за другой. Неясно только, стоил ли такой, в общем-то, банальный вывод страданий несчастных животных.

3. Эксперимент Милгрэма (1974 год)

Эксперимент Стэнли Милгрэма из Йельского университета описан автором в книге «Подчинение авторитету: экспериментальное исследование». В опыте участвовал экспериментатор, испытуемый и актер, игравший роль другого испытуемого.

Испытуемого изначально обманывали, говоря, что цель опыта — якобы выявить новые методы запоминания информации. В реальности же экспериментатор исследовать поведение человека, получающего указания, расходящиеся с его внутренними поведенческими нормами, от авторитетного источника.

Aктер, игравший ученика, только делал вид, что получает удары током.

В начале эксперимента между испытуемым и актером «по жребию» распределялись роли «учителя» и «ученика». В действительности испытуемому всегда доставалась роль «учителя», а нанятый актер всегда был «учеником».

«Ученика» привязывали к креслу, к которому был прикреплен электрошокер. Как «ученик», так и «учитель» получали «демонстрационный» удар током в 45 вольт.

Дальше «учитель» уходил в другую комнату и должен был по громкой связи давать «ученику» простые задачи на запоминание. При каждой ошибке ученика испытуемый должен был нажимать на кнопку, и ученик получал удар током в 45 вольт. В действительности актер, игравший ученика, только делал вид, что получает удары током.

Затем после каждой ошибки учитель должен был увеличивать напряжение на 15 вольт. В какой-то момент актер начинал требовать прекратить эксперимент. «Учитель» начинал сомневаться, а экспериментатор на это отвечал: «Эксперимент требует, чтобы вы продолжали. Продолжайте, пожалуйста».

По мере увеличения напряжения актер разыгрывал все более сильный дискомфорт, затем сильную боль и наконец срывался на крик. Эксперимент продолжался до напряжения в 450 вольт.

Если «учитель» колебался, экспериментатор заверял его, что берет на себя полную ответственность за эксперимент и за безопасность «ученика» и что эксперимент должен быть продолжен.

Результаты оказались шокирующими: 65% «учителей» дали разряд в 450 вольт, зная, что «ученик» испытывает страшную боль.

Критики заявили, что испытуемых гипнотизировал авторитет Йельского университета. В ответ на эту критику Милгрэм повторил эксперимент, сняв убогое помещение в городке Бриджпорте (штат Коннектикут) под вывеской «Исследовательская ассоциация Бриджпорта».

Результаты качественно не изменились: 48% испытуемых согласились дойти до конца шкалы. В 2002 году сводные результаты всех схожих экспериментов показали, что до конца шкалы доходят от 61% до 66% «учителей», независимо от времени и места эксперимента.

Выводы из эксперимента следовали самые пугающие: неизвестная темная сторона человеческой натуры склонна не только бездумно подчиняться авторитету и выполнять самые немыслимые указания, но и оправдывать собственное поведение полученным «приказом».

В конечном итоге, результаты эксперимента показали, что необходимость повиновения авторитетам укоренена в нашем сознании настолько глубоко, что испытуемые продолжали выполнять указания, несмотря на моральные страдания и сильный внутренний конфликт.

2. «Источник отчаяния» (1960 год)

Свои жестокие эксперименты Гарри Харлоу проводил на обезьянах, исследуя вопрос социальной изоляции индивидуума и методов защиты от нее.

Харлоу отбирал детеныша обезьяны у его матери и помещал в клетку в полном одиночестве. Причем выбирал тех детенышей, у которых связь с матерью была наиболее крепкой.

Обезьяна содержалась в клетке год, после чего ее отпускали. У большинства особей обнаруживались различные психические отклонения. Ученый сделал следующие выводы: даже счастливое детство не является защитой от депрессий.

Свои жестокие эксперименты Гарри Харлоу проводил на обезьянах.

Результаты, мягко говоря, не впечатляют: подобный вывод можно было сделать и без проведения жестоких экспериментов над животными. Впрочем, движение в защиту прав животных началось именно после опубликования результатов этого эксперимента.

1. Мальчик, которого воспитали как девочку (1965 — 2004 годы)

В 1965 году восьмимесячный младенец Брюс Реймер, родившийся в канадском Виннипеге, по совету врачей подвергся процедуре обрезания. Однако из-за ошибки хирурга, проводившего операцию, у мальчика был полностью поврежден пенис.

Психолог Джон Мани из университета Джона Хопкинса в Балтиморе (США), к которому обратились за советом родители ребенка, посоветовал им «простой» выход из сложной ситуации: сменить пол ребенка и воспитать его как девочку, пока он не вырос и не начал испытывать комплексы по поводу своей мужской несостоятельности.

Брюс-Дэвид Реймер покончил жизнь самоубийством в возрасте 38 лет.

Сказано — сделано: вскоре Брюс стал Брендой. Несчастные родители не догадывались, что их ребенок стал жертвой жестокого эксперимента: Джон Мани давно искал возможность доказать, что половая принадлежность обусловлена не природой, а воспитанием, и Брюс стал идеальным объектом наблюдения.

Мальчику удалили яички, и затем на протяжении нескольких лет Мани публиковал в научных журналах отчеты об «успешном» развитии своего подопытного.

«Совершенно ясно, что ребенок ведет себя как активная маленькая девочка и ее поведение разительно отличается от мальчишеского поведения ее брата-близнеца», — уверял ученый.

Однако и родные дома, и учителя в школе отмечали у ребенка типичное мальчишеское поведение и смещенное восприятие. Хуже всего было то, что родители, скрывавшиеся от сына-дочери правду, испытывали сильнейший эмоциональный стресс.

В результате у матери наблюдались суицидальные наклонности, отец стал алкоголиком, а брат-близнец постоянно пребывал в депрессии.

Когда Брюс-Бренда достиг подросткового возраста, ему стали давать эстраген, чтобы стимулировать рост груди, а потом психолог стал настаивать на новой операции, в ходе которой Бренде должны были сформировать женские половые органы.

Но тут Брюс-Бренда взбунтовался. Он наотрез отказался делать операцию и перестал приезжать на приемы к Мани. Одна за другой последовали три попытки самоубийства.

Последняя из них окончилась для него комой, но он поправился и начал борьбу за возвращение к нормальному существованию — в качестве мужчины.

Он сменил имя на Дэвид, остриг волосы и начал носить мужскую одежду. В 1997 году он прошел через серию реконструктивных операций, чтобы вернуть физические признаки пола.

Он также женился на женщине и усыновил троих ее детей. Однако хеппи-энда не получилось: в мае 2004 года, после разрыва с женой, Дэвид Реймер покончил жизнь самоубийством в возрасте 38 лет.

По материалам The List Universe (Перевод Point.ru)

СПИСОК АВТОРОВ
Евгений Вишневский
РАССКАЗЫ ПРОСТОДУШНОГО МАЛЬЧИКА III
18-10-2012 : редактор — Рафаэль Левчин
редактор – Александр Малый
КОРОВА БЭЛЛА
Папа всю жизнь не мог разобрать почерк сестры, поэтому письма от Лёли читала мама. В последнем письме Лёля писала, что её сын Лёдик, пьяный заснул в зерне на элеваторе, и его за шею укусила крыса. Лёдик от укуса почернел и пролежал в больнице с высокой температурой неделю. Письмо пришло в деревянной посылке вместе с сухими грушами и курицей, завёрнутой в пропитанную уксусом тряпку. Курица протухла. Папу стошнило, и он поругался с мамой.
После письма о крысе родители решили навестить тётку. Они взяли отпуск за свой счёт, и мы поехали к Лёле в деревню. Ехали мы по шоссе, потом по полям и лесу долго, целый день. Приехали к вечеру.
Тёткин дом желтого цвета, с железной дверью и порожком из глины, построили после войны; он был крайним в Шамраевке, рядом с лесом и узкоколейкой сахарного завода. Дом был покрыт шифером. Труба и телевизионная антенна на крыше торчали по разные стороны чердачного окна.
Лёля, закрыв ворота за папиным «Москвичом», забегала по двору, показывая нам кулачки:
– Приехали! Ну и слава Богу! Приехали! Ну и слава Богу! – и так раз десять.
Наша машина остановилась, пыль улеглась, папа заглушил мотор и поднял стёкла в автомобильных дверцах.
– Приехали! Ну и слава Богу! – всё ёщё причитала Леля, словно хотела заплакать.
— Здравствуй! Здравствуй! Приехали! Курица, которую ты прислала, испортилась. Не делай так больше! – папа поцеловал сестру в голову. Мама поцеловала Лёлю тоже. После приветствий родители, не обращая больше на тётку внимания, стали разгружать багажник, вытаскивать сумки с продуктами и одеждой, а я с заднего сидения «Москвича», подставив Лёле щеку, сразу спросил её:
– Корова есть?
Она подбежала ко мне и обняла двумя руками, зашептала.
– А куда ей деться. Вылезай.
Я тоже поцеловал её, подтянул гольфы и, хлопнув дверцей легковушки, пошёл гладить привязанную у сарая собаку. У меня с Лёлей много общего: она пишет слова с ошибками, не моет руки с мылом, не брезгует упавшей на землю конфеткой, поднимет и съест её – и я поступаю так же. Жуля спряталась от меня в будку.
– Чёрт с тобой! – сказал я дворняжке, – за ночь привыкнешь, утром я отвяжу тебя, и мы погуляем.
Солнце, похожее на красный кусок мыла, появилось над лесом. Я попил воды из колодезного ведра, присел на лавочку и подумал: как же всё-таки хорошо, что мы сюда приехали. Дверь в дом была открыта, я вошёл в прихожую. В прихожей пахло скисшим молоком и яблоками. От белых, без единого пятнышка стен мне сделалось скучно. И я убежал в сад, в котором было прохладно и сумрачно. В траве стрекотали кузнечики, жужжали мухи, и шмель с жёлтой полосатой попкой копошился в маргаритке. Я присел на корточки и ткнул в шмеля травинкой. Он не улетел, а забрался поглубже в цветок. Из лужи чёрные лягушата – холодные кофейные зёрна – сказали мне: «Ты не один здесь, животное! Не ори и не тычь в живое палками! И не смей так громко бурчать кишками! Ты – дурной!». «Я – дурной?». «Ага, ты – дурной!». Я слушал лягушек и думал, что засыпаю…
Чтобы не заснуть, я умылся из лужи и осмотрелся: мёртвые осы, запутавшиеся в паутине, просвечивались на солнце. Я залез на дерево и стал наблюдать, как солнце клонится к закату. Вдруг из лесу показался паровоз. К паровозу, мчавшемуся на меня по узкоколейке, была приварена красная звезда, отчего он смахивал на крота с разбитой головой. Промчавшись мимо, железный крот пропал в высоких подсолнухах. Подсолнухи с повязанными марлей «корзинами» от этого закачались, закачались, смахивая на раненых в голову солдат. На груше я заснул и, очнувшись, испугался высоты. Солнце тем временем село. Наступали сумерки. Пробуя жевать щавель передними зубами, я побрёл в жёлтый тёткин дом. Сейчас приду, думал я, и стану корове вымя щупать. Мне было очень хорошо.
Моё любимое занятие, когда я живу у тётки в Шамраевке, – пасти в лесу её корову. Сзади корова похожа на сбитый из досок ящик, обтянутый белой тканью; всё это сооружение раскачивается, как виселица какая-нибудь, когда животное движется. Лёлину корову зовут Бэлла. Глупая, с прямыми рогами, телка, набивая рот травой и толкая скворцов губами, не спеша, бредет до железнодорожной насыпи и, дойдя до своего места, ложится там на бок. Чтобы Бэлла не убежала, её привязывают к дереву и оставляют одну до вечера. Я знаю, что это нехорошо, но ничего не могу с собой поделать: когда я без тетки, один на один с коровой, я бью её палкой по спине три раза, со всей силы. Бью так, что внутри она гудит, как колокол. Это занятие мне доставляет огромное удовольствие! Ударяя корову в последний раз и приседая от ужаса, я чувствую себя негодяем. Знали бы вы, какое это наслаждение! Вот, я признался в преступлении, но всё равно я буду бить корову палкой, ничего не могу с собой поделать: очень хочется!
Далеко за поселком, за железнодорожными насыпями выкопаны силосные ямы. Силосом, изрубленной и перебродившей кукурузой, зимой кормят скот, когда в колхозе заканчивается сено. В каждой яме пять метров глубины и ровное цементированное дно. Подходить к ним опасно. Говорили, что в крайней яме утонул телёнок, соскользнул в неё и растворился в силосе, как сахар в чае. Силос воняет мертвечиной; если долго вдыхать этот запах, кружится голова и темнеет в глазах. Я подошел к яме, в которой утонул теленок, заглянул в нее и стал думать об отце.
Папа у меня замечательный: лысый, как Ленин, и смуглый, как индус, который отбил Индию у Англии (забыл его фамилию). Любит шпроты, танцевать под пластинку любит и спорить о смысле жизни обожает. Смысл жизни папа видит в том, что люди, окружающие его, и он сам просто есть на этом свете. Именно эти люди и он, а не другие. До прошлых и будущих людей ему нет дела. Большего смысла в жизни, чем наличие конкретных людей, папа не знает. Я тоже так думаю, хотя я очень примитивный человек… Думаю я ещё о еде больше, чем надо о ней думать. О том, что не хочется умирать, я тоже думаю. Как измениться, в смысле, похудеть – и об этом размышляю. Много я думаю, а толку никакого: много ем, умру, не изменюсь. Вспомнил, индуса звали Махатмой. Что ещё? Папа никогда не напивается пьяным и у себя на работе, он директор овощной фабрики, носит галстук. Он не трус; как-то ночью, проснувшись на даче от криков о помощи, папа вскочил и убежал спасать человека. Правда, скоро вернулся, никого не найдя в темноте. Папа любит носить шляпы. Мама говорит, что шляпами он компенсирует свое деревенское происхождение. Почему она так думает и что это значит, я не понимаю. У папы есть одна странность: он экономит спички! Недогоревшие спички он не выбрасывает, а складывает в специальную баночку. Потом, если нужно огонёк от одной конфорки на плите перенести к другой, он это делает при помощи обгорелой спички из баночки.
Мама не любит папу. Тёте Лёле я этого не скажу, зачем ей это знать. Мама любит директора школы Толубко, у которого работает учителем физики. Я это понял, когда увидел из окна (директор живёт в соседнем доме), как они переходят дорогу в дождливую погоду, когда Ваня провожает после работы маму домой. Ваня подаёт маме руку, а мама, прыгая через лужу на цыпочках, путается коленями в юбке. Толубко мне несимпатичен. Он толстый, в очках с двойными линзами, историк по образованию и коммунист из карьерных соображений. У него есть сын, мой ровесник, хомяк в банке на подоконнике и жена, жёлтая оттого, что постоянно грызёт морковку. Бегающие глазки историка за стёклами очков напоминают живых головастиков в чашке Петри, нам таких головастиков на уроке природоведения показывали. Я часто представляю себе: ночь, Толубко в трусах расхаживает в своём кабинете от стола к шкафу и обратно. Свет в школе потушен. Шторы на окнах, как водоросли в мутной воде, колышутся от сквозняка. Тикают часы в школьном коридоре. Дверь кабинета заперта на швабру. В школе ни души. Мамочка, лёжа на сдвинутых стульях, переворачивается с боку на бок, рассматривает свои руки.
– Ты ещё хо? – спрашивает её Ваня, поправляя занавески. – Я не хо. Отвернись, я оденусь. В темноте мама босой ногой наступает на канцелярскую кнопку.
Папа всегда выходил встречать маму на автобусной остановке, когда она поздно возвращалась со школы. Это его привычка. И в этот раз он сидит на скамейке один. Смотрит себе под ноги и о чём-то думает. Подъезжает автобус. Мамочка, прихрамывая, ступает с подножки автобуса на бровку.
– Что?
– Канцелярская кнопка. Наступила.
– Больно? – папа берёт её под руку.
– Больно, папа.
Мама отдаёт ему сумку.
– Пожалеть?
– Наверное, нужно, пожалей…
Силосные резервуары шевелятся от брожения. Зелёная жижа притягивает к себе. Я сижу над ямой и слушаю звуки, доносящиеся из нее, заткнув нос бумажками. Низко над лесом летит самолёт с тёмными иллюминаторами. Пассажиры в самолёте спят, а у пилота болит сердце. Пилот через девять лет утонет в речке Тисе. Кто это знает? Я это знаю, больше никто. От силосного зловония подобные глупые мысли и о маме, и о лётчике кажутся нормальными, и поэтому мне не стыдно говорить об этом.
Той ночью в тёткином доме зажгли все лампы, распахнули все двери и окна, которые смогли открыть, и накрыли скатертью стол во дворе под чистым небом. Папа, сидя на корточках, мастерил гирлянду из лампочек на длинном проводе. Об этом его попросила мама, ей захотелось праздника и лёгкости на сердце. Лёля смыла с рук кровь и вылила воду из миски в тарелку собаки. Белая курица без головы, побегав по двору, забилась под куст. Папа, развесив гирлянду на заборе и деревьях, помахал мне рукой и пошёл искать внутри дома розетку. Лампочки зажглись, и двор превратился в палубу красивого пассажирского корабля, плывущего в океане. Я поднял куриную голову и бросил её Жуле. И тут, вдруг, началась гроза! Внезапно! От потока дождя ветви деревьев стали похожи на мокрые волосы. Молния, на секунды освещая полнеба, с грохотом стала разделять мир на левую и правую стороны. Туча в форме искореженного ведра, шевелясь над лесом, сползала на землю.
Все мы забегали и завизжали. Вымокший, я стал похож на старичка. Родители закрыли все двери и окна, убрали со стола посуду, выключили гирлянду и, забрав Жульку с собой, полезли спать на чердак. Дождь лил. Гремел гром. Было страшно и здорово. Лёля потащила меня в дом переодеваться. Потом мы вдвоём пили чай при свете керосиновой лампы; тетка боялась молнии и не включала свет. Потом она стелила постель и жаловалась на Лёдика: сын выпивал и не хотел работать. На стене висели фотографии моей бабушки Стефы и моего деда Миши, которого я никогда не видел. Дед умер не старым, давно; потянулся за вишенкой в саду и умер, от разрыва сердца. А сильный был, как я, два мешка пшеницы подмышками носил, да ещё на одной ножке подпрыгивал, вместе с мешками, разумеется. А к бабе Стефе мы поедем завтра, она живёт в двадцати километрах отсюда. Потом Лёля сказала мне, что пора ложиться спать. Задула лампу и пошла закрывать на засов входную дверь. Мне не хотелось лезть на чердак к родителям, я не люблю сено, оно колется. Я лёг на постеленную Лелей кровать в комнате со сверчком за печкой. Высохшее куриное крыло в перине мешало мне уснуть, ворочаясь, я стал перебирать в уме пережитое за день: закат в чертополохе; самосвалы с камнями; самолёт без огней; запах силоса. Спал я без снов: боялся, что приснится отвязанная Бэлла, и тогда уж точно мне не сдобровать.
СВИНЬЯ
Базарная улица в Немирове вела мимо кладбища с надгробными памятниками в виде чёрных каменных деревьев вниз к реке. Запряжённая в телегу лошадь, осторожно шагая, упиралась копытами в глину. Её ноги двигались вверх-вниз, как поршни в моторе. Кобылка, фыркая, сгоняла мошек с носа, мокрого от дыхания, и била себя хвостом по бокам.
– Но! – крикнул дед лошади, держа в руках вожжи; от колдобин дед шатался на сиденьице. – Женька, подорожник приклей, я тебе говорю! Заражение будет, отрежут ногу до пиписьки.
Дед был не в духе. Вчера, купаясь в речке, я разбил колено о камень, и ему об этом не сказали.
– Мама вавку зелёнкой замазала, – согнувшись, я подул на ранку, – я не боюсь заражения!
Мой дед Базиль в тельняшке похож на пирата; ноготь на пальце его руки напоминает клюв попугая, а бритый череп – кокосовый орех. От деда пахнет вином. Я его люблю.
– Никто ничего не боится! – бурчит дед, не отвечая на приветствия встречных.
Я сидел в телеге на мешке с соломой. В одной руке у меня булка с вареньем, в другой – кнут. Лошадь слушалась меня хорошо. Когда говоришь Москве: «Тпррр», она останавливается и шевелит ушами; стебанёшь и крикнешь: «Но-о!» – двигается дальше, поднимая ногами пыль. Дед не знает, о чём со мной говорить, поэтому бранит Москву плохими словами. Кобылка всё понимает и улыбается встречным лошадям.
Мой дед Базиль утром поругался с моей бабушкой Буней и велел ей убираться из дому ко всем чертям. Мамочка плакала, Буня ушла к соседям, а я от нечего делать, гулял по двору. После завтрака дед резал гуся в сарае. А я наблюдал, как паук ест муху, которую я сам ему подбросил. После обеда вернулась Буня, взяла гуся за лапы и стала в тазике его ощипывать. Длинная шея гуся без головы напоминала шланг. Трезор, дворовой пёс со стоячими ушами, виляя хвостом, глядел то на гуся, то на Буню, то на меня и лениво зевал. По спине собаки, в лучиках солнца, прыгали кузнечики. Я присел рядом с Буней на стульчик. Она улыбнулась мне и попросила не пачкать мокрыми перьями руки. Сквозь листья деревьев в саду были хорошо видны столбы пыли и полосы света. Я показал на это пальцем Буне и сказал: «…красиво, когда «столбы» и солнце». Она ничего не ответила. Потом я отобрал муху у паука и раздавил его пальцами. Потом я обдирал «клей» со стволов вишен и ел его. Потом дед заставил меня переодеться, и вот мы едем на базар. Скоро поворот, за ним глубокий овраг, поросший соснами, потом крутой подъём до самого базара.
– В горку я поеду, вожжи дай, – попросил я деда, перелезая на козлы.
Слева показалась высокая глиняная стена, в которой было много дырок.
– Дее?
– А-а-а!? Но-о, Москва!
– Кто дырки насверлил? Черти?
– Земляные птицы. Но-о, Москва!
– Дее!
– А?
– Я по-маленькому хочу.
– Пры-ы-ы!
Москва встала и, опустив голову, посмотрела на меня из-под брюха.
Я побежал к глиняной стене. Под норками, в которых действительно жили птицы, на земле валялись панцири жуков. Засунув руку в одну из норок, я нащупал в её глубине колючих птенчиков.
– Дед, земляные птицы!
Дед прикрыл глаза от солнца рукой
– Не тронь! Заразу подхватишь!
Птенцы пищали и шевелились в моей руке. Я их не стал вынимать из норок. Стрижи кружились надо мной, пока я не отошёл от их земляных гнёзд.
Оставшуюся дорогу до базара лошадью правил я. Домой мы возвратились вечером. Дед вывалил на стол гору мокрого творога.
– Приготовишь завтра! – крикнул он Буне и ушел мыться.
Когда совсем стемнело, мы сели ужинать. В столовой было уютно, пахло жареным гусем и печеньем. В комнату из кухни вела лестница из трёх ступенек, за шкафом валялись веник и разбитая чашка. Кошка лапкой вытирала мордочку. Я сидел у мамы на коленях, жевал гусиное крылышко, бросал в тарелку деда косточки и наблюдал за кошкой. Когда дед обсасывал кости, у него шевелились уши и блестели глаза. Тикали ходики на стене. Грузики в виде еловых шишек почти касались пола. У соседей во дворах лаяли собаки.
Дед поел, вытер руки о штаны и вышел из дома на воздух. Буня включила радио.
– Валька, собери со стола. Устала я. Ноги гудят, – попросила она маму.
– Жеку уложу и сделаю. Сиди.
По радио Зыкина пела: «Издалека долго течёт река Волга!..»
Мама умыла меня над ведром и унесла в спальню. Я сразу заснул. Ветка ореха стучала по крыше. Я злился на ветку, но не мог проснуться. Снились мне живые стрижи и мёртвые жуки. До утра Трезор звенел цепью в саду, и кашлял дед за стеной.
Прошло четыре года. Буня всё-таки сбежала от мужа и жила в Киеве у Генки, маминого брата. Базиль сильно пил тогда, летом спал в гробу, выставленном во двор, и пьяный мочился с крыши на соседей. Осенью пришла телеграмма от Зоси, маминой двоюродной сестры, в которой сообщалось, что дед при смерти. Генка ехать отказался, он был зол на отца из-за матери. Мама взяла меня с собой, и мы поехали: сначала на поезде, а потом автобусом до базарной площади, на которой у деда была велосипедная мастерская. К дому мы шли пешком, здороваясь с незнакомыми мне людьми.
В дворике на стуле сидел худой старик в пальто, одетым на голое тело. Дед узнал маму. Заблестел ртом. Мама тоже заплакала. Под стулом валялась гильза.
Дед оказался здоровым. Он испугался зимы и упросил Зосю послать телеграмму детям.
Мама принялась готовить дом к холодам. Купила отцу свитер, постригла ногти и укоротила бороду. На этажерке в кухне с чёрным от копоти потолком я нашёл книжку Пушкина, покрытую плесенью, а в Буниной спальне – свинью, жёлтую от старости. Я не думал раньше, что свиньи могут быть таких громадных размеров. От излишнего веса свинья не могла стоять на ногах уже несколько лет. Звали ее Катруся. Дед с ней разговаривал по-польски и очень любил. Голова свиньи лежала в кухне, туловище – в спальне с заколоченными окнами. Пол в комнате прогнил от навоза и провалился. Уши свиньи касались копыт. Чтобы Катруся не ослепла, дед прорезал в её ушах квадратные дырки. Хрящи в прорезях обросли волосками, отчего уши напоминали очки, через которые Катруся смотрела на нас с ненавистью.
Через неделю мама собрала чемодан и вынесла его во двор. Мы пошли к деду прощаться. Свинья не смогла развернуть голову в нашу сторону, она зарычала и ударилась боком о стенку. Мама взяла меня за плечи и выставила перед собой
– Пап?
Дед, упершись подбородком в палку, спал.
– Пап? Пора.
Дед проснулся.
– Нам пора, – повторила мама и заплакала.
Базиль показал на меня пальцем:
– Кто он мне, Валя? Кого ты мне привела? Я его не помню. Уходите.
После смерти деда Гена продаст свинью мяснику. Чтобы вывезти её из дома, разберут стену Буниной спальни и погрузят Катрусю подъёмным краном в грузовик. Дом тоже продадут. На свою часть денег Гена купит машину, мама с папой – дачу, а Буня – памятник, в виде каменного дерева из чёрного гранита.
ГЛАЗА ЗЕЛЁНЫЕ
Петька Солодовников, сидя на стуле, весь день смотрит в окно. У него одна нога короче другой и нет мамы. Ходит он по комнате, прихрамывая, с палочкой. Отец сказал Петьке: «Сына, когда тебе исполнится десять лет, мы сделаем тебе операцию, и ты будешь как все». Петька ждёт, в августе ему исполнилось одиннадцать. Как-то я пришёл к нему в гости посмотреть в микроскоп на грязь под ногтями. Петька пригласил меня на кухню, долго молчал, вертя в руках майонезную баночку, а потом сказал: «Вишня, я считаю вот что: дворовые наши ребята – это маленькое племя без названия, и когда мы вместе, мы бессмертны! А когда каждый сам по себе, то… швах, пропадём». Я пожал плечами и подумал, что Петька очень умный, и ещё больше зауважал его. Петька достал из буфета микроскоп, поставил его передо мной на стол и ушёл в комнату кормить рыбок в аквариуме. Между прочим, нет никаких червей в грязи из-под ногтей, как говорила учительница. Я долго всматривался и ничего не увидел в этой грязи живого. Грызу теперь ногти с удовольствием.
Вернусь к Петькиной мысли. Да, мы, мальчики – бессмертные, и боимся лишь одного на свете: пространства за пределами нашего двора, где таких же бессмертных мальчиков видимо-невидимо! Наши враги – это ребята из седьмого дома. У них есть один жлоб – Вовка; так вот, этот Вовка дерётся не понарошку, а по-настоящему и, попав врагу деревянным мечом по пальцам, смеётся от счастья. Когда Вовка со своими против нас, победить мы не в силах.
В нашей пятиэтажной «хрущёвке» я чувствую себя, как рыба в воде; я знаю всех её жильцов. В моём четвёртом парадном разбита лампочка и пахнет мочой: дядькам с улицы ближе всего добежать от пивной бочки на резиновых колёсах именно сюда. Люська Квартиркина, соседка со второго этажа, вынося мусорное ведро по дороге в магазин, всегда орет этим дядькам:
– Чтоб вам, сволочам, отпало то, чем вы это делаете!!!
Дура, конечно, но справедливая. Баба Ида с первого этажа, объясняет Квартиркиной:
– Традиции рабочего класса, Люсенька, – Ида смеётся, упёршись толстыми руками о подоконник, – ничего не поделаешь. Не портите себе нервы.
– Циники! – не успокаивается Люська, вытирая внутри пустое ведро газетой и фыркая в сторону Иды, швыряет скомканную бумагу под ноги.
– Шо вы говорите, финики? – не поймешь, издевается Ида над Люськой или шутит.
– Циники, я говорю!!! Ида, вы перестаньте со мной так разговаривать! А то я тоже могу задать вам вопросы!
Люська уходит в магазин, оставив ведро «на углу» мусорника. Двор пустеет.
– Можно подумать, она лучше, – закрывая окно, сама себе бормочет Ида, не зная, с чего начинать сегодня работу на кухне.
Каждое лето маляры из жилищно-коммунальной конторы красили стены в наших парадных до уровня своих ушей в зелёный цвет, а что выше ушей и потолок –белили мелом. После ремонта жильцы мыли лестничные клетки, клали перед дверьми мокрые тряпки и открывали люк на крышу, чтобы проветрить помещение. Мы же: Цуца, я, Авдей и Маджай, набрав полный рот слюны, совершали в таком же парадном седьмого дома, «ритуальный плевок». Плевали на свежевыкрашенную стенку наших врагов. И пока слюна стекала по стенке к полу, каждый спичкой смешивал слюну с белилами, набирал «кашку» на кончик спички, как следует чиркал о коробок и подбрасывал её! Спичка прилипала к потолку и, догорев до «ножки», оставляла чёрные разводы копоти. Это было очень хорошо и красиво! Это было началом посвящения «воинов» в «вожди». Это было ошеломительное событие! После первого «подвига» следовал второй.
На третьем этаже, окнами во двор, жил Соколов. Человек с тонким голосом и лысым черепом – полковник в отставке. Целый день, просиживая на балконе в пижаме, Соколов следил за людьми во дворе и что-то записывал в тетрадочку. После «потолка и копоти», подпрыгивая буйными чертями под балконом Соколова, мы кричали полковнику: «Сокол-кастрат, ты птица без яиц!». Попрыгав, мы поворачивались к нему спинами, нагибались и показывали голые попы. Соколов, не выдерживая, начинал швырять в нас круглыми батарейками. Где он их брал в таком количестве, для меня до сих пор загадка. Увёртываясь, мы продолжали кричать ему, что он кастрат, набивая батарейками полные карманы. Эти батарейки мы дарили потом своим дворовым девочкам-подружкам. Вечером они вставляли батарейки в фонарики и, прислонив фонарик к подбородку, освещали лицо снизу вверх так, что лицо становилось «мёртвым трупом», которым мы пугали дворовую малышню и друг друга. С Соколовым жила жена маленького роста. Замечательно хорошая тётка. Она обычно хохотала над нами и, когда муж убирался в комнату, махала нам рукой. Мы ей тоже махали руками и кланялись, как артисты со сцены в театре. За батарейки девочки-подружки разрешали нам целовать себя в губы. Мы стеснялись, но целовали. И это тоже было очень хорошо!
Самым опасным испытанием было «главное посвящение в вожди» – прыжок с крыши веранды детского садика. В песочнице садика, рядом с верандой, деревянная «шляпка» грибка была свалена набок, а его бетонная «ножка» торчала из земли, как штык. Для меня это была самая неприятная история. Я боюсь высоты и смерти. Когда пришло моё время, прыгнул и я с крыши с закрытыми глазами. Спрыгнув три раза и приземлившись в песок рядом с бетонной «ножкой» три раза, я тоже стал вождём. Теперь вождей во дворе пятеро: Жендос Вишня (это я), Цуца, Маджай и Авдей; Петька Солодовников тоже вождь, но Петька с веранды не прыгал, у него короткая нога. Петька дрался с Лепской (кто это, расскажу в другой раз). А драка с Лепской, пожалуй, похлеще будет, чем прыжок с веранды и прочее!
Год рождения вождей – одна тысяча девятьсот шестидесятый. Во дворе есть ещё пять мальчиков чуть младше нас. Это «воины» племени. Есть ещё штук семь совсем «мелких», но «вожди» в свою компанию последних не берут, называют их «малыми» и не обращают на них никакого внимания.
Стемнело. Вожди сели на скамейку во дворе, воины обступили вождей, «малые» сбились в кучку у забора. Все приготовились слушать Солодовникова. У нас летние каникулы. Родители детям разрешают гулять допоздна. На улице тепло. Из палисадника пахнет жасмином, из песочницы – кошками, из домовых окон – жареной картошкой.
– Пионеры улеглись, – наконец, прошептал Петька и каждому вождю посмотрел в глаза. – В палате темно. Очень, ОЧЕНЬ тихо. Вожатые закрылись у себя в каморке, зажгли свечу и разлили портвейн…
Опоздавший Маджай раздал семечки вождям и сел перед нами на корточки. Петька, спрятав семечки в карман, продолжает:
– Мама Любы Литвак пошла вечером на работу и перед уходом велела дочери не включать радио на кухне, но Люба не послушалась маму и включила. Радио ей говорит: «Люба, Люба, быстро выключи меня! Зелёные глаза ищут твой город!»…
Кто-то справа от меня попросил подвинуться. Вожди сдвигаются плотнее. Петька продолжает:
– Девочка не выключила радио, а радио ей снова говорит: «Люба, Люба, быстро выключи меня! Зелёные глаза нашли твой город, теперь ищут твою улицу!». Девочка опять не послушалась. Радио говорит: «Люба, Люба, быстро выключи меня! Зелёные глаза нашли твою улицу, ищут твой дом». Девочка не выключает приёмник. Тогда радио кричит: «Девочка, девочка!!! Немедленно выключи меня! Зелёные глаза нашли твою квартиру!» Девочка испугалась и выключила. Тут раздался звонок. Люба открыла дверь: там зелёные глаза!!!!!..
Вожди на скамейке пошевелились и прижались друг к дружке плотнее.
– Дальше, – сказал Авдей, шмыгая носом.
Довольный Петька продолжил:
– А дальше вожатые ещё одну бутылку портвейна открыли. Тень от бочки с крыльями пролетела по спальне бесшумно. Зеркало на стене треснуло. Пионеры в палате не шевелятся, прислушиваются. В парке заскрипели деревья, и закричал козодой…
Цуца сжимает мой локоть. Петька продолжает:
– В глубине особняка, в кабинете директора лагеря, глухо бьют старинные часы. Бум. Бум. Бум… На втором этаже распахивается дверь балкона…
Маджай достаёт папиросу. Петька продолжает:
– Перед обедом директор получил письмо в красном конверте с сургучной печатью, закрылся у себя в кабинете и больше не выходил оттуда. А часы всё бьют. Пионеры считают удары. «Двенадцать» – говорит самый смелый пионер. Луна выскальзывает из-за тучки, всё пространство между сараями и столами под навесом заливается жёлтым светом, тень столетней берёзы становится похожей на огромную, изогнутую, твёрдую какашку с ослиными ушами. Воздух начинает вибрировать…
Мы выдыхаем: «Ага!..» – и трёмся друг о дружку боками, как пингвины. Цуца застёгивает на рубашке пуговицу. Петька продолжает:
– «Сквозняк», – прошептал самый смелый пионер. «Как из могилы», – пискнула самая смелая пионерка. Остальные зажмурились и пожалели, что поехали отдыхать в пионерский лагерь на вторую смену. Вожатые к тому времени задрали головы и, взявшись за руки, затянули песню; они думают, что поют о любви, а на самом деле вожатые воют!!! Вдруг… дверь в спальню распахнулась, занавеска от ветра взлетела к потолку, хлопнула форточка, и по лунному следу на паркете в комнату вошла горбатая, очень худая, чёрная женщина.
– Откуда она взялась? – шепнул на ухо мне Цуца. Я подумал: «Боится, а семечки жрёт, гад; изо рта вон как семечками бздит!».
– С кладбища, придурок, он забыл сказать, что в лесу кладбище.
Я его отодвинул от себя. Цуца обиделся. Петька понизил голос и, пригнувшись к земле, стал шарить руками, будто бусинку в траве искать:
– Чёрная женщина с распущенными волосами, не касаясь пола ногами, приблизилась к детям. Руки её висят, как плети. С пальцев стекает фосфорный свет. Ногти на ногах белые. Вместо глаз – дыры. Рот – кровавая мякоть. За ней плывёт лошадиная голова и скалится, а ржания не слышно… Женщина подходит к пионерке Свете Литвак, наклоняется и… «ОТДАЙ СВОЁ СЕРДЦЕ, СВОЛОТА!!!!!» – Петька вопит дурным голосом, и хватает Цуцу за бок. – «ОТДАЙ, ОТДАЙ!!! СЕРДЦЕ МНЕ СВОЁ!!!! МНЕ НАДО!!!..
Цуца, вскидывая руки «вгору», падает со скамейки навзничь, на земле переворачивается и на четвереньках мчится к «малым»! «Малые» с писком разбегаются! Остальные тоже подпрыгивают с мест: «АААААААА! и ЁЁЁЁЁЁЁ!» – орём мы. Потом мы все хохочем и обнимаемся! Петька смеётся громче всех. Потом просим Петьку рассказать об «автобусе-мясорубке», но в девять часов ровно Солодовников уходит домой. У него договор с отцом, который он никогда не нарушает.
Петька уходил, а мы оставались. Кашляли. Переговаривались. А может, и нет: я хорошо не помню сейчас, как всё было на самом деле. Помню, что кашляли. Это – точно.

Cбор средств на оплату хостинга
|