Обер прокурор

ОБЕР-ПРОКУРОР СИНОДА — в 1722-1917 годах одно из высших должностных лиц в Российской империи, представитель императора как главы РПЦ в Синоде, с начала XIX века — фактический руководитель РПЦ.

На­зна­чал­ся им­пе­ра­то­ром (в XVIII веке — ино­гда ге­не­рал-про­ку­ро­ром Се­на­та) из чис­ла свет­ских лиц, имев­ших во­енный ли­бо гражданский чин. Вы­бор кан­ди­да­та на долж­ность про­из­во­дил­ся не­за­ви­си­мо от мне­ния Си­но­да (ис­клю­че­ние — Д.И. Хво­стов, став­ший в 1799 году обер-прокурором Синода по ини­циа­ти­ве са­мо­го Си­но­да). Долж­ность уч­ре­ж­де­на ука­зом императора Пет­ра I от 11 (22) мая 1722 года «О вы­бо­ре обер-про­ку­ро­ра в Си­нод из офи­це­ров». В ин­ст­рук­ции от 13 (24) июня 1722 года обер-прокурор Синода на­зван «оком» им­пе­ра­то­ра и «стряп­чим по де­лам го­су­дар­ст­вен­ным». При императрице Ан­не Ива­нов­не (1730-1740) обер-прокуроры Синода не на­зна­ча­лись; долж­ность вос­ста­нов­ле­на 31 декабря 1741 года (11 января 1742 года) по ини­циа­ти­ве генерал-про­ку­ро­ра князя Н.Ю. Тру­бец­ко­го. Обер-прокурор Синода не яв­лял­ся чле­ном Си­но­да, но при­сут­ст­во­вал на его за­се­да­ни­ях, рас­по­ла­га­ясь за осо­бым сто­лом. При­во­дил в ис­пол­не­ние по­ста­нов­ле­ния Си­но­да, имел пра­во ос­та­нав­ли­вать не­за­кон­ные ре­ше­ния и пред­став­лять им­пе­ра­то­ру свои за­клю­че­ния в слу­чае раз­но­гла­сий ме­ж­ду чле­на­ми Си­но­да, а так­же мог пред­ла­гать Си­но­ду про­ек­ты рас­по­ря­же­ний и Все­под­дан­ней­ших док­ла­дов. На­блю­дал за пра­виль­но­стью дви­же­ния и ре­ше­ния дел в кан­це­ля­рии Си­но­да, объ­яв­лял Си­но­ду Вы­со­чай­шие по­ве­ле­ния и ре­зо­лю­ции на док­ла­дах. По пред­став­ле­нию Обер-прокурора Синода им­пе­ра­тор на­зна­чал чле­нов Си­но­да, а Си­нод — сек­ре­та­рей ду­хов­ных кон­си­сто­рий (на­хо­ди­лись в под­чи­не­нии обер-прокурора Синода), про­ку­ро­ров Московской кан­це­ля­рии си­но­даль­но­го прав­ле­ния (1723-1727) и Московской си­но­даль­ной кон­то­ры (с 1766 года).

Влия­ние обер-про­ку­ро­ра в XVIII веке бы­ло ог­ра­ни­чен­ным, по­сколь­ку, с од­ной сто­ро­ны, мо­нар­хи са­ми не­ред­ко вме­ши­ва­лись в цер­ков­ное управ­ле­ние, с дру­гой — су­ще­ст­во­ва­ла оп­ре­де­лён­ная не­за­ви­си­мость Церк­ви от государственного ап­па­ра­та, и Си­нод про­ти­вил­ся вме­ша­тель­ст­ву обер-про­ку­ро­ра в цер­ков­ные де­ла. В XIX веке долж­ность обер-прокурора Синода при­об­ре­та­ла чер­ты, ха­рак­тер­ные для долж­но­сти ми­ни­ст­ра, а сам он из над­зор­но-кон­троль­ной ин­стан­ции по ис­пол­не­нию государственных за­ко­нов к се­ре­ди­не ве­ка пре­вра­тил­ся в чи­нов­ни­ка, в ру­ках ко­то­ро­го со­сре­до­то­чи­лись поч­ти все во­про­сы цер­ков­но­го управ­ле­ния. С 1803 года, за ис­клю­че­ни­ем пе­рио­да 1817-1836 годов, обер-прокурор Синода имел пра­во лич­но­го док­ла­да им­пе­ра­то­ру (Все­под­дан­ней­шие док­ла­ды пер­во­при­сут­ст­вую­ще­го чле­на Си­но­да бы­ли от­ме­не­ны). В 1817-1824 годах со­сто­ял в под­чи­не­нии ми­ни­ст­ра ду­хов­ных дел и народного про­све­ще­ния, воз­глав­лял на­хо­див­шее­ся в со­ста­ве Министерства От­де­ле­ние по де­лам гре­ко-российского ис­по­ве­да­ния, ко­то­рое по­сле уп­разд­не­ния Министерства ду­хов­ных дел и народного про­све­ще­ния (1824) бы­ло пре­об­ра­зо­ва­но в От­де­ле­ние ду­хов­ных дел гре­ко-русского ис­по­ве­да­ния и ос­тав­ле­но в ве­де­нии обер-прокурора Синода. С 1826 года без уча­стия Си­но­да пред­став­лял на рас­смот­ре­ние им­пе­ра­то­ра шта­ты ду­хов­но­го ве­дом­ст­ва. В 1-й четверти XIX века от обер-прокурора Синода ста­ли боль­ше за­ви­сеть на­гра­ж­де­ния ие­рар­хов, их вы­зо­вы для при­сутст­вия в Си­но­де, уси­ли­лась его роль в управ­ле­нии ду­хов­но-учеб­ны­ми за­ве­де­ния­ми. С 1835 года при­гла­шал­ся на за­се­да­ния Комитета ми­ни­ст­ров и Государственного со­ве­та при рас­смот­ре­нии дел ду­хов­но­го ве­дом­ст­ва. В 1833 году обе-прокурору Синода пе­ре­да­на императорская пе­чать, и он по­лу­чил пра­во рас­сыл­ки ука­зов им­пе­ра­то­ра ми­нуя Си­нод. В 1836 году соз­да­на собственная кан­це­ля­рия обер-прокурора Синода, ко­то­рая ве­ла наи­бо­лее важ­ные де­ла по цер­ков­но­му управ­ле­нию (в том числе сек­рет­ные) и го­то­ви­ла до­ку­мен­ты для за­се­да­ний Си­но­да (в 1839 году к ней при­сое­ди­не­ны От­де­ле­ние ду­хов­ных дел гре­ко-русского ис­по­ве­да­ния и об­ра­зо­ван­ное в 1837 году От­де­ле­ние ду­хов­ных дел гре­ко-уни­ат­ско­го ис­по­ве­да­ния). По­сте­пен­но в под­чи­не­ние обер-прокурора Синода пе­ре­да­ва­лись административные и фи­нан­со­вые уч­ре­ж­де­ния при Си­но­де: Хо­зяйственный комитет (1836; с 1839 года Хо­зяйственное управ­ле­ние), ко­то­рый управ­лял цер­ков­ным иму­ще­ст­вом и вёл кон­троль за рас­хо­до­ва­ни­ем де­неж­ных средств; Ду­хов­но-учеб­ное управ­ле­ние (1839; с 1867года Учеб­ный комитет), позд­нее — Кон­троль при Си­но­де (1867), ко­то­рый про­во­дил ре­ви­зии цер­ков­ных уч­ре­ж­де­ний. Од­на­ко фор­маль­но обер-прокурор Синода ос­та­вал­ся лишь «блю­сти­те­лем за­кон­ных по­ста­нов­ле­ний по цер­ков­но­му уст­рой­ст­ву» (Ус­тав ду­хов­ных кон­си­сто­рий 1841 года). В 1862 году обер-прокурору Синода раз­ре­ше­но пе­ре­дать часть сво­их обя­зан­но­стей од­но­му из чи­нов­ников ду­хов­но­го ве­дом­ст­ва на пра­вах то­ва­ри­ща ми­ни­ст­ра (в 1865 году уч­ре­ж­де­на осо­бая долж­ность то­ва­ри­ща обер-прокурора Синода с пре­до­став­ле­ни­ем ему всех прав и обя­зан­но­стей то­ва­ри­ща ми­ни­ст­ра). С 1863 года обер-прокурор Синода при­сут­ст­во­вал в Государственном со­ве­те по долж­но­сти. Она со­от­вет­ст­во­ва­ла лишь 4-му клас­су по Та­бе­ли о ран­гах (как и долж­но­сти ди­рек­то­ров департаментов и кан­це­ля­рий ми­ни­стерств), а боль­шин­ст­во ре­ше­ний обер-прокурора Синода ну­ж­да­лись в ут­вер­ж­де­нии При­сут­ст­ви­ем Си­но­да, ко­то­рое, од­на­ко, во мно­гих слу­ча­ях но­си­ло фор­маль­ный ха­рак­тер. В 1864 году обер-прокурору Синода пре­дос­тав­ле­но пра­во на­зна­чать пен­сии и еди­но­вре­мен­ные по­со­бия чи­нов­ни­кам ду­хов­но­го ве­дом­ст­ва. Слу­жа­щие си­но­даль­ных уч­ре­ж­де­ний 6-7-го клас­сов на­зна­ча­лись им­пе­ра­то­ром по пред­став­ле­нию обер-прокурора Синода, чи­нов­ни­ки до 8-го клас­са — ли­бо не­по­сред­ст­вен­но им са­мим, ли­бо Си­но­дом по его пред­став­ле­нию. По не­по­средственному ус­мот­ре­нию обер-прокурора Синода на­зна­ча­лись и уволь­ня­лись Си­но­дом: ин­спек­тор и кни­го­хра­ни­тель Московской си­но­даль­ной ти­по­гра­фии (с 1866 года), пра­ви­тель дел Учеб­но­го комитета при Си­но­де (с 1867 года), управ­ляю­щий Санкт-Пе­тербургской си­но­даль­ной ти­по­гра­фи­ей (с 1870 года). К обер-прокурору Синода по­сту­па­ли все жа­ло­бы по цер­ков­ным де­лам, по­дан­ные на имя им­пе­ра­то­ра, он хо­да­тай­ст­во­вал пе­ред им­пе­ра­то­ром о при­об­ре­те­нии не­дви­жи­мо­сти церк­вам и мо­на­сты­рям, да­вал Се­на­ту пред­ва­рительное за­клю­че­ние по де­лам о цер­ков­ных зем­лях.

Наи­боль­шим влия­ни­ем сре­ди обер-прокуроров Синода поль­зо­вал­ся К.П. По­бе­до­нос­цев (1880-1905), вхо­див­ший в уз­кий круг при­бли­жён­ных к им­пе­ра­то­рам Алек­сан­д­ру III и Ни­ко­лаю II. В 1887 году он по­лу­чил пра­во при­сут­ст­во­вать в Се­на­те для уча­стия в рас­смот­ре­нии дел ду­хов­но­го ве­дом­ст­ва; с 1904 года обер-прокурор Синода при­сут­ст­во­вал, по­ми­мо Государственного со­ве­та, так­же в Со­ве­те ми­ни­ст­ров и Комитете ми­ни­ст­ров «на рав­ных с ми­ни­ст­ра­ми ос­но­ва­ни­ях», долж­но­стям обер-прокурора Синода и его то­ва­ри­ща при­свое­ны чи­ны 2-го и 3-го клас­сов со­от­вет­ст­вен­но. Не­за­дол­го до от­став­ки По­бе­до­нос­це­ва (1905) фак­тическое зна­че­ние обер-прокурора Синода ста­ло умень­шать­ся. С уч­ре­ж­де­ни­ем Государственной ду­мы (1906) обер-прокурор Синода на пра­вах ми­ни­ст­ра пред­став­лял де­пу­та­там еже­год­ную сме­ту рас­хо­дов Си­но­да и вы­сту­пал при об­су­ж­де­нии за­ко­но­про­ек­тов по ве­ро­ис­по­вед­ным де­лам. В Пред­со­бор­ном при­сут­ст­вии (1906) и Пред­со­бор­ном со­ве­ща­нии (1912-1917) бы­ли вы­ска­за­ны су­ж­де­ния об ог­ра­ни­че­нии его пол­но­мо­чий кон­троль­но-над­зор­ны­ми функ­ция­ми и да­же об уп­разд­не­нии долж­но­сти. По­сле Февральской ре­во­лю­ции 1917 года она не­ко­то­рое вре­мя со­хра­ня­лась, что про­ти­во­ре­чи­ло ос­но­вам за­ко­но­да­тель­ст­ва о Церк­ви, по ко­то­ро­му обер-прокурор Синода за­ве­до­вал цер­ков­ны­ми де­ла­ми от ли­ца им­пе­ра­то­ра. Долж­ность обер-прокурора Синода уп­разд­не­на по­ста­нов­ле­ни­ем Временного пра­ви­тель­ст­ва от 5 (18) августа 1917 года по ини­циа­ти­ве обер-про­ку­ро­ра А.В. Кар­та­шё­ва в свя­зи с уч­ре­ж­де­ни­ем Министерства ис­по­ве­да­ний.

Спи­сок обер-прокуроров Синода смотри в при­ло­же­нии «Го­су­дар­ст­вен­ные уч­ре­ж­де­ния Рос­сии, СССР, РФ» в то­ме «Рос­сия».

Глава пятнадцатая

На время отъезда Нечаева к жене, болевшей и умершей, как разъяснил Исмайлов, ради предоставления врагам ее мужа полного удобства столкнуть этого зазнавшегося человека с места, «должность обер-прокурора исправлял товарищ министра народного просвещения, гусарский полковник граф Н. А. Протасов».

Какова была подготовка графа Протасова к занятию обеих высоких должностей, которые были ему теперь вверены вместо командования гусарами, давно известно. Впрочем, мы можем это очень кратко напомнить словами справедливого curriculum vitae, которое прописал ему тишайший Исмайлов.

Граф Н. А. Протасов – «человек из знатной фамилии, с значением при дворе, по своей матери и тёще, бывших статс-дамами при покойном государе Александре I, лично любимый императрицею как отличный танцор, воспитанник иезуита, приставленного к нему в гувернеры, – гордый не менее своего предместника» (т. е. Нечаева).

По-видимому, такой человек не отвечал даже и должности товарища министра, на которую у нас порою были назначаемы люди очень малого образования: но для управления синодом он, очевидно, как будто совсем не годился. Мысль сделать Протасова обер-прокурором могла разве прийти только ради шутки.

Обыкновенно назначение это ставят как бы в вину императору Николаю, но он едва ли не менее всех причинен в этом назначении. К удивлению, до сих пор очень немногие знают, кто именно был настоящим автором этой несчастнейшей мысли, принесшей церкви русской чрезвычайно много истинного горя и ущерб едва ли когда поправимый. А автор этот был не кто иной, как Андрей Николаевич Муравьёв, который, действуя в качестве штатного дипломата при митрополитах, перехитрил самого себя – нанес синоду такой удар, отразить который после уже и не пытались.

Глава шестнадцатая

Назначение в синод гусарского полковника, «шаркуна и танцора», каким, может быть не совсем основательно, считали графа Протасова, – изумило столицу. На месте товарища министра народного просвещения он как-то не столь казался неуместен. На этой должности и тогда уже привыкли видеть людей, имевших весьма малое касательство к просвещению, и с этим уже освоились. Может быть, это даже считали до некоторой степени в порядке вещей. Тогда у многих было такое странное мнение, что будто просвещение в России не в фаворе у власти и терпится ею только по некоторой, даже не совсем понятной слабости, или по снисхождению. Снисхождение это оказывалось пустой и вредной западной модой, которой очень бы можно и не следовать. Но кто понимал дело лучше и вообще был политичнее, тот не усматривал и несообразности, а только одну политику. Выводили, что в этом странном распределении должностей втайне проводится принцип «чем хуже – тем лучше». Стало быть, по министерству просвещения могло случиться всё, ибо, говоря откровенно и без обиняков, – просвещение тогда многими считалось силою вредною для государства, а о своих врагах и вредителях никто радеть не обязан. Но православие – дело совсем другое, и оно потому стояло совсем на ином счету. Тогда находились только три начала жизни: «православие, самодержавие и народность», но из них, как сейчас видим, «православию» давалось первое место. В тройственности этих, объединявшихся в России и крепко её связующих, начал православие как бы даже старейшинствовало и господствовало. И это, разумеется, было прекрасно. Что же иное достойно быть поставленным выше веры? Разве не она окрыляет надежды и питает любовь, без которых человеческое общество стало бы табуном или стадом? Но если это так, то тогда как же столь великое дело вверить человеку, который не только ничего в церковных делах не понимал, но ещё на несчастие был дурно направлен каким-то иезуитом и до того предан лёгким удовольствиям света, что наивысшая похвала, которой он удостаивался, выпадала ему только за танцы…

Какой же это, в самом деле, обер-прокурор для святейшего синода?

В обществе решительно не допускали, чтобы Протасов мог сделаться обер-прокурором синода. Что он был сделан товарищем министра народного просвещения, то Исмайлов справедливо замечает, что это относили к заслугам «тёщи и матери» Протасова и к тому, что он нравился императрице «как отличный танцор». К тому же относили и данное Протасову поручение исправлять должность синодального обер-прокурорства на время отъезда Нечаева, по причинам «предуготовленным Провидением». Но все были уверены, что это не имеет долговременного значения и допущено только на короткий срок для удовольствия покровительствовавших Протасову дам. Говорили: «Он в короткое время ничего не напортит, а между тем Нечаев снова возвратится».

Но чтобы Протасов был утверждён в этой серьезной должности и уселся на ней на такой продолжительный срок, какой судил ему бог править судьбами правящих в русской церкви слово истины, – этого никто не считал возможным.{3} И если где были предположения, что насоливший синодалам Нечаев будет смещён и начинали избирать на его место кандидатов, то обыкновенно называли в первую голову Андрея Муравьёва, а в случае спора восклицали:

– Ну, уж только не гусар же ведь будет на его месте!

– Ну, разумеется, не гусар. Гусару разве поручат.

– Ни во веки веков.

– Ни во веки веков.

И затем опять планировали назначения способных и «готовых» людей, и тут опять волею-неволею первую номинацию получал Андрей Николаевич, как «обер-прокурор по праву и по преимуществу».

Такое «общее мнение», вероятно, сбило его с толку и побудило к энергическому и смелому движению, чтобы убедить императора Николая поскорее поспешить сменою Нечаева и назначением человека, всеми почитаемого необходимым для благоустройства церкви.

Зная неприступный нрав царя, с этим надо было идти очень бережно, и вот подводится тонкая механика, которую, однако, прозрели люди, привычные к интриге, и вложили свои открытия «во ушеса дам», а те, как broderies, вывязали всё по своему узору.

Секретарь Исмайлов, во все эти любопытнейшие моменты огромнейшей из ошибок высшего церковного учреждения в России, продолжал смотреть на всё из своего синодального окошка, откуда, как выше сказано, даже человек, стоявший много выше секретаря, затруднялся понять: «чему сие соответствует?»

Глава семнадцатая

«Так как отсутствие обер-прокурора (Нечаева) было довольно продолжительно, то чиновник за обер-прокурорским столом (Муравьёв) успел уговорить первенствующего члена в синоде (митрополита петербургского Серафима Глаголевского) войти с докладом к государю о перемене обер-прокурора».

Чтобы оценить этот поступок Муравьёва со стороны его дальнозоркости и трудности, надо знать, во-первых, что в это время московского митрополита Филарета Дроздова в Петербурге не было, а во-вторых, что «первенствующий член, старший митрополит в России и синоде» (Серафим) был человек «осторожный до трусости».

Будь в это время в Петербурге Филарет Дроздов, Муравьёву едва ли бы удалось подбить Серафима на крайне опрометчивое предприятие – просить государя о смене Нечаева и… о назначении на его место «танцора», графа Протасова. Почти невозможно сомневаться, что Филарет ни под каким видом не стал бы на стороне этого рискованного дела. Хотя смещение Нечаева и могло быть угодно Филарету, который не забывал обид и, конечно, помнил, как Нечаев сначала оклеветал его через жандармов, а потом подвёл хитростью в немилость у государя, но что касается просьбы о назначении совершенно неподходящего к синодским делам гусара, то весьма трудно допустить, чтобы Филарет на это согласился. Всерьёз такая просьба всеконечно была бы противна уму и чувствам Филарета, а шутить было не в его нраве, да и какая шутка уместна в подобном случае. Оставалось одно – волей-неволей подумать: нет ли какого затаённого плана у того, кто заводит такую неподходящую механику? Ухищрение это, как уверяли, и как легко верится, состояло в том, что просьба о назначении Протасова непременно должна была показаться государю неподходящею, ибо думали, что государь и сам был невысокого мнения о способностях этого человека. Он позволял графу делать карьеру отличавшими его светскими талантами, которые находили Протасову благорасположение влиятельных дам, но на должность обер-прокурора его ни за что не назначит. Это и в самом деле казалось статочным.

У верховода же описываемой синодальной интриги против обер-прокурора Нечаева находили естественным предполагать такой план, что если только государь согласится сменить Нечаева, то просьбу о назначении Протасова он непременно отвергнет, и тогда «готовый обер-прокурор» явится у него на виду и дело будет сделано как надо.

По всем вероятиям, Андрею Николаевичу казалось, что государь сам о нем вздумает, а если он пожелает спросить мнения у митрополитов, то и тут для Муравьёва риску не предвиделось, потому что иерархи, конечно, укажут на него, как на человека им преданного, который с ними давно «тайно сносился», «сам для них писал», и если желал обер-прокурорской должности, то с тем, чтобы её, так сказать, «упразднить» и предоставить членам синода полную свободу действий. Выбор иерархов и действительно, казалось, не мог пасть ни на кого, кроме этого «фамильного и благочестивого мужа».

Но что человек предполагает, то бог часто располагает по-своему.

Так случилось и тут, несмотря на удивительную тонкость подхода, – может быть, несколько даже перетоненную.

Глава восемнадцатая

После «тайных сношений» с митрополитом Серафимом, которые не могли быть лёгкими, ибо «первенствующий член, старший митрополит в России» был «осторожный до трусости», Муравьёв возобладал над выступающею чертою характера владыки. Он убедил робкого митрополита ехать к государю. Полагали, что в этом Муравьёву много помогла мастерская, по некоторым суждениям, редакция протокола и доклада, составленных и переписанных самим Муравьёвым «без помощи канцелярии и без ведома исправлявшего должность обер-прокурорскую» (т. е. без ведома Протасова).

Последнее, может быть, происходило и не совсем так. Трудно представить, чтобы всё это могло устроиться в совершенной тайности от Протасова, да и была ли в том какая надобность? Дело ведь велось в его пользу… Но чистосердечный секретарь верит, что Протасов ничего не знал.

«Доклад», с которым Серафим должен был предстать государю, с просьбою «о перемене обер-прокурора», Муравьёв сам составил, и сам его переписал, а затем сам же «собрал подписи от всех прочих синодальных членов».{4}

Филарета Дроздова, повторяем, в эту пору в Петербурге не было, и подписи его под этим конспиративным актом Муравьёвского сочинения нет.

Члены синода решили подписать этот акт, который, впрочем, был исполнен чрезвычайной мягкости и умеренности, а при том он даже изобиловал лестью «гусару», выраженною аляповато, но в самом семинарском вкусе. Это заставляет думать, что, кроме авторства Муравьёва, тут есть и редакционные вставки и поправки людей иного воспитания.

«В докладе, между прочим, было написано, что настоящий обер-прокурор (Нечаев) – человек обширных государственных способностей, что для него тесен круг деятельности в синоде, и что синод всеподданнейше просит дать обер-прокурору другое назначение, а на его место желал бы иметь исправляющего обер-прокурорскую должность полковника и товарища министра народного просвещения (Протасова) как человека известного по уму, образованности и усердию к церкви православной».

Не ясно ли, что если бы Н. А. Протасов и узнал о секрете, в котором члены синода оговаривают его перед государем в образованности и усердии к церкви, то он, пожалуй, мог немножко сконфузиться, но при всей пылкости своего кавалерийского характера не нашел бы, за что тут рассердиться? Весьма вероятно, что он оставил бы затеянное членами синода обходное движение дальнейшему течению без всякого своего вмешательства.

Это так и было: граф не помешал ни святителям, ни их дипломату, и только, может быть, втихомолку подсмеивался над сим последним, как над человеком, хитрости которого всегда были смётаны далеко сквозившими белыми нитками. Так шел он и здесь, даже едва ли ясно понимая, с чем ему придется бороться.

Не имея по своей «развесистости» большого успеха у женщин, Андрей Николаевич, очевидно, не умел взвесить способности дам выводить в люди своих любимцев, а святители на этот счёт были, конечно, ещё неопытнее.