Письма Николая 2

Александра Фёдоровна (жена Николая II)

Александра Фёдоровна

Александра Фёдоровна, урождённая принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская (нем. Victoria Alix Helena Louise Beatrice von Hessen und bei Rhein). Родилась 6 июня 1872 года в Дармштадте — расстреляна 17 июля 1918 года в Екатеринбурге. Российская императрица, супруга Николая II. Четвёртая дочь великого герцога Гессенского и Рейнского Людвига IV и герцогини Алисы, дочери английской королевы Виктории.

Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса родилась в Дармштадте (Германская империя) 6 июня 1872 года.

Была крещена 1 июля 1872 года по лютеранскому обряду.

Данное ей имя состояло из имени её матери (Алиса) и четырёх имён её тёток.

Крестными родителями были: Эдуард, принц Уэльский (будущий король Эдуард VII), цесаревич Александр Александрович (будущий император Александр III) с супругой, великой княгиней Марией Фёдоровной, младшая дочь королевы Виктории принцесса Беатриса, Августа Гессен-Кассельская, герцогиня Кембриджская и Мария Анна, принцесса Прусская.

От королевы Виктории Алиса унаследовала ген гемофилии.

В 1878 году в Гессене распространилась эпидемия дифтерии. От неё умерли мать Алисы и её младшая сестра Мэй, после чего большую часть времени Алиса жила в Великобритании в замке Балморал и Осборн-хаусе на острове Уайт. Алиса считалась любимой внучкой королевы Виктории, которая называла её Sunny («Солнышко»).

В июне 1884 года, двенадцати лет, Алиса впервые посетила Россию, когда её старшая сестра Элла (в православии — Елизавета Фёдоровна) сочеталась браком с великим князем Сергеем Александровичем.

Второй раз она прибыла в Россию в январе 1889 года по приглашению великого князя Сергея Александровича. Пробыв в Сергиевском дворце (Петербург) шесть недель, принцесса познакомилась и обратила на себя особое внимание наследника цесаревича Николая Александровича.

Александра Фёдоровна в детстве

Александра Фёдоровна в детстве

1 марта 1892 года умер отец Алисы — герцог Людвиг IV.

В начале 1890-х годов против брачного союза Алисы и цесаревича Николая были родители последнего, надеявшиеся на его брак с Еленой Луизой Генриеттой, дочерью Луи-Филиппа, графа Парижского. Ключевую роль в устройстве брака Алисы с Николаем Александровичем сыграли усилия её сестры, великой княгини Елизаветы Фёдоровны, и супруга последней, через которых осуществлялась переписка влюблённых.

Позиция императора Александра и его супруги изменилась ввиду настойчивости цесаревича и ухудшающегося здоровья императора. 6 апреля 1894 года манифестом было объявлено о помолвке цесаревича и Алисы Гессен-Дармштадтской.

Следующие месяцы Алиса изучала основы православия под руководством придворного протопресвитера Иоанна Янышева и русский язык — с учительницей Е. А. Шнейдер.

10 (22) октября 1894 год она приехала в Крым, в Ливадию, где пробыла вместе с императорской семьёй до дня смерти императора Александра III — 20 октября.

21 октября (2 ноября) 1894 год там же приняла через миропомазание православие с именем Александра и отчеством Фёдоровна (Феодоровна).Николай и Александра приходились друг другу дальними родственниками, будучи потомками немецких династий. Например, по линии своего отца Александра Фёдоровна была и четвероюродной тёткой (общий предок — прусский король Фридрих Вильгельм II), и троюродной сестрой Николая (общий предок — Вильгельмина Баденская).

Александра Фёдоровна 2

Рост Александры Фёдоровны: 167 сантиметров.

Личная жизнь Александры Фёдоровны:

14 (26) ноября 1894 года, в день рождения императрицы Марии Фёдоровны, что позволяло отступление от траура, в Большой церкви Зимнего дворца состоялось венчание Александры и Николая II. После бракосочетания члены Святейшего синода во главе с митрополитом Санкт-Петербургским Палладием отслужили благодарственный молебен. При пении «Тебе, Бога, хвалим» был дан пушечный салют в 301 выстрел.

Великий князь Александр Михайлович в эмигрантских воспоминаниях писал о первых днях их супружества: «Бракосочетание молодого царя состоялось менее чем через неделю после похорон Александра III. Их медовый месяц протекал в атмосфере панихид и траурных визитов. Самая нарочитая драматизация не могла бы изобрести более подходящего пролога для исторической трагедии последнего русского царя».

Семья большую часть времени жила в Александровском дворце в Царском селе.

Александра Фёдоровна и Николай II

Александра Фёдоровна и Николай II

Александра Фёдоровна и Николай II 2

В 1896 году, вскоре после коронации, Александра вместе с Николаем ездила в Нижний Новгород на Всероссийскую выставку. В августе 1896 года они совершили поездку в Вену, а в сентябре — октябре — в Германию, Данию, Англию и Францию.

В последующие годы императрица родила подряд четырёх дочерей:

Ольга (3 (15) ноября 1895;
Татьяна (29 мая (10 июня) 1897);
Мария (14 (26) июня 1899);
Анастасия (5 (18) июня 1901).

В императорской семье очень остро встал вопрос о сыне — наследнике престола. Наконец, 30 июля (12 августа) 1904 года в Петергофе появился пятый ребёнок и единственный сын — цесаревич Алексей Николаевич, родившийся с наследственным заболеванием — гемофилией.

В 1905 году императорская семья познакомилась с Григорием Распутиным. Ему удавалось помогать Алексею бороться с приступами болезни, перед которой была бессильная медицина, вследствие чего приобрёл большое влияние на Александру Фёдоровну, а через неё и на Николая.

В 1897 и 1899 годах семья ездила на родину Александры Фёдоровны в Дармштадт. В эти годы по указанию Александры Фёдоровны и Николая II в Дармштадте был построена православная церковь Марии Магдалины, действующая и в настоящее время.

Александра Фёдоровна с дочерьми

Александра Фёдоровна с дочерьми

17—20 июля 1903 года императрица участвовала в торжествах прославления и открытия мощей преподобного Серафима Саровского в Саровской пустыни.

Для развлечения Александра Фёдоровна играла на фортепиано вместе с профессором Петербургской консерватории Рудольфом Кюндингером. Императрица брала также уроки пения у профессора консерватории Наталии Ирецкой. Иногда пела дуэтом с кем-то из придворных дам: Анной Вырубовой, Эммой Фредерикс (дочь Владимира Фредерикса) или Марией Штакельберг.

Из фрейлин к императрице были близки: в начале царствования — княжна М. В. Барятинская, затем — графиня Анастасия Гендрикова (Настенька) и баронесса София Буксгевден (Иза). Самым близким человеком долгое время для неё была Анна Вырубова. Вырубова имела огромное влияние на императрицу. Через Вырубову в основном шло общение императрицы с Григорием Распутиным.

В 1915 году в разгар Первой мировой войны Царскосельский госпиталь был переоборудован под приём раненых солдат. Александра Фёдоровна вместе с дочерьми Ольгой и Татьяной прошли обучение сестринскому делу у княжны Веры Гедройц, а затем ассистировали ей при операциях в качестве хирургических сестёр. Императрица лично финансировала несколько санитарных поездов.

Императрица Александра была шефом полков: лейб-гвардии Уланского Имени Её Величества, 5-го гусарского Александрийского, 21-го Восточно-Сибирского стрелкового и Крымского конного, а из числа иностранных — Прусского 2-го гвардейского драгунского полка.

Также императрица занималась благотворительной деятельностью. К началу 1909 года под её покровительством состояло 33 благотворительных общества, общин сестёр милосердия, убежищ, приютов и тому подобных учреждений, среди которых: Комитет по приисканию мест воинским чинам, пострадавшим на войне с Японией, Дом призрения для увечных воинов, Императорское женское патриотическое общество, Попечительство о трудовой помощи, школа нянь Её Величества в Царском Селе, Петергофское общество вспомоществования бедным, Общество помощи одеждой бедным Санкт-Петербурга, Братство во имя Царицы Небесной для призрения детей-идиотов и эпилептиков, Александрийский приют для женщин и другие.

Александра Фёдоровна

8 (21) марта 1917 года, после Февральской революции, в соответствии с постановлением Временного правительства Александра Фёдоровна вместе с дочерьми генералом Лавром Корниловым была заключена под домашний арест в Александровском дворце. Вместе с ней осталась Юлия Ден, которая помогала ей ухаживать за великими княжнами и Анной Вырубовой. В начале августа 1917 года царская семья была по решению Временного правительства выслана в Тобольск, а в апреле 1918 года по решению большевиков перевезена в Екатеринбург.

Александра Фёдоровна была убита вместе со всей семьёй и приближёнными в ночь на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге. Захоронена вместе с другими расстрелянными 17 июля 1998 года в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Останки Александры Фёдоровны и её супруга были эксгумированы для следственных действий в рамках установления личностей останков их детей — Алексея и Марии.

В 1981 Александра Федоровна и все члены царской семьи были канонизированы Русской Православной Церковью за Рубежом, в августе 2000 года — Русской Православной Церковью.

При канонизации Александра Фёдоровна стала Царицей Александрой Новой, поскольку уже была среди святых Царица Александра.

Есть ли смысл обращаться к президенту РФ по поводу послаблений для участников московских протестов? Обсуждают Леонид Гозман, Станислав Топорков, Александр Верховский, Александр Гнездилов, Сергей Марков.

Полная видеоверсия программы

Елена Рыковцева: Мы сегодня обсуждаем целый ряд писем-обращений, которые поступили на имя президента Российской Федерации от известных политических деятелей. Один их них сегодня с нами – это Леонид Гозман. Сначала всячески обозвал президента Российской Федерации в своем обращении, а потом говорит: пригласите нас на прием.

Леонид Гозман: Нет. Что вы клевещете? Ужас какой-то. Три правозащитника, Пономарев, Борщев и Ганнушкина, написали письмо, где они предлагали ему встречу. Они предлагали его подписывать, я его не подписал, и Улицкая не подписала. Мы подписали другое письмо, где сказали: к вам тут трое обратились, вы их не отвергайте – это ваша последняя надежда.

Елена Рыковцева: Это совершенно непонятно из контекста этого письма. У нас будет сюжет, где указано, что вы на себя ему показываете, как на его последнюю надежду. Мы будем зачитывать письмо от начала до конца. Нет там никого кроме вас. С нами Станислав Топорков, группа поддержки Егора Жукова. Вам предстоит тоже оценить, с чем стоит выходить на президента Российской Федерации, с чем никакого нет смысла на него выходить, потому что он не поможет. Сначала смотрим сюжет про все эти письма, потом Леонид Гозман будет его корректировать, а я буду его с бумажкой корректировать в свою очередь.

Ваш браузер не поддерживает HTML5

Открытое письмо как форма протеста

Текст видеосюжета: «Действия силовиков на московских акциях протеста против недопуска независимых кандидатов в Мосгордуму и длительное молчание властей по этому поводу вызвали реакцию гражданского общества в интернете.

Например, 16 августа российский политолог Кирилл Рогов в своем фейсбуке опубликовал пост с заголовком «Стоп репрессии, сделай, что сможешь». По его мнению, в России возрождается практика фабрикации политических дел, которые служат основанием для репрессий против инакомыслящих. Он пишет, что «Вся фабула дела, по которому Следственный комитет практически ежедневно заключает под стражу все новых фигурантов, является полностью вымышленной, и по сути своей мало чем отличается от сочинявшихся сталинскими палачами расстрельных дел о «подкопах под Кремль».

В посте он призывает российские власти одуматься и прекратить эскалацию насилия в отношении мирных граждан и молодежи. Он отмечает, что насилие неизбежно вызовет ответную волну, что подорвет шансы на мирное и благополучное будущее страны.

Всех желающих он призывает к началу всероссийской гражданской кампании против политических репрессий, которая включит в себя пикеты, листовки, граффити, коллективные обращения, ежедневные акции в поддержку тех, кто оказался в тюрьмах, против кого возбуждены уголовные дела, кому угрожают.

Под постом подписались более 300 человек.

Есть и несогласные с мнением Рогова. Политолог Марк Урнов в своем фейсбуке написал ответный пост.

Он утверждает, что диалог принципиально невозможен в атмосфере, в которой потенциальные стороны диалога видят друг в друге воплощение зла и хаоса. Между тем письмо Рогова, по его мнению, ничему, кроме нагнетания такой атмосферы, не способствует.

Урнов считает, что подобная гражданская кампания приведет лишь к росту поддержки антилиберальной части власти. И предлагает направить усилия в другое русло, например, обеспечить ныне сидящих в следственных изоляторах высококлассными адвокатами.

19 августа на сайте «Эха Москвы» появилось открытое письмо Леонида Гозмана к Владимиру Путину. Также под этим обращением свои подписи поставили политолог Дмитрий Орешкин и писательница Людмила Улицкая.

Обращаясь к президенту, Гозман пишет: «Ответив силой на мирный протест, Вы и Ваша команда лишили людей надежд на эволюционные преобразования – надежда теперь только на Ваш физический уход или на взрыв. Тысячи людей Вы толкаете на путь жесткой силовой борьбы и на подполье».

Политик сравнивает Путина с Николаем Вторым, утверждая, что, как и царь, нынешний президент готовит в стране революцию.

Также Гозман уверен, что люди в большинстве своем, уже не верят, что Путина можно в чем-то убедить. Но тут же предлагает встречу, называя себя, Орешкина и Улицкую – последней надеждой президента».

Елена Рыковцева: Я объясню, почему наш корреспондент поняла так, как и я поняла, и другие мои коллеги, я читаю вам текст этого письма, оно висит на сайте радио «Эхо Москвы», читаю эту фразу: «Хотя есть и те, кто не оставил надежды на это, что вас можно в чем-то убедить. Только что трое из них обратились к вам с предложением встречи». Конечно же, кажется, что это вы говорите о себе. «Не отвергайте их». Вы не назвали никаких имен, фамилий. Получается, трое вас!

Леонид Гозман: Давайте объясню, как есть. У меня на фейбсуке и на «Эхе» несколько сот отзывов на это письмо. Частично мат, естественно, что ты такой-сякой за деньги Госдепа, частично одобрение и так далее. Я вам скажу, что не было ни одного человека, который понял так, как поняли вы и ваша коллега. Встречу Путину предложили Ганнушкина, Пономарев и Борщев.

Елена Рыковцева: А кто об этом знает?

Леонид Гозман: Наверное, надо было написать. Это вообще не письмо президенту. Вы думаете, мы надеемся, что он прочтет? Смешно говорить.

Елена Рыковцева: А вы надеялись, что он встретится с вами или с этими тремя? Это же для общества пишется. То есть вы не хотите с ним встречаться?

Леонид Гозман: Нет, конечно.

Елена Рыковцева: А это первое, что я хотела вас спросить в этом эфире: зачем вам нужна эта встреча?

Леонид Гозман: Давно проехали. Но есть люди, которые считают нужным разговаривать. Я считаю, что если у него какой-то инстинкт самосохранения есть, я почему Пушкина цитирую – «я не знаю, все ли они с жестокой радостью наблюдают вашу неизбежную погибель» – это парафраз Пушкина «твою погибель, смерть детей с жестокой радостью я вижу». На самом деле ситуация, мне кажется, очень серьезная. Разумеется, разговоры, что он чего-то не знает, – это все ляп, понятно, что это его личный приказ.

Елена Рыковцева: Он не говорит, что он не знает, он говорит, что он все знает.

Леонид Гозман: В том письме, в котором просьба встретиться, говорится, что вам, наверное, не все докладывают. Я думаю, что он действительно создал такую ситуацию информационного вакуума вокруг себя, он может не осознавать степени опасности ситуации и для страны, и лично для себя. Я писал уже к 99-й годовщине Февральской революции, я ему писал, что вы не доводите дело до Ипатьевского дома, как Николай II довел. Вы образованнее, умнее и так далее, вы посмотрите вокруг, посмотрите, что творится. Это было написано три года назад, сейчас стало хуже, сильно хуже. Да, они подавят этот протест, мы там пишем, что «вы заткнете пробкой жерло вулкана». А что дальше?

Елена Рыковцева: Обратите внимание, как оскорбило Леонида Гозмана само предположение, он назвал клеветой, что он хочет встретиться с Владимиром Путиным.

Леонид Гозман: Если он попросит, то я встречусь.

Елена Рыковцева: А сам-то не предлагал и обиделся ужасно, что такое могут подумать, что он предложил встречу Путину. Станислав, есть ли смысл в такого рода апелляциях то ли к общественному мнению, то ли к Владимиру Путину?

Станислав Топорков: У нас встречи с Путиным обычно проходят в двух форматах: либо это видеовстречи, когда люди встают на колени, как мы видим, это вообще никогда ни к чему не приводит положительному, либо люди приходят и лично с ним общаются, как мы видим, это тоже никогда ни к чему хорошему не приводило. Можем вспомнить встречу известных людей, где присутствовал Юрий Шевчук, мы прекрасно помним этот момент, когда он начинает задавать острый вопрос Владимиру Владимировичу, а тот спрашивает: «А вы кто?» Хотя совершенно понятно, что человек, который вырос в Петербурге, прекрасно осведомлен, кто такой Юрий Шевчук.

Леонид Гозман: Когда проходят такие встречи, то перед первым лицом лежит список людей с рассадкой. Поэтому у него было написано, естественно. Он просто дурака валял, как он это часто делает.

Станислав Топорков: Я считаю, что все эти диалоги конкретно с Путиным вообще ни к чему положительному для гражданского общества не приведут. Но давайте допустим, что эта встреча все-таки будет и на ней будет присутствовать Пономарев. Я не считаю, что Пономарев, который сейчас занимается правозащитой, является отражением гражданского общества, он не находит отклика в сердцах нынешних протестующих. Во-первых, большинство про него не знают, а те, кто про него знает, имеет не лучшее мнение. Все-таки это человек, который в свое время ратовал за свободу слова, а потом сажал многих людей из националистов по 282-й и вообще выступал за посадку этих людей. Я считаю, что этот человек имеет определенный политический негативный опыт, который может не позволить ему стать отражением гражданского мнения.

Леонид Гозман: Я поэтому и не подписал это письмо Пономарева и двух других людей. Просто я не могу не сказать, что Лев Александрович, во-первых, никого не сажал. Я имею честь знать его много лет, считаю его человеком исключительно порядочным и достойным. Из этого не следует, что его кто-то знает или не знает, из этого ничего другого не следует. Просто это глубоко порядочный, очень достойный и смелый человек. Я не подписал, и Улицкая не подписала, многие не подписали. Я просто сразу написал свой проект на это дело, а Улицкая и Орешкин его одобрили, поэтому мы сделали другое. Я не подписал по двум причинам. Во-первых, там был осторожный пассаж, что, может, вы не все знаете, мы объясним. Мне кажется, это неправильно. Кроме того, я действительно не считал нужным просить его о встрече. Я действительно не понимаю – зачем.

Елена Рыковцева: Ваше заявление – это просто фиксация положения дел?

Леонид Гозман: Заявление не ему, наше заявление городу и миру. Франклин Рузвельт, который был не последним президентом в истории Соединенных Штатов, вообще в истории мира не последний политик, все-таки из Великой депрессии страну вывел, он сказал однажды великую фразу: не бойтесь ничего, кроме самого страха. Мне кажется, они всеми этими безобразиями и всем остальным пытаются нагнетать в обществе страх, одна из наших задач с этим страхом бороться. Мы должны показывать, что бояться не надо, к президенту можно так обратиться, как мы обратились.

Елена Рыковцева: То есть вы просто сказали все, что вы о нем думаете?

Леонид Гозман: Не все – часть. Есть требования стиля, если мы будем говорить все, что мы о нем думаем, будет длинно, а это неправильно.

Елена Рыковцева: С нами на связи Сергей Марков. Я суммирую смысл трех заявлений, которые прозвучали в нашем сюжете. Заявление Леонида Гозмана мы классифицируем как попытку объяснить Владимиру Владимировичу, кто он есть.

Леонид Гозман: Нет, это не к нему – это к вам написано, к обществу. Это форма такая, такой жанр, когда вы обращаетесь к первому лицу, а на самом деле вы обращаетесь не к нему.

Елена Рыковцева: Что вы Станиславу хотите сказать?

Леонид Гозман: Что не надо бояться, он и так, правда, не боится, что все наши страхи, что он такой большой, страшный, что с ним надо только по шерстке, – нет, можно наотмашь, и ничего не будет.

Елена Рыковцева: Сформулировали смысл – это письмо как будто бы для президента Российской Федерации, на самом деле для нас со Станиславом, чтобы мы знали, как писать письма президенту Российской Федерации, чтобы мы не боялись так писать. Второе письмо политологов российских, его представил Кирилл Рогов, в котором два призыва. Первый призыв к российским властям: «Мы призываем российские власти одуматься и прекратить эскалацию насилия в отношении мирных граждан и молодежи». К чему призывает общество Кирилл Рогов: «Мы призываем людей доброй воли в любой доступной вам форме оказывать сопротивление нарастающей волне политических репрессий, к началу гражданской всероссийской кампании против политических репрессий, а это пикеты, листовки, разъяснения, что политические репрессии – это плохо. Призываем артистов, ученых, лекторов, журналистов начинать свои выступления с того, что недопустимы политические репрессии в мирное время на территории Российской Федерации». Наконец, третье письмо-обращение Марка Урнова, который пишет, что это все как-то слишком радикально, неконструктивно, не получается диалога, получается конфронтационно, то, что пишут эти политологи. Он говорит, что нужно гораздо мягче и конструктивнее, нужно обеспечить ныне сидящих в следственных изоляторах высококачественными адвокатами, нужно обеспечить объективное беспристрастное расследование и нужно привести нынешние законы в соответствие с правом. Сергей, что является наиболее эффективным из всех этих обращений? Вообще нужны ли эти обращения или, может быть, все в порядке?

Сергей Марков: Конечно, я поддерживаю все эти обращения. Это совершенно нормальная вещь, это действующее гражданское общество. В открытом демократическом обществе так все и происходит, вот эти постоянные обращения туда, сюда, к общественности, к национальному лидеру. Поэтому это все правильно и хорошо. Бурление общественно-политической жизни – норма для современного, открытого и демократического общества, которым, без сомнения, является Россия.

Елена Рыковцева: А толк-то в них есть? Отпустят политических заключенных, которые случились во время московских протестов?

Сергей Марков: Никаких нет в России политических заключенных – это все сугубое вранье. Если они хотят найти политических заключенных, пускай поедут в Мариуполь, там пыточная тюрьма.

Елена Рыковцева: У вас не получится нас сбить на украинскую тему, она останется для эфира федеральных ток-шоу.

Сергей Марков: Не хотите эту тему обсуждать ключевую, не будем. Будем дальше говорить про письма. Самое легкое – это Марк Урнов, он должен быть поставлен в ряд не с Гозманом, с Пономаревым, а в ряд с письмами Андрея Медведя и Андрея Быстрицкого. Это специфическая вещь, связанная с Высшей школой экономики. Дело в том, что Высшая школа экономики, там довольно прозападная часть, большая часть профессорско-преподавательского состава, там очень оппозиционные настроения среди студенчества. Плюс среди арестованных есть Егор Жуков, героя из него делают, молодой человек. Поэтому сейчас есть попытка со стороны оппозиции зажечь Высшую школу экономики. В этих условиях люди прозападных либеральных взглядов по просьбе руководства, я думаю, что все они сотрудничают с администрацией президента, выступили с письмами: не поджигайте университет, только хуже будет. Мы должны сохранить университет Высшая школа экономики для большого стратегического либерального прозападного развития России. Сейчас спалить этот университет в этой совершенно очевидно проигрышной схватке вокруг Московской городской думы не надо. Вот в чем смысл письма Марка Урнова. Что касается других наших коллег, то они просто участвуют в политических кампаниях. Какие они политологи – это общественно-политические деятели, господин Гозман среди них наиболее честно об этом говорит. Они действительно призывают к тому, чтобы создавалась атмосфера общественного неприятия. В России среди прозападных либералов, противников Путина есть две части, их условно называют «пятая колонна» и «шестая колонна». «Пятая колонна» – открытые прозападные общественно-политические деятели, «шестая колонна» – системные либералы. Сейчас оппозиционеры открытые атакуют сислибов и требуют от них – присоединяйтесь, мы скоро победим, вот уже признаки победы, присоединяйтесь как можно быстрее. А сислибы сидят и говорят: вы знаете, мы никаких признаков побед не видим у вас, а видим, что все это закончится, как закончилась ваша Болотная в 2012 году.

Елена Рыковцева: Я поняла, вы свой взгляд на эти письма предоставили, вы их расшифровали. Вы сказали, зачем они пишут эти письма, вы сказали, что в принципе поддерживаете жанр открытых писем, потому что это говорит о том, что в стране бурлит жизнь. Но по самой ситуации вы считаете, что нет никакой необходимости за кого-то заступаться, требовать освобождения людей, которые пострадали, были репрессированы во время отсутствующих массовых беспорядков, потому что известно, что никаких беспорядков не было, то есть вы считаете, что проблемы нет? Писать смысла нет, потому что нет проблемы – нет необходимости обращений?

Сергей Марков: У нас есть проблема главная, у нас есть огромное количество проблем в стране, но если говорить о митингах и демонстрациях, там в чем суть? Ведь Егора Жукова, других, их же не арестовывали за то, что они поджигали автомобили, как во Франции, за то, что они грабили магазины и так далее, их арестовывали за то, что они участвовали в несанкционированном митинге. А несанкционированные митинги – это то, что законом запрещено. Все митинги должны быть по времени и месту согласованы с властями. А здесь взята специальная стратегия провоцирования насилия. Поэтому наши руководители, кто возглавляет массовые протесты, они специально провоцируют насилие, их задача, чтобы полиция избивала этих бедных молодых ребят. Но полиция, насколько я понимаю, достаточно тактично себя ведет, никакого такого насилия нет. Особое насилие – это не просто ложь, это пурга. Они врут и сами знают, что врут. Они специально идут на несанкционированные мероприятия, чтобы спровоцировать такого рода насилие. Конечно, любому человеку сидеть в тюрьме плохо. Хорошо, чтобы все были бы освобождены. Но это они, все эти Навальные, Соболи, вся эта агентура толкает Егора Жукова специально на несанкционированные мероприятия. Хотите насилия – езжайте в Мариуполь, езжайте в Харьков.

Елена Рыковцева: Мы прекрасно поняли вашу позицию, мы поняли, что вы не в ладах с Административным кодексом, потому что участие в несанкционированной акции как раз было инкриминировано кандидатам, еще кому-то. Это административная статья, 30 суток, штраф. Это совсем другая история. Вы думаете, что Егор Жуков сидит по этой статье? Нет, он сидит по уголовной статье, по участию в массовых беспорядках.

Станислав Топорков: 212.2 – «участие». От 3 до 8 лет.

Елена Рыковцева: Вы сейчас прекрасно рассказали, что он не бил никого, не громил витрины, не поджигал машины, вы так прекрасно все рассказали. Вопрос: почему он сидит ровно по той статье, которую дают за поджоги машин, за разбитые витрины, за камни в голову полицейских и так далее? С нами на связи Александр Верховский, человек, который по работе должен апеллировать к президенту Российской Федерации, потому что он является членом Совета по правам человека при президенте Российской Федерации. Насколько я понимаю, нарушения, чрезмерное применение силы, незаконные аресты – это было в вашей сводке, которую вы подали президенту Путину. Я хотела уточнить, в чем ее смысл и на что вы рассчитываете, когда подаете такие документы ему? Разве он вам не скажет, что есть суд и он разберется?

Александр Верховский: Во-первых, пока еще ничего не было подано Путину. Доклад Путину будет сильно позже, потому что я подозреваю, что события будут продолжаться, все это будет суммироваться. Да, конечно, доклад президенту, то, что действительно в какой-то степени может сделать совет, это не сказать президенту то, что он знает, а сказать это вслух, что всегда не лишнее, а во-вторых, попытаться о чем-нибудь договориться с силовыми ведомствами. Там, где есть политическая установка, переломить довольно сложно, все мы это понимаем, но в каких-то других случаях можно изменить правила игры в нашу сторону. Например, очень плохо, что у росгвардейцев вообще нет никаких опознавательных знаков, невозможно понять, кто этот человек. Все эти ужасы, которые мы видим, суды, они понятно, от чего происходят, но можно попытаться опять же апеллировать к Верховному суду, предлагая ему рассмотреть какие-то моменты в толковании статей Административного кодекса. На сегодняшний день там кроме уголовных дел, которые шиты белыми нитками, сотни административных дел, сшитые не сильно лучше, потому что, например, один из возможных составов, два самых популярных административных состава, один – это просто нарушение порядка проведения массового мероприятия. Какой у этого мероприятия порядок – непонятно. Другой – это препятствование проходу граждан, притом что препятствует в первую очередь полиция. В какой ситуации граждане могут привлекаться к ответственности, в какой не могут. Если какие-то позитивные комментарии можно получить от Верховного суда – это потом имеет значение. Так же как постановление Конституционного суда по «дадинской» статье.

Елена Рыковцева: Если говорить о реакции самого президента, который под всем подписался, что так и должно быть, чтобы не было Франции?

Александр Верховский: Я думаю, что разговор, когда переходит в такую плоскость, то это обмен пропагандистскими репликами. К сожалению, я думаю, что в ситуации политического кризиса, в котором мы сейчас находимся, невозможно рассчитывать на то, что президент скажет: ой, я заметил, что тут все нарушается. Нет, так не будет. По крайней мере, нужно убедить в чем-то поступиться в этой системе произвола, которая складывается. Здесь нет бинарной ситуации, что либо все законы соблюдаются, либо все тотально нарушаются, они в какой-то степени нарушаются. Бывает обратное движение. Единственная полезная функция, которую мы можем выполнить, – это способствовать в каких-то случаях обратному движению, чтобы ужесточение норм, нарастание дикости правоприменения пошло вспять.

Елена Рыковцева: Вы рассчитываете воздействовать на другие структуры, на другие ступеньки, не на него самого? Ваш совет под эгидой президента ставит своей задачей указывать на неправомерные действия другим структурам?

Александр Верховский: Ему самому тоже. Было бы странно этого не делать. Дело не только в отдельных нарушениях, а в попытке исправить хотя бы в некоторых случаях нарушения системные. Я прекрасно понимаю, насколько невысоким может быть коэффициент полезного действия в этом, но какой бы он ни был, это все же полезное дело.

Елена Рыковцева: С нами на связи Александр Гнездилов, сопредседатель партии «Яблоко», член которой все-таки был зарегистрирован именно судом. Вы когда услышали, наверное, удивились, восхитились? Мне интересна ваша реакция, когда Владимир Путин вдруг сказал Макрону, что, посмотрите, у нас суды разбираются с каждым, мы одного зарегистрировали. Какие чувства вы испытали при этом сообщении?

Александр Гнездилов: Я никаких особенно чувств не испытал. Потому что понятно, что это такая попытка создать один показательный случай. Хотя как раз, что он один – это показывает единичность ситуации, когда по сути десятки тысяч людей были лишены своего представительства, только тем нескольким тысячам, которые подписались за Сергея Митрохина, удалось восстановить своего кандидата на выборах. Поэтому это явно попытка расколоть протест, одновременно создать единичный пример, чтобы можно было сказать: нет, у нас иногда поступают и по закону тоже. Но на самом деле правовое государство – это не единичные случаи, а системное последовательное применение закона, чего мы не видим, что должно быть нашей главной целью всех действий сейчас.

Елена Рыковцева: Кстати, Сергей Митрохин сказал, что то, что его зарегистрировали, это не значит, что он выходит из протеста, это не значит, что он больше не будет в этом участвовать, – он будет ходить на акции, он будет требовать регистрации своих коллег. Вы считаете, из тех обращений, о которых вы знаете, какое-то дойдет до адресата, есть ли смысл апеллировать к Владимиру Путину по поводу этой конкретной истории или у него абсолютно решение в голове сложено, он не будет ничего менять?

Александр Гнездилов: Действительно речь идет о последовательном курсе, который реализуется не только последние месяцы, которые реализуется на протяжении 20 лет. Надо сказать, что этот курс дал Владимиру Путину абсолютную власть в стране. Поэтому, естественно, человек, чувствующий, что благодаря определенной политике он пришел к успеху, уже не будет в дальнейшем ее менять. И ожидать, что он сейчас возьмет, развернется, уже в весьма немолодом возрасте начнет делать что-то прямо противоположное, – это странно. Я думаю, что он сложившийся политик, он уже такой, какой он есть, и другим он не будет. Поэтому есть ли смысл в обращениях? Я думаю, что не к власти. Я думаю, что есть смысл в обращениях к обществу, в каком-то смысле в обращениях к истории, в обращениях, которые фиксируют в обществе наличие другой гражданской позиции, другой оценки происходящего, другой юридической оценки происходящего и так далее. В этом есть, на мой взгляд, некоторый смысл. Но, конечно, очень важно понимать, что эти политические репрессии, которые происходят сейчас, они происходят не случайно, они же возникли вокруг вопроса о власти, о власти, которая ни разу с 1991 года у нас в России не менялась. До тех пор, пока власть остается несменяемой, те или иные случаи политических репрессий будут происходить снова и снова. Сейчас власть этими гонениями, репрессиями, арестами пытается вытеснить тему выборов, пытается вытеснить то, что вывело изначально людей на улицу, из повестки дня, чтобы люди обсуждали судьбы конкретных пострадавших, конкретных жертв, конкретных гонимых, а не обсуждали вопрос о том, когда же наконец и на каких условиях власть в России сменится. Вот это такая подмена, которую таким жестоким образом через ломание человеческих судеб власти сегодня пытаются осуществлять. Поэтому не только Сергей Митрохин, но и те три кандидата от «Яблока», которые были изначально зарегистрированы, Дарья Беседина, Евгений Бунимович, Максим Круглов, они участвовали в публичных акциях и будут продолжать в них участвовать.

Елена Рыковцева: Я хочу вам предложить нарезку из опросов трех последних месяцев. Это разные опросы на разные темы, но мы выделили те, где люди говорят о себе и о власти, о протестах и о власти.

Ваш браузер не поддерживает HTML5

Как менялось мнение москвичей о протестах 2019 года?

ПРОГРАММУ ЦЕЛИКОМ СМОТРИТЕ НА ВИДЕО И СЛУШАЙТЕ В ЗВУКЕ

Человеку во сне приснилась родная деревня. Идет будто он по берегу реки, бросает камешки в воду. В том месте реки — затон. Тихо-тихо. Никого — ни одной живой души вокруг. Деревня рядом, и в деревне как повымерло все. «Что же это такое — никого нет-то?» — удивился человек. И еще бросил камень в воду. Он беззвучно пошел ко дну. Человек еще бросил — большой. Камень без звука утонул. Человека охватил страх: «Что-то случилось», — подумал он.

И проснулся. И стал вспоминать. Деревня… Лет десять не был он там, а то и больше… Вспомнились серые избы, пыльная улица, крапива у плетней, куры на завалинке, покосившиеся прясла… А за деревней — степь да колки. Да полыхает заря в полнеба. Попадаются еще небольшие озерки; вечерами вода в них гладкая-гладкая, и вся заря — как в зеркале. Любилось сидеть на берегу этих маленьких озер, ни о чем не думалось… Только в душу с тишиной вместе вкрадывается беспокойно-нежное чувство ко всему на свете. Грустно немного, но кто-то будто шепчет на ухо, чуть слышно: подожди, подожди, дружок.

Далеко-далеко проскачет табун лошадей в ночное, повиснет над дорогой в воздухе полоска пыли и долго держится. И опять тихо. Что за тишина такая на земле! Стихи складывались:

… Тихо в поле,
Устали кони.
Тихо в поле — зови, не зови…
В сонном озере, как в иконе,
Красный оклад зари.

Заря медленно гаснет. Как будто остался ты на земле совсем-совсем один. Не страшно, не одиноко… Только упрямо и беспокойно лезет в голову:

…Не хочу понять:
зачем явился?
Не могу понять:
зачем я есть?

Человек попытался заснуть и не мог. Он потихоньку, чтоб не разбудить жену, встал, надел пижаму, пошел в другую комнату, включил свет и сел к столу. И глубоко задумался.

— Эх ты, черт возьми, — бормотал он. — Что-то не того… Старею, что ли?

Было невыносимо грустно, чего-то жаль было чуть не до слез. Не сбылось как будто то, что мерещилось тогда, давно, на берегах крохотных тихих озер…

Человек — его звали Николай Иваныч — достал бумагу и сел писать давнишнему своему другу.

«Друже мой, Иван Семеныч! — начал он. — Здорово! Захотелось вот написать тебе. Увидел сейчас во сне деревню нашу и затосковал. Сижу вот и пишу ночью, как Бальзак. Вспомнил я, как мы с тобой институты окончили. Помнишь? Приехали с дипломами… Последний разок побывать на родине. Нарядились, как эти… черт-те знает кто! На мне белая какая-то заграничная рубашка, ты зачем-то матроску напялил. Шли по улице — два пижона. А пора была страдная. Я помню, встретился нам Минька Докучаев на вершнах, остановились, поздоровались. Он грязный весь — ни глаз, ни рожи, как говорят, ехал в кузницу пилу от жнейки заклепывать. Закурили. А говорить не о чем. Чужие какие-то с ним стали. Помялись-помялись, он уехал, а мы пошли за деревню — прощаться с местами, где когда-то копны возили, сено гребли, телят пасли, боронили… Прямо чуть не бегом бежали прощаться с тем, что нас вспоило и вскормило. Вспомнил вот Миньку, и сейчас стыдно. Для чего мы так вырядились-то тогда? У людей самая пора горячая, а мы как два оглоеда… А тогда — ничего, как так и надо. Шли прощаться! Экие, понимаешь, запорожцы за Дунаем! У меня в кармане бутылка белого, у тебя — портвейн. Один стакан на двоих. Сели у межи, под березками, выпили… И давай хвастаться — какие мы умные: институты кончили, людьми стали! Я свои стихи дурацкие читал, а ты, помню, стал даже на руки и прошелся. И потом долго колотил себя в грудь кулаком и доказывал: «Ты подумай: отцы-то наши кто были?! Кто? А мы — инженеры!» Еще выпили. И опять хвастались. Господи, как хвастались! Очень уж нас распирало тогда, что мы первые из деревни высшее образование получили. И плясали-то мы с тобой, и пели… А рядом рожь несжатая стояла. А нам — хоть бы что. Я даже в нее бутылку порожнюю запустил и, помню, подумал: «Будут жать жаткой, она, голенькая, заблестит на стерне. И кто-нибудь, тот же Минька, подумает: «Пил кто-то». Потом спали мы с тобой. Проснулись, когда уже солнце садилось. Заграничная моя рубашка, как в ж… побывала. Голова болела, и совестно было. Наорали чего-то, натрепались. Я помню, ты мне в глаза не смотрел, и мне тоже не хотелось. Все это я почему-то очень хорошо помню…»

— Коля!

— Ну?

— Чего ты?

— Так… Спи.

— Я думала, ты ушел куда.

— Нет, спи.

«…Жена проснулась. Сытая лежит, толстая, прости меня Господи, грешного, и несет, как от парфюмерной фабрики. Вот такие-то дела, Ваня. Грустно мне что-то сделалось. Может, зря мы тогда радовались-то? Вот прошло уж… сколько теперь? Лет восемнадцать? А я их как-то и не заметил. Толстел год от года. Жену упрекаю, а сам — хоть поставь, хоть положь, в дверь не пролезаю. Курорты, понимаешь, санатории… А жизни как-то не успел порадоваться. Дети растут, но радости большой не доставляют, честно говоря. Сильно уж они сейчас много знают, бойко так рассуждают про все. По-моему, мы лучше были. Может, это старческое у меня, не знаю. Ты-то как? Написал бы когда. А то так вот хватит инфаркт, и все. Съехаться бы как-нибудь, а? Хоть вспомнили бы детство, понимаешь. Ведь есть что вспомнить! А то — работа, работа… Всю жизнь работаем, а оглянуться не на что. Напиши как-нибудь, выбери время. Одиноко мне стало вдруг, никто не поймет, как ты. Да и тебе, наверно, несладко? Ну — главный инженер, ну… — черт с рогами, а — что дальше? Ты понимаешь? Ну ресторан, музыка — как гвозди в башку заколачивают, — а дальше-то что? Это называется: вышли в люди? Да… мать твою так-то! Я вспомню, как мы картошку в ночном пекли, на душе потеплеет. Вернуться бы опять туда, в степь: костерик, рассказы про чертей… Эх, Ваня, Ваня… Не зря мы с дипломами-то прыгали? А? Как думаешь? Или — все нормально? Может, у меня уж тихая шизофрения началась? У тебя бывает так или нет? Честно только. Куда летом-то ездишь? В Гагры вшивые? Я эти Гагры уже не могу видеть. Но попробуй заикнись, что хочу, мол, в деревню к себе поехать. Что ты! Истерика. Но я все-таки подниму нынче восстание — будь что будет. Поеду в деревню. Не могу больше. Поедем? Давай спишемся — и махнем. Черт с ними, пускай едут в Гагры, а нам надо в деревню съездить. А то грех какой-то лежит на душе. Не исповедь это, а просто душа просит. В общем, неважнецки я живу, Иван. Так вроде все нормально, на работе хорошо, а — нет-нет — засосет что-то, тоска обуяет, как сейчас вот, — и все охота послать к черту. Напиши, Иван, прошу. Адрес у меня теперь другой — улучшение! Голой рукой не возьмешь. Жду.

Николай».

Николай Иваныч погасил свет, снял пижаму и подвалился к жаркой жене. И долго еще не мог заснуть. Думал: «Письмо сгоряча накатал бестолковое. Надо завтра на службе выбрать время, переписать. А то подумает, действительно… первая стадия началась».

На службу, как всегда, Николай Иваныч пришел тютелька в тютельку: без пяти десять. Выбритый, свежий, хотя в голове немного шумело: пришлось вчера хватить снотворного. Шел по коридору, привычно здоровался, улыбался… Ему тоже улыбались. Кого-то остановил, что-то спросил, кто-то его спросил, он ответил. Ответил коротко, толково. Его уважали на работе. Миленькая секретарша привстала, ослепительно улыбнулась. Мелькнуло в голове: «Красивая женщина, черт возьми». Впрочем, эта мысль у него мелькала, кажется, каждое утро.

— Ну, что тут у нас?

— Значит, первое: звонили…

Звонили, требовали, просили, умоляли, предупреждали… Понеслась душа в рай! Одно чувство сменялось другим. То: «Послушайте! Я ведь с вами не буду в казаки-разбойники играть! Я последний раз предупреждаю!» То: «Милый, родной… что же я могу сделать? Ну подумай: что? Если бы от меня зависело…» То: «Понимаю, все понимаю. Чтобы лишнего на себя не брать: к двадцать восьмому. А? Железно! Железно, как у меня главный говорит. Приложим все силы, не подведем». Но больше нравилось: «Послушайте! Мы ведь с вами не в драмкружке — не «Отелло» репетируем. Не клянитесь мне, я не верующий. Мне нужен ма-те-ри-ал! Все!» Еще нравилось: «Ну?.. Так… А что делать? Я тоже не знаю! Не знаю! Да что докладные? У меня столы ломятся от докладных. Я что, вместо подшипников буду ваши докладные вставлять? Попробуйте, может, у вас выйдет. Не знаю. Где хотите».

Деловой вихрь закрутил Николая Иваныча, он про ночное письмо забыл. А утром, уезжая на работу, захватил его.

Сейчас было не до письма. Пришли корреспонденты из областной газеты.

— Да ведь что, товарищи?.. Хвалиться особо пока нечем. План выполняем… да, но… — Четыре шага по мягкому ковру в одну сторону, четыре — в другую, остановка перед корреспондентами, улыбка, которая помогала ему всю жизнь. Недоброжелатели говорили про его улыбку: «Улыбочка-выручалочка». Обаятельная, простецкая — весь человек тут как он есть. — План планом, а силенок хватит и на большее. Если не секретничать перед вами, то в ближайшем будущем думаем слегка перевалить за сто десять — сто пятнадцать. Думаем тут «схимичить» кое-что: продлить линию, не стопоря ее. Да. Расчеты есть, люди горячие, в бой рвутся — одолеем.

Поснимался немного за столом, прошли в цех — там поснимались. Только там Николай Иваныч больше с рабочими и с мастерами говорил. Потом и совсем «сбагрил» корреспондентов главному инженеру, пришел опять в кабинет.

— Звонил Дмитрий Васильевич. Я сказала: в цехах.

— Соедините.

Разговор с Дмитрием Васильевичем получился хороший. На душе совсем повеселело.

Первый поток посетителей и звонков схлынул.

— Верочка!

— Да, Николай Иваныч?

— Меня пока нет. В цехе.

— Хорошо.

Николай Иваныч достал ночное письмо, повертел в руках, подумал… и сунул обратно в карман. Стал писать другое.

«Иван Семеныч! Здорово, старик! Вспомнил вот, решил написать! Как жив-здоров? Как работенка? Редко мы что-то пишем друг другу, ленимся, черти! У меня все нормально. Кручусь, верчусь… То я голову кому-то мою, то мне — так и идет. Скучать некогда. В общем, не унываю. Куда думаешь двинуть летом? Напиши, может, скооперирумся! Была у меня мысль: поехать нам с тобой в деревню нашу, да ведь… как говорят: не привязанный, а визжишь. Жены-то бунт поднимут. А деревня частенько снится. Давай, слушай, махнем куда-нибудь вместе? Только не в Гагры, ну их к черту. На Волгу куда-нибудь? Ты прозондируй свою половину, я свою: соблазним их кострами, рыбалкой, еще чем-нибудь. Остановимся где-нибудь в деревушке на берегу, снимем хатку… А? Давай, старик? Ей-Богу, нескучно будет. Подумай. Настрой у меня боевой, дела двигаются, дети растут. В общем, железно, как у меня главный говорит. Не хандри, дыши носом!

Пиши на завод — лучше.

Обнимаю. Твой Николай».

— Верочка!

— Да, Николай Иваныч!

— Я у себя.

— Хорошо.

И опять пошло: «Я не разрешаю!..» «Пожалуйста! Приветствую, только приветствую!» «А вот тут надо подумать. Тут с кондачка не решишь. Посоветуемся».

…Вечером Николай Иваныч, пока готовился ужин, перечитал в своей комнате оба письма. Перечитал и долго-долго сидел молча. Потом бросил оба письма в стол и громко сказал:

— А черт его знает — как?

— Что ты? — спросила жена.

— Да так… я с собой. Как ужин?

— Сейчас будет готов. Ты ничем не расстроен?

— Нет, все в порядке. Подай газеты, пожалуйста.