Переписка с друзьями

«Монастырь ваш — Россия!»

В созна­нии боль­шин­ства своих совре­мен­ни­ков Гоголь пред­став­лял собой клас­си­че­скую фигуру писа­теля-сати­рика — обли­чи­теля поро­ков чело­ве­че­ских и обще­ствен­ных, бле­стя­щего юмо­ри­ста, нако­нец, про­сто писа­теля-комика, раз­вле­ка­ю­щего и весе­ля­щего пуб­лику Сам он с горе­чью осо­зна­вал это и писал в «Автор­ской испо­веди» (1847): «Я не знал еще тогда, что мое имя в ходу только затем, чтобы попрек­нуть друг друга и посме­яться друг над другом».

Иного Гоголя — писа­теля-аскета, про­дол­жа­теля свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции в рус­ской лите­ра­туре, рели­ги­оз­ного мыс­ли­теля и пуб­ли­ци­ста, автора молитв — совре­мен­ники так и не узнали. За исклю­че­нием «Выбран­ных мест из пере­писки с дру­зьями», издан­ных со зна­чи­тель­ными цен­зур­ными изъ­я­ти­ями и боль­шин­ством чита­те­лей неверно вос­при­ня­тых, духов­ная проза Гоголя при жизни его оста­ва­лась неопуб­ли­ко­ван­ной. Правда, после­ду­ю­щие поко­ле­ния уже смогли позна­ко­миться с ней, и к началу XX сто­ле­тия писа­тель­ский облик Гоголя был в какой-то сте­пени вос­ста­нов­лен. Но здесь воз­ни­кала дру­гая край­ность, рели­ги­озно-мисти­че­ская, «неохри­сти­ан­ская» кри­тика рубежа веков и более всего извест­ная книга Д. С. Мереж­ков­ского «Гоголь. Твор­че­ство, жизнь и рели­гия» выстра­и­вали духов­ный путь Гоголя по своей мерке, изоб­ра­жая его едва ли не болез­нен­ным фана­ти­ком, мисти­ком со сред­не­ве­ко­вым созна­нием, оди­но­ким бор­цом с нечи­стой силой, а глав­ное — пол­но­стью ото­рван­ным от Пра­во­слав­ной Церкви и даже про­ти­во­по­став­лен­ным ей, — отчего образ писа­теля пред­ста­вал в ярком, но совер­шенно иска­жен­ном виде.

Чита­тель — наш совре­мен­ник — в своих пред­став­ле­ниях о Гоголе отбро­шен на пол­тора века назад: ему вновь изве­стен только Гоголь-сати­рик, автор «Реви­зора», «Мерт­вых душ» и «тен­ден­ци­оз­ной» книги «Выбран­ные места из пере­писки с дру­зьями». Духов­ная проза Гоголя для наших совре­мен­ни­ков прак­ти­че­ски не суще­ствует; отча­сти они нахо­дятся в еще более печаль­ном поло­же­нии, чем совре­мен­ники писа­теля: те могли судить о нем само­сто­я­тельно, а нынеш­нее обще­ствен­ное мне­ние о Гоголе явля­ется навя­зан­ным — мно­го­чис­лен­ными ста­тьями, науч­ными моно­гра­фи­ями и пре­по­да­ва­нием в шко­лах и уни­вер­си­те­тах. Между тем понять и оце­нить твор­че­ство Гоголя в целом невоз­можно вне духов­ных категорий.

Гений Гоголя до сих пор оста­ется неиз­вест­ным в пол­ной мере не только широ­кому чита­телю, но и лите­ра­ту­ро­ве­де­нию, кото­рое в нынеш­нем его виде про­сто неспо­собно осмыс­лить судьбу писа­теля и его зре­лую прозу. Это может сде­лать только глу­бо­кий зна­ток как твор­че­ства Гоголя, так и свя­то­оте­че­ской лите­ра­туры — и непре­менно нахо­дя­щийся в лоне Пра­во­слав­ной Церкви, живу­щий цер­ков­ной жиз­нью. Дерз­нем утвер­ждать, что такого иссле­до­ва­теля у нас пока нет. Не беремся за эту задачу и мы: насто­я­щая ста­тья — лишь попытка наме­тить вехи духов­ного пути Гоголя.

* * *

В пись­мах Гоголя начала соро­ко­вых годов можно встре­тить намеки на собы­тие, кото­рое, как он потом ска­жет, «про­из­вело зна­чи­тель­ный пере­во­рот в деле твор­че­ства» его. Летом 1840 года он пере­жил болезнь, но ско­рее не телес­ную, а душев­ную. Испы­ты­вая тяже­лые при­ступы «нер­ви­че­ского рас­строй­ства» и «болез­нен­ной тоски» и не наде­ясь на выздо­ров­ле­ние, он даже напи­сал духов­ное заве­ща­ние. По сло­вам С.Т. Акса­кова, Гоголю были «виде­ния», о кото­рых он рас­ска­зы­вал уха­жи­вав­шему за ним в ту пору Н.П. Бот­кину (брату кри­тика В.П. Бот­кина). Затем после­до­вало «вос­кре­се­ние», «чуд­ное исце­ле­ние», и Гоголь уве­ро­вал, что жизнь его «нужна и не будет бес­по­лезна». Ему открылся новый путь. «Отсюда, — пишет С.Т. Акса­ков, — начи­на­ется посто­ян­ное стрем­ле­ние Гоголя к улуч­ше­нию в себе духов­ного чело­века и пре­об­ла­да­ние рели­ги­оз­ного направ­ле­ния, достиг­шего впо­след­ствии, по моему мне­нию, такого высо­кого настро­е­ния, кото­рое уже не сов­ме­стимо с телес­ною обо­лоч­кою человека».

О пере­ломе в воз­зре­ниях Гоголя сви­де­тель­ствует и П.В. Аннен­ков, кото­рый утвер­ждает в своих вос­по­ми­на­ниях: «Вели­кую ошибку сде­лает тот, кто сме­шает Гоголя послед­него пери­ода с тем, кото­рый начи­нал тогда жизнь в Петер­бурге, и взду­мает при­ла­гать к моло­дому Гоголю нрав­ствен­ные черты, выра­бо­тан­ные гораздо позд­нее, уже тогда, как свер­шился важ­ный пере­во­рот в его суще­ство­ва­нии». Начало «послед­него пери­ода» Гоголя Аннен­ков отно­сит к тому вре­мени, когда они вме­сте жили в Риме: «Летом 1841 года, когда я встре­тил Гоголя, он стоял на рубеже нового направ­ле­ния, при­над­лежа двум раз­лич­ным мирам».

Суж­де­ние Аннен­кова о рез­ко­сти совер­шив­ше­гося пере­лома едва ли спра­вед­ливо: в 1840‑е годы духов­ная устрем­лен­ность Гоголя только обо­зна­чи­лась яснее и при­об­рела кон­крет­ные жиз­нен­ные формы. Сам Гоголь все­гда под­чер­ки­вал цель­ность и неиз­мен­ность сво­его пути и внут­рен­него мира. В «Автор­ской испо­веди» он писал, отве­чая на упреки кри­ти­ков, утвер­ждав­ших, что в «Выбран­ных местах…» он изме­нил сво­ему назна­че­нию и вторгся в чуж­дые ему пре­делы: «Я не совра­щался с сво­его пути. Я шел тою же доро­гою»<…> — и я при­шел к Тому, Кто есть источ­ник жизни». В ста­тье «Несколько слов о био­гра­фии Гоголя» С.Т.Аксаков авто­ри­тетно сви­де­тель­ствует: «Да не поду­мают, что Гоголь менялся в своих убеж­де­ниях; напро­тив, с юно­ше­ских лет он оста­вался им верен. Но Гоголь шел посто­янно впе­ред; его хри­сти­ан­ство ста­но­ви­лось чище, строже; высо­кое зна­че­ние цели писа­теля яснее и суд над самим собой суровее».

У Гоголя посте­пенно выра­ба­ты­ва­ются аске­ти­че­ские устрем­ле­ния и все яснее выри­со­вы­ва­ется хри­сти­ан­ский идеал. Еще в апреле 1840 года он писал Н. Д. Бело­зер­скому: «Я же теперь больше гожусь для мона­стыря, чем для жизни свет­ской». А в фев­рале 1842 года при­зна­ется Н. М. Язы­кову: «Мне нужно уеди­не­ние, реши­тель­ное уеди­не­ние <…> Я не рож­ден для тре­вол­не­ний и чув­ствую с каж­дым днем и часом, что нет выше удела на свете, как зва­ние монаха». Однако мона­ше­ский идеал Гоголя имеет осо­бен­ный вид. Речь идет об очи­ще­нии не только души, но и вме­сте с нею и худо­же­ствен­ного таланта. В начале 1842 года он заду­мал поездку в Иеру­са­лим и полу­чил бла­го­сло­ве­ние на это прео­свя­щен­ного Инно­кен­тия (Бори­сова), извест­ного про­по­вед­ника и духов­ного писа­теля, в ту пору епи­скопа Харь­ков­ского. С. Т. Акса­ков так рас­ска­зы­вает об этом: «Вдруг вхо­дит Гоголь с обра­зом Спа­си­теля в руках и сия­ю­щим, про­свет­лен­ным лицом. Такого выра­же­ния в гла­зах у него я нико­гда не виды­вал. Гоголь ска­зал: «Я все ждал, что кто-нибудь бла­го­сло­вит меня обра­зом, и никто не сде­лал этого; нако­нец, Инно­кен­тий бла­го­сло­вил меня. Теперь я могу объ­явить, куда я еду: ко Гробу Гос­подню». С этим обра­зом Гоголь не рас­ста­вался, а после смерти он хра­нился у Анны Васи­льевны Гоголь, сестры писателя.

Директор музейно-библиотечного комплекса «Дом Гоголя» Вера Викулова делится своими мыслями о книгах Умберто Эко, Эрика Хобсбаума, Александра Чудакова и чтении в целом.

Конечно, назвать пять любимых книг необычайно сложно. Составляешь в уме перечень и тут же спрашиваешь себя: а как же этот роман, а куда же включить это исследование? Один только Николай Васильевич Гоголь может в одиночку заполнить такой список, взять хотя бы «Нос», «Шинель», «Ревизор», «Мертвые души» и «Вечера на хуторе близ Диканьки». И все равно задашься вопросом: а как же «Записки сумасшедшего» или «Миргород» с его «Вием» и «Тарасом Бульбой»? Поэтому из всех своих любимых книг я выбрала пять, во-первых, максимально разнообразных по жанру, а во-вторых, наиболее важных и значимых лично для меня.

Петр Паламарчук «»Ключ” к Гоголю»

Эта выдающаяся книга читается как настоящий детектив. Парадоксально соединяя символы, образы, темы и мотивы с фактами биографии, Петр Паламарчук дает оригинальный, внимательный и неожиданный взгляд на творчество Николая Васильевича.

Важной особенностью исследования является большое внимание к духовной прозе Гоголя, которая долгое время была вне поля зрения серьезного литературоведения. Анализируя «Выбранные места из переписки с друзьями», книгу, остающуюся, к большому сожалению, до сих пор не прочтенной широкой аудиторией, Паламарчук делает множество совершенно блистательных открытий. Разбирая эволюцию образа города в творчестве классика, он не только показывает, какое важное место играл город в художественном мире Гоголя, но и максимально аргументированно возводит этот образ к Граду Божьему. Прекрасный пример яркого и увлекательного литературоведения.

Умберто Эко «Открытое произведение»

Знаковая книга итальянского мыслителя вышла в далеком 1962 году и произвела настоящий переворот в культурологии, литературоведении и философии. Безо всяких сомнений, это одно из важнейших произведений XX века, не только предсказавшее, но и во многом определившее пути развития современной культуры.

Центральной темой работы является изменение роли читателя, слушателя или зрителя, который из потребителя культурного контента становится его соавтором. В настоящее время невозможно говорить о современном искусстве, не оперируя открытым произведением как одним из его главных феноменов.

Александр Чудаков «Ложится мгла на старые ступени»

Несмотря на подзаголовок «роман-идиллия», перед нами прежде всего мемуары. Однако сводить жанр этой уникальной книги до мемуарной прозы было бы совершенно неверно. Это и художественный роман, и философское размышление о борьбе хаоса и гармонии, и автобиография, и историческое исследование. Удивительный, абсолютно свободный, мощный поток образов, фраз, событий, людей, который буквально уносит читателя. Оторваться от книги невозможно. Здесь удалось буквально все: архитектура, интонация, идея, стиль. Но главное — это, пожалуй, лучшая в XX веке книга о России, пронизанная искренними переживаниями и самой настоящей любовью.

Эрик Хобсбаум «Разломанное время»

Эрик Хобсбаум — один из самых авторитетных историков новейшего времени, автор концепций «долгого XIX века» (от Великой французской революции до Первой мировой войны) и «короткого XX века» (от Первой мировой до распада СССР). В своей последней работе Хобсбаум исследует основные исторические вехи искусства XX века, его главные мифы, образы, открытия и завоевания. Как влияли на культуру многочисленные социальные, экономические и политические потрясения, почему зарождались и гасли новые течения, где проходит грань между частной жизнью и публичным выставлением статуса, как Альберт Эйнштейн, Генри Форд и Владимир Ленин стали тремя главными столпами прогресса и к чему это в итоге привело нашу цивилизацию.

Советские конструктивисты и Энди Уорхол, Джеймс Джойс и Владимир Маяковский, Сергей Эйзенштейн и Серджо Леоне, Дмитрий Шостакович и The Rolling Stones — Эрик Хобсбаум показывает, как сотни талантливых личностей создавали культурные явления, которые, причудливым образом переплетаясь между собой, творили историю искусства XX века.

Николай Гоголь «Мертвые души»

«Мертвые души», жанр которых Гоголь обозначил как поэму, — произведение многогранное и практически неисчерпаемое. Каждый раз, возвращаясь к нему, я с удивлением нахожу новые смыслы, которые прежде почему-то ускользали от внимания. С каждым этапом жизни дорастаешь до нового уровня этой книги.

Даже если удалить из поэмы всю философскую и духовную составляющую, весь социальный пафос, она все равно останется одной из вершин русской художественной прозы — благодаря своему языку. Если вы хотите прочесть стилистически безупречное произведение, «Мертвые души» — очевидный выбор.