Монофизиты и монофелиты

Утихли арианские распри, союз с империей стал уже незыблем и привычен, язычество окончательно сокрушено, и древний алтарь Победы навсегда вынесен из зала римского сената. В V столетие, которое видело гибель ветхого Рима, церковь, кажется, вошла беспрецедентно могущественной, динамичной и влиятельной. Но вот что удивительно: в предшествующие 300 лет ереси и расколы или не приобретали всерьез глобального масштаба, или естественным образом теряли остроту за умеренный срок. А вот споры, поднявшиеся в этом столетии, мало того что растянулись на добрые три века — их и не удалось нейтрализовать окончательно, и под знаменами новых ересей от церковного, политического и культурного взаимообщения с империей откалывались целые народы, столетиями входившие в ее орбиту. Первой из этих ересей оказалось несторианство, вроде бы никакой катастрофы не сулившее

справка

Несториане — последователи сирийца Нестория (ок. 386 — ок. 451), константинопольского патриарха в 428–431 годах. Полемические крайности, свойственные учению Нестория о соединении божественной и человеческой природ во Христе, привели к осуждению несторианства на III Вселенском соборе (431). Однако несторианство распространилось за пределами Восточной Римской империи — на Ближнем и Дальнем Востоке, а также в Центральной Азии. Многочисленные христианские общины сирийской традиции, восходящей к Несторию, непрерывным образом существуют и до сих пор — чего с предшествовавшими несторианству еретическими учениями не случалось.

V век принес церкви новые споры — христологические: если раньше пререкались о Троице, то теперь логическим образом пришел черед выяснить, каким же именно образом Бог-Сын пребывал в человеке Иисусе. Предмет был заведомо труден, потому что нащупать богословски приемлемый «метод» соединения божественной бесконечности и человеческой ограниченности — задача для школьных приемов классической философии почти неподъемная. Но еще труднее становилось оттого, что за спорами вставали старые-престарые противоречия между разными школами и разными центрами власти.

Архиепископ Антиохии неспроста до сих пор носит титул «патриарха всего Востока», а архиепископ Александрийский — и того пуще — «тринадцатого апостола» и «судии Вселенной». Обе эллинистические столицы — важные центры апостольской проповеди, обе сыграли огромную роль в распространении и оформлении первоначального христианства, а потому обе соответствующие кафедры издревле претендовали на первенствующее место в восточной части империи. За морем был еще Рим, который, правда, на практике не всегда пристально следил за церковными делами Востока (да и вообще относился к спорам о греческих словах осторожно), и все же к римским первосвященникам обе столицы при случае апеллировали, прибавляя красочные ручательства в том, что они всемерно уважают и чтят «первенствующий престол».

«Мария с ангелами». Мозаика в базилике Сант-Аполлинаре-Нуово, Равенна

Фото: Basilica di Sant’Apollinare Nuovo, Ravenna

Сверху вниз: «Благовещение» и «Поклонение волхвов». Мозаика в базилике Санта Мария Маджоре, Рим

Фото: Basilica of Santa Maria Maggiore, Rome

Ромейн де Хоге. «Портрет Нестория», 1688

Фото: Rijksmuseum

«Пресвятая Богородица». Фреска в монастыре святой Екатерины, Синай

Фото: St Catherine’s monastery, Sinai

Золотой кодекс из Лорша, 778-820 годы

Фото: Ватиканская библиотека, Ватикан

Но на II Вселенском соборе 381 года под влиянием светской власти было принято решение, которое это кое-как державшееся равновесие нарушило. Раз уж император пребывает не в старом Риме, а в «Новом Риме», Константинополе, то и церковный центр империи должен быть там же. Римским папам оставили их первенство, но следующим номером в этом реестре почета следовал архиепископ Константинополя. Мера эта мало понравилась в Риме (и из тогдашней досады со временем выросло много чего неприятного — вплоть до православно-католического разрыва), но иерархи Александрии и Антиохии тоже были недовольны: с какой это стати мелкий провинциальный епископ, не осененный славой апостолов, превратился во владыку церковного Востока?

Однако помимо конфликта амбиций был еще и конфликт великих интеллектуальных школ. Александрийские богословы тяготели к Платону и неоплатонизму, антиохийские — к Аристотелю и перипатетикам; это от сирийцев арабы получили те трактаты Стагирита, которые, попав на Запад после крестовых походов, произвели переворот в европейской философии. В Александрии толковали Писание на возвышенно-аллегорический лад, и выходило, например, что даже какое-нибудь скучное перечисление из Ветхого Завета — «верблюдов четыреста тридцать пять, коней семь тысяч тридцать шесть, лошаков двести сорок пять» и так далее — зашифрованная нравоучительная поэма об аскезе, разуме, душевных и плотских движениях и добродетели. В Антиохии держались буквы, филологически и исторически осмысленного «уртекста». Словом, тут почти юнгианская оппозиция интеллектуальных и психологических типов, и, естественно, два этих подхода должны были проявить себя совершенно по-разному, когда дело дошло до дискуссии о божественной и человеческой природах во Христе.

цитата

«Мне кажется, Несторий не подражал ни Павлу Самосатскому, ни Фотину, да и не называл Господа совершенно простым человеком. Он боялся, как призрака, одного названия Богородицы, и это с ним случилось от крайней необразованности»

(Сократ Схоластик, «Церковная история», VII, 32)

Взрыв случился, когда в 428 году император Феодосий II пригласил на константинопольскую кафедру популярного антиохийского проповедника по имени Несторий. Тот совершенно себя не мыслил открывателем какого-то нового учения — напротив, держась привычных для своей школы мыслей, считал себя строгим поборником никейской веры и с самого начала взялся за крутые меры. Он уже в интронизационной своей речи взывал к императору: «Дай мне землю, очищенную от еретиков, и я дам тебе небо… Раздави со мной еретиков, и я раздавлю с тобой персов». По всей видимости, в житейском смысле Несторий был не из самых приятных персон, и Лютер, пожалуй, что-то угадал, когда тысячу с гаком лет спустя в своем неподражаемом стиле писал о нем: «Став столь важным епископом, патриархом, он возомнил, что теперь его должны считать самым ученым человеком на свете… Раз он такой красноречивый и с таким приятным голосом, он будет сам себе доктор и магистр, и что он скажет, то и будет правильно». Популярности новому патриарху не прибавило то, что в ходе поднятых им репрессий против ариан огонь от подожженного арианского храма спалил целый квартал Константинополя,— но и без того проповеди Нестория у многих начали вызывать смущение.

Несторий учил, что Христос есть совершенный Бог и совершенный человек, и это было совершенно нормально. Сложность была в том, что, отстаивая полноту исторического и телесного бытия человека-Христа, он при этом находил довольно угловатые ответы на вопрос о том, как это земное бытие сочеталось с бытием предвечного Бога. Получалось, что евангельский Христос — не столько всецелая личность, сколько условный объект, в котором на самом деле сразу два совершенно изолированных друг от друга субъекта, две несообщающихся природы: Бог и человек. Между ними только внешнее единство, относительное «единство благоволения», «единство по достоинству».

Это еще может показаться едва уловимыми тонкостями, но были и аспекты, где богословие Нестория выглядело оскорблением массового благочестия. Он старался внимательно следить за тем, какие суждения приложимы к какой из природ, и получалось вот что. Нельзя сказать, что Христос-человек проявлял всеведение или всемогущество, потому что они присущи только Богу. Но нельзя говорить также, что Бог жаждал, страдал, умер на кресте — или родился в вертепе. А значит, и Марию нельзя называть Богородицей — она родила только человека, подобно тому, как и обычная мать рождает только тело, наделенное душой свыше. (На что противники Нестория не без резона возражали, что обычная мать все ж таки зовется матерью своего сына как полноценной личности с телом и душой, а не только матерью его тела.)

А почитание Богоматери меж тем уже заведомо было важной данностью церковной жизни. Не то чтобы Несторий его отрицал формально, но именно такой пропагандистский вывод сделали его оппоненты — из которых самым главным и отчаянным был очередной патриарх Александрии, св. Кирилл. Лелея все давние и свежие обиды своей кафедры, он искусно развязал против Нестория кампанию общеимперского масштаба; льстивой почтительностью склонил на свою сторону римского папу Целестина, щедрыми «благословениями» (или, говоря вульгарно, взятками) — чиновников императорского двора, наперебой ввязывавшихся и в государственные, и в церковные дела при слабом Феодосии II.

В конце концов против Нестория был созван в 431 году собор, вошедший в церковную историю как III Вселенский. С одной стороны, антинесторианский расчет был налицо: собор решили провести в Эфесе, городе, где когда-то почитали деву-Артемиду, а в менее давнее время — Деву Марию, жившую-де там в доме апостола Иоанна Богослова. С другой — организация была совсем, совсем не та, что в Никее при Константине Великом. Специально или нет, но заседать начали, не дожидаясь большой делегации из Антиохии; осудили Нестория заочно, даже не потрудившись сколько-нибудь подробно прописать в соборных определениях, какое именно лжеучение ему инкриминируется. Прибыли антиохийцы, возмутились случившимся, образовали свой собственный «соборик» (conciliabulum) и по всей форме низложили Кирилла Александрийского. Только после этого до Эфеса наконец добрались папские легаты из Рима, подтвердившие анафематствование Нестория — которое сирийцы наотрез отказались признавать, и в результате между Антиохийской и Александрийской церковью впервые в истории возник открытый раскол, который удалось погасить только два года спустя, когда обе стороны были вынуждены подписать компромиссное «согласительное исповедание» (подразумевавшее осуждение Нестория).

«— Хитрость, все хитрость! — восклицал Иосиф.— У твоей матери этой хитрости хватало, и она знала, кого можно надуть! Знала, что я самый доверчивый и самый большой дурак во всем Назарете!
Словно отпечатывая каждый свой шаг, он все ходил и ходил вокруг стола, когда-то сделанного им самим, и со стонами потрясал слабыми кулаками. Спокойно, пытаясь склонить его к доверию, Мария сказала:
— То, что случилось с моей родственницей, правда. Ты можешь поехать туда и увидеть все своими глазами.
— Не сомневаюсь, что правда,— выкрикнул Иосиф,— но я говорю не об этом. Я говорю о твоем лукавстве… Рассказываешь мне о втором чуде в твоем семействе, чтобы скрыть свое… свое… свое…»

(Энтони Бёрджесс, «Человек из Назарета»)

В общем, понятно, отчего даже вполне ортодоксально настроенные историки называли Эфесский собор «самым неблагообразным, смутным, неудачным и формально просто не состоявшимся». И тем не менее благочестивое церковное чувство прописало его в своем иконообразном видении истории как великую и эпохальную победу правоверия; именно в честь этой победы, например, в Риме была возведена в передышке между апокалиптическими нашествиями вестготов и вандалов грандиозная базилика Санта-Мария-Маджоре (438). А строгий ересеборец Несторий, у которого неудачной терминологии было больше, нежели фатальной догматической порчи, спустя столетия воспринимался злокозненным ересиархом par excellence.

Но собственная судьба несторианства — она еще причудливее. Сотни тысяч сирийцев, чтивших своего соплеменника Нестория и недовольных компромиссом 433 года, бежали за Евфрат, в сасанидскую Персию, и там, соединившись с местными христианскими общинами, образовали к концу V века собственную церковь во главе с католикосом-патриархом. Дальше — больше: именно в несторианской форме христианство активно распространяется по Шелковому пути, достигая Китая, Индии, Цейлона (а возможно, и Японии); несториане процветают в Средней Азии, миссионерствуют на Кавказе, борются, хотя и не очень успешно, с натиском юного ислама, обращают в свою веру тюркские и монгольские кочевые племена. В XII веке адепты несторианства обнаруживаются даже среди потомков Чингисхана — именно тогда возникает так чаровавшая европейцев легенда о «пресвитере Иоанне», христианском правителе, царствующем где-то в далекой Азии. Но к исходу Средних веков все это величие миновало, и постепенно остался от него один осколок — Ассирийская церковь Востока с центром в Ираке, которая жива до сих пор.

Если же вернуться в Средиземноморье V века — несложная победа над несторианством тогда, как видно, не совсем удовлетворяла и самих победителей. В споре о двух природах во Христе еще не были произнесены самые решительные слова, все эти разговоры о природах и сущностях еще не дошли до необходимого понимания тяжеловатых для позднеантичного философского аппарата вещей — единство личности, единство сознания, единство самосознания. В сущности, страх перед несторианством, едва ли адекватный фактической сути Несториева учения, был страхом перед рациональным, посюсторонним, неуловимо позитивистским подходом к истинам веры. И страх этот поселился в восточном христианстве на долгие века. Именно под его влиянием в качестве непосредственной реакции на несторианские споры возникло монофизитство, ставшее для исторического христианства одним из самых тяжелых, самых опасных и самых неизбывных соблазнов.

Последняя из «классических» христологических ересей — монофелитство — стоит в истории особняком. Это учение не воспламеняло толпы, не кружило головы, не порождало харизматичных адептов-фанатиков из низовой среды. Оно, если угодно, вещь лабораторная, сознательно подысканный интеллектуальный конструкт, появившийся в видах государственной политики: и такое c ересями бывало. Насаждали его императоры, они же жестоко боролись — опять-таки по политическим причинам — с теми, кто этого учения не принимал. Но веет от этого проекта не столько сумасбродством, сколько безнадежностью: изобретенное, как казалось, под счастливой для судеб Восточной Римской империи звездой, монофелитство развалилось 50 лет спустя в ситуации одного из самых грандиозных кризисов не только одной Византии, но и всей средиземноморской цивилизации

Монофелиты (от греч. monos, «один», и thelema, «воля») — сторонники учения о том, что у Христа при соединении в нем двух природ, божественной и человеческой, была тем не менее только одна воля. Этот постулат был с подачи императора Ираклия I в эскизном виде намечен константинопольским патриархом Сергием (начало 620-х годов), а затем уточнен папой римским Гонорием I (635). Монофелитство было осуждено на VI Вселенском соборе (680–681).

На стенах аретинской церкви Сан-Франческо в своей великой «Истории Святого Креста» Пьеро делла Франческа написал несколько «мирных» сюжетов, библейских, апокрифических, исторических — и две битвы. Одна — сражение у Мульвийского моста, где вооруженный знамением Креста Константин Великий разбил Максенция; у делла Франчески это не битва даже, а картина смятения, произведенного во вражеских войсках одним видом крестика, который держит двумя пальцами император. А вот вторая — да, стопроцентно батальная фреска, самая совершенная из дошедших до нас из XV столетия, и нежная, и холодная, и страшная: тяжелая победа христиан под предводительством императора Ираклия над персами.

В XIII веке Иакову Ворагинскому, из чьей «Золотой легенды» программа цикла делла Франчески была позаимствована, контекст этой победы наверняка представлялся уже совсем смутно, иконописно-благостно. Между тем не только для истории Св. Креста, но и вообще для истории то была необычайная победа — серия побед, если точнее.

Потому что к началу 620-х годов положение в Восточной империи было не просто тяжелое, а откровенно чудовищное. Войска персидского шахиншаха Хосрова II Парвиза (Хосроя, как называли его в средневековой Европе) захватили сначала пограничные области Армении и Верхнего Междуречья. Потом Сирию. Потом Палестину — и известие о разрушении язычниками Иерусалима и пленении тамошних святынь произвело чуть ли не более панический эффект, чем новости о захвате Рима вандалами и готами в V веке. Но это было только начало. Далее сдался Египет, и тут уже речь шла не о беде для религиозного чувства, а о прямой угрозе голода: за шесть с половиной столетий империя слишком привыкла беззаботно рассчитывать на несметные урожаи нильских берегов. Затем пришел черед Родоса и островов архипелага. Одновременно персы постепенно проглотили Малую Азию и стояли уже в том самом Халкидоне, где заседал IV Вселенский собор. Чтобы было понятнее: теперь это Кадыкёй, район современного Стамбула; до императорской резиденции было уже буквально рукой подать.

Паоло Веронезе. «Моление о чаше (Христос в Гефсиманском саду)», 1584

Фото: Pinacoteca di Brera, Milan

Мастерская Эль Греко. «Христос в Гефсиманском саду», 1590-е

Фото: The National Gallery, London

Пьеро делла Франческа. «Битва Константина и Максенцием», 1452-66

Фото: Basilica di San Francesco, Arezzo, Italy

Битва во время осады Константинополя. Иллюстрация к описанию греческого огня, XII век

Фото: Madrid Skylitzes, National Library, Madrid

Запершись в этой самой резиденции, император Ираклий, армянин из Каппадокии, сначала с рьяной доскональностью Наполеона изучил карты, сообщения путешественников, посольские реляции и книги историков. А потом, оперативно выжав из оставшихся земель немыслимые суммы, снарядил армию и спланировал кампанию, смелее которой в создавшихся условиях просто нельзя было представить.

И ведь преуспел. Одолев врага на территории нынешних Армении, Грузии, Азербайджана, войска Ираклия дошли до верховьев Тигра, где нанесли персам окончательное поражение. Хосрой был убит в результате дворцового переворота, а его преемник капитулировал на феноменально почетных для Византии условиях — империя получила все захваченные персами земли, всех пленных, огромную контрибуцию и (вот что было превыше всего для Иакова Ворагинского!) захваченный Хосроем Крест Господень; триумфатор Ираклий, который не без оснований мог считать себя ровней Александру Великому, смиренно прошел босиком по улицам разоренного Иерусалима, возвращая останки «святого древа» на Лобное место.

«Да не посмеется над нами никто из идолопоклонников, что последующие у нас низлагают прежних и что к вере нашей всегда присоединяется нечто новое; ибо, испытывая… человеколюбие Божие и желая всячески почтить и возвысить Его, мы обращаемся то к тому, то к другому мнению. И ни один изобретатель ереси между христианами не хотел умышленно произносить хулу, ни один не решался намеренно уничтожать божественное, но всякий думал, что, утверждая это, говорит лучше предшественников»

(Евагрий Схоластик, «Церковная история», I, 11)

При всем том император прекрасно понимал, что неспроста персам так легко достались Сирия, Палестина и Египет: монофизитское большинство завоевателям было только радо. С этим надо было что-то делать. В истории Византии есть немало автократоров, которые в этом положении стали бы вынуждать церковь, позабыв совесть, отменить проклятия в адрес монофизитов — и водворить подобие религиозного, социального и политического мира таким образом. Ираклий же был не только превосходный полководец, но и тактичный политик — даже церковные сокровища, понадобившиеся для войны, он как бы не прибрал к рукам самовластно, а демонстративно взял взаймы. Вот и ниспровергать Халкидонский собор было не к лицу: так можно было насмерть поссориться и с еще одной частью своих восточных подданных, и уж точно с теми христианами, что находились под церковной властью Рима — Рима, императором которого Ираклий худо-бедно считался.

Задачу найти выход из положения взял на себя константинопольский патриарх Сергий — друг императора и его, как говорили у нас в XVII веке, «потаковник» (он даже разрешил самодержцу жениться вторым браком на его, Ираклия, собственной племяннице — что было для тогдашнего церковно-правового сознания очень и очень зазорно). В оправдание Сергия, человека большого ума и таланта, нужно сказать, что потаковником он был не из слабоволия или корыстолюбия, а из безукоризненно чистых идейных соображений. И, очевидно, сам искренно верил в правомочность и необходимость сформулированного им учения.

Каковы были исходные данные? Есть признанный императором, Римом и греческим меньшинством великий халкидонский догмат о двух природах во Христе. Есть монофизиты, верящие, что природа во Христе одна. Значит, нужно было найти какой-нибудь объединяющий мостик между этими двумя полюсами, позволив обеим сторонам сохранить лицо,— и Сергий постулировал, что Богочеловеку, мол, было свойственно «единое богомужное действование», «единая энергия» (mia theandriki energeia). Нотабене: если тебе, читатель, попадется околобогословский текст, где слово «энергия» понимается как-то в том же духе, что и в словосочетаниях «атомная энергия», «тонкие энергии» или там «энергия ци»,— не воспринимай этот текст всерьез. Богословы святоотеческой эпохи вслед за Аристотелем понимали под «энергией» процесс и модус действия, становление, актуализацию того, что потенциально присуще той или иной природе.

Для простолюдинов это, следует признать, сложновато. Вот и папа Гонорий I, которому патриарх Сергий презентовал свою доктрину в братском послании, отвечал несколько досадливо: «Как нужно говорить или мыслить — одно или два действия должны происходить ради дел Божества и человечества — это нас не касается: мы предоставляем это грамматикам». Зато, писал папа, необходимо исповедовать во Христе одну волю.

Собственно, это-то в Константинополе и требовалось — где действие, там и воля. Еще до послания Гонория (635) удалось с помощью Сергиевой доктрины кое-как присоединить к господствующей церкви монофизитов Сирии (630), Армении (630–632), Египта (632). Теперь папское письмо, воспринятое как поддержка этой доктрины, придавало этим униям дополнительный вес. Вожделенное единодушие всей ойкумены в вере, казалось, уже совсем рядом. Ну вооружился против новорожденного монофелитства иерусалимский патриарх Софроний — так, наверно, и его можно было гипотетически призвать к порядку. Но, как на грех, ровно в это время порядок опять разрушился, и разрушился фатально.

В 622 году, когда Ираклий только-только собирался в свой великий поход, Мухаммед совершил свою «хиджру» — переселение из Мекки в Медину. К 634 году его преемник Абу Бакр уже дошел со своим воинством до Палестины. Следующий халиф, Омар, в 638 году взял Иерусалим — ну а дальше началось то, что началось.

Смысл примирительной политики Ираклия терялся на глазах: монофизитские территории одна за другой доставались новому врагу, и население быстро забывало обо всех униях. Тем не менее в том же 638-м император запоздало выпустил так называемый «Эктесис» («Ekthesis tes pisteon», «изложение веры»), где в приказном порядке обязывал подданных верить в «одну волю». Внук его, Констант II, наследовавший деду в 641-м, попробовал окончить все-таки тянувшуюся с подачи Рима дискуссию в 648-м, издав специальный декрет («Typos», то есть «образец (веры)»), где запрещалось осуждать и учение об одной воле и одной энергии, и учение о двух энергиях и двух волях.

» — Послушайте: если эти две воли одинаковы, то это все равно, что одна; если же они противоположны, то обладающий одновременно двумя волями будет делать одновременно две противоположные вещи, а это нелепо; следовательно, я за одну волю.
— Ах так, святой отец, вы монофелит. Ересь! Ересь! Искушение дьявольское! Отлучить от церкви, лишить сана; созвать собор, скорее новый собор; другого императора, другого епископа Римского, другого патриарха!
— Боже мой! Как безумны эти бедные греки со всеми своими бесплодными и нескончаемыми спорами, и как правы будут мои преемники, если постараются стать могущественными и богатыми!

Не успел Гонорий произнести эти слова, как он узнал, что император Ираклий умер, после того как его основательно побили магометане. Его вдова Мартина отравила своего пасынка; сенат повелел отрезать язык Мартине и нос другому сыну императора. Вся греческая империя захлебнулась в крови. Не лучше ли было не спорить о двух волях? И разве этот папа Гонорий, против которого так много писали янсенисты, не был очень разумным человеком?»

(Вольтер, «Философский словарь»)

Но в империи, теснимой теперь то арабами, то аварами, то славянами, все-таки раздавались голоса против подобного способа решать богословские вопросы. Администрация реагировала безжалостно и без всякой попытки хотя бы инсценировать церковный суд по таким поводам. Римского папу Мартина I, выступавшего против и монофелитства, и «Типоса», обвинили в государственной измене, притащили на суд в Константинополь, долго издевались над ним и в конце концов сослали умирающего старца в Крым (655). Апеллировавшего к Мартину монаха Максима Исповедника, едва ли не величайшего богослова VII столетия, тоже мучили и, искалечив, ссылали во все более глухие места вплоть до Кавказа, где он и умер в 662-м.

Только правнук Ираклия, Константин IV Погонат, осознал всю бессмысленность такой политики и созвал в 680 году в Константинополе новый Вселенский собор. Который, прозаседав заунывные десять месяцев, постановил, что во Христе «две природные воли, и два природных желания, и два природных действия нераздельны, неизменны, неразлучны, неслиянны». А заодно анафематствовал патриарха Сергия и папу Гонория (задав тем самым на будущее нелегкую задачку защитникам догмата о папской непогрешимости).

И трудно удержаться от сомнения в том, что вся эта государственно-богословская игра стоила свеч. Суть монофелитских аргументов понятна — мол, не может быть так, чтобы Господу были присущи сразу и божественная воля, и человеческая, они же разнонаправленные, и вообще «помышление сердца человеческого — зло от юности его». Но и их оппоненты понимали полноту человеческой воли Христа совсем не так, как можем сейчас представить себе мы. Спаситель, говорили они, принял на себя не поврежденную в грехопадении человеческую природу, слабую и увечную, а первозданное Адамово естество; значит, и была у него только «природная воля», то есть, по сути, совокупность базовых стремлений и инстинктов, и то не всех, а тех, что представлялись философии VII века благими, неукоризненными, непричастными греху и устремленными к Первопричине. А собственно свободной воли в обыденном понимании, падшей свободы произвольно выбирать, с которой связана возможность сомнения, колебания, слабости, ошибки, проступка,— ее не было.

Да, решение VI Вселенского собора выглядит значимой заметкой на полях халкидонского вероопределения, но такая ли кошмарная пропасть пролегает между этими двумя точками зрения, сравнима ли она, скажем, с рознью арианства и никейской веры. Без «костыля» в виде императорской поддержки монофелитство вряд ли продержалось бы столько, сколько продержалось. Справедливости ради надо рассказать, что после собора оно отошло в прошлое не насовсем. В 712 году узурпатор Вардан Филиппик из ненависти к свергнутой им династии решил восстановить ересь: собрался собор, который послушно это сделал. Но через год Вардана свергли, новый император созвал еще один собор (715), который опять как ни в чем не бывало анафематствовал монофелитов (причем зачастую в обоих соборах голосовали одни и те же лица, и весьма в целом уважаемые). В истории Византии будет еще много прекрасного, но пока зрелище иерархов, которые машинально штампуют предложенные им царем решения (сегодня так, а завтра эдак), выглядит довольно безотрадно. А в определенном смысле — и вовсе трагично. Как трагична оказалась и роль императора Ираклия, с огромным напряжением героически одолевшего одного врага — но через считаные годы вынужденного наблюдать, как освобожденные земли, красу и гордость что империи, что церковной истории, одну за другой захватывает новый роковой соперник.

МОНОФЕЛИТСТВО (от мо­но… и греч. θέλημα — во­ля) — традиционное на­зва­ние бо­го­слов­ско­го уче­ния о еди­ной во­ле в Иису­се Хри­сте, со­здан­но­го в VII веке в Ви­зан­тии с це­лью при­ми­ре­ния мо­но­фи­зи­тов с при­вер­жен­ца­ми IV Все­лен­ско­го (Хал­ки­дон­ско­го) со­бо­ра.

Сам тер­мин «монофелитство» воз­ник не ра­нее VIII века, он по­ле­ми­че­ски ис­ка­зил уче­ние о еди­ной во­ле во Хри­сте. Монофелитство пред­став­ля­ло со­бой веро­учи­тель­ный ком­про­мисс: бы­ло пред­ло­же­но при­знать во Хри­сте две при­ро­ды, но од­но дей­ст­вие и од­ну во­лю. Ини­циа­то­ром это­го ком­про­мис­са вы­сту­пил пат­ри­арх Кон­стан­ти­но­поль­ский Сер­гий (610-638 годы). В 633 году пат­ри­ар­ху Алек­сан­д­рий­ско­му Ки­ру уда­лось за­клю­чить унию с ча­стью египетских мо­но­фи­зи­тов на ос­но­ва­нии ве­ро­оп­ре­де­ле­ния, в ко­то­ром, в ча­ст­но­сти, ут­вер­жда­лось по­ло­же­ние о «еди­ной бо­го­муж­ной энер­гии» во Хри­сте. Од­на­ко па­па Рим­ский Го­но­рий в пе­ре­пис­ке с пат­ри­ар­хом Кон­стан­ти­но­поль­ским Сер­ги­ем ос­по­рил это ве­ро­оп­ре­де­ле­ние и пред­ло­жил Сер­гию со­сре­до­то­чить­ся на уче­нии о еди­ной во­ле во Хри­сте. Про­тив но­во­го уче­ния в 634 году в Со­бор­ном по­сла­нии пред­стоя­те­лям церк­вей вы­сту­пил пат­ри­арх св. Соф­ро­ний Ие­ру­са­лим­ский. В 638 году ви­зантийский император Ирак­лий I из­дал на­пи­сан­ный пат­ри­ар­хом Сер­ги­ем Эк­те­сис (из­ло­же­ние ве­ры), в ко­то­ром пред­пи­сы­ва­лось ис­по­ве­да­ние еди­ной во­ли во Хри­сте. За­мы­сел при­ми­ре­ния с мо­но­фи­зи­та­ми с по­мо­щью монофелитства про­ва­лил­ся по при­чи­не стре­ми­тель­но­го арабские за­вое­ва­ния, от­торг­нув­ше­го от Ви­зан­тии об­лас­ти рас­про­стра­не­ния мо­но­фи­зит­ст­ва.

В 648 году из­дан­ный императором Кон­стан­том II Ти­пос (об­ра­зец ве­ры) от­ме­нил Эк­те­сис, за­пре­тив спо­ры «об од­ной или двух энер­ги­ях, об од­ной или двух во­лях» во Хри­сте. Не­ко­то­рые про­тив­ни­ки монофелитства бы­ли этим удов­ле­тво­ре­ны, но вид­ней­ший бо­рец про­тив монофелитства прп. Мак­сим Ис­по­вед­ник счёл это не­до­пус­ти­мым ком­про­мис­сом и фак­тической за­щи­той ере­си монофелитства.

От­пра­вив­шись в Рим, Мак­сим убе­дил па­пу Рим­ско­го св. Мар­ти­на I от ли­ца Ла­те­ран­ско­го со­бо­ра (649 год) осу­дить монофелитство, Эк­те­сис и Ти­пос и ана­фе­мат­ст­во­вать пат­ри­ар­хов Кон­стан­ти­но­поль­ских Сер­гия, Пир­ра и Пав­ла и пат­ри­ар­ха Алек­сан­д­рий­ско­го Ки­ра. Император Кон­стант II су­ро­во на­ка­зал Мак­си­ма и Мар­ти­на не толь­ко за их дог­ма­тическую по­зи­цию, но и за свя­зи с по­ли­тическими се­па­ра­ти­ста­ми.

Ре­шаю­щим в ис­то­рии монофелиства был VI Все­лен­ский со­бор (680-681 годы), ут­вер­див­ший уче­ние о двух ес­те­ст­вен­ных во­лях и двух ес­те­ст­вен­ных дей­ст­ви­ях во Хри­сте как пра­во­слав­ное, чем ут­вер­жда­лась ре­аль­ность че­ло­ве­че­ской при­ро­ды Хри­ста. Со­бор ос­но­вы­вал­ся на Со­бор­ном по­сла­нии пат­ри­ар­ха Ие­ру­са­лим­ско­го Соф­ро­ния, од­на­ко умол­чал о Мак­си­ме Ис­по­вед­ни­ке. К осу­ж­дён­ным в Ри­ме в 649 году со­бор до­ба­вил име­на па­пы Го­но­рия и пат­ри­ар­ха Кон­стан­ти­но­поль­ско­го Пет­ра. Ана­фе­мат­ст­во­ван был так­же пат­ри­арх Ан­ти­охий­ский Ма­ка­рий, упор­но за­щи­щав­ший на со­бо­ре монофелитство.

Од­на­ко монофелитство не бы­ло ис­ко­ре­не­но окон­ча­тель­но. В 711-713 годы император Вар­дан Фи­лип­пик не­на­дол­го вос­ста­но­вил монофелиство как официальное уче­ние ви­зантийской Церк­ви и за­ста­вил ие­рар­хию при­нять его. Ус­во­ив­шая монофелитская об­щи­на ма­ро­ни­тов в го­рах Ли­ва­на лишь под влия­ни­ем кре­сто­нос­цев от­рек­лась от монофелистваи при­зна­ла власть па­пы Рим­ско­го. Ны­не монофелиство со­хра­ня­ет­ся толь­ко как эле­мент мо­но­фи­зит­ских уче­ний.

Исторические источники: