Рабство в древней Руси

Русскому народу не слишком повезло на протяжении всей его не очень большой истории. Вопреки хорошо известному в наши дни сладостному умилению ультрапатриотов «святой Русью», уже самые первые страницы ее существования не дают оснований для восторгов. Смутно и неясно даже происхождение государства. Если верить скупым строкам древнейших летописей, восточнославянская этническая общность находилась тысячу с небольшим лет назад на полупервобытном уровне развития и была разделена на несколько групп. Ни одна из них не была в состоянии сама сформировать сколько-нибудь прочное племенное протогосударственное образование, в силу чего славяне — если верить древней летописи, — сославшись на огромные просторы и отсутствие в них порядка, будто бы призвали на помощь варягов.

Русскому народу не слишком повезло на протяжении всей его не очень большой истории. Вопреки хорошо известному в наши дни сладостному умилению ультрапатриотов «святой Русью», уже самые первые страницы ее существования не дают оснований для восторгов. Смутно и неясно даже происхождение государства. Если верить скупым строкам древнейших летописей, восточнославянская этническая общность находилась тысячу с небольшим лет назад на полупервобытном уровне развития и была разделена на несколько групп. Ни одна из них не была в состоянии сама сформировать сколько-нибудь прочное племенное протогосударственное образование, в силу чего славяне — если верить древней летописи, — сославшись на огромные просторы и отсутствие в них порядка, будто бы призвали на помощь варягов.
Сразу замечу, что летописное предание многими оспаривается. Однако знакомство с реальными фактами дает мало оснований для подобного рода споров. Ведь как ни крути, но факт остается фактом: мелкие и краткое время существовавшие князьки в славянских группах, еще не сформировавшихся в структурированные племена во главе с наследственными вождями, были, видимо, случайными фигурами, как, например, древлянский Мал. И не от этих фигур пошел некоторый порядок и начала развиваться государственность. Первые правители Руси появились лишь с приходом варяжских конунгов (откуда слово «князь») с их дружинами.
Увы, это неопровержимый факт. Хорошо известно, что древнерусские правители, со временем поделившие Киевскую Русь («Русь», «русы» — термины варяжские, т.е. норманнские) на множество небольших княжеств, вассальных по отношению к великому князю киевскому, были потомками Рюрика. Высшая российская знать на протяжении свыше чем тысячелетия существования страны гордилась, если могла возвести свое генеалогическое древо к Рюрику. В этих случаях ее представители гордо именовали себя Рюриковичами. Известно и то, что князья жестоко враждовали за киевский престол и что именно их междоусобицы вкупе с более чем коварными методами достижения желанной цели привели не только к борьбе всех против всех, но и к полной неспособности Киевской, а затем и Владимирско-Суздальской Руси объединиться перед лицом общего врага. Это привело, как известно, к татаро-монгольскому игу.
Рабский дух
Собственно, именно с этого начинается история русского рабства. Оставляя в стороне, как не вполне достоверные, версии о том, что будто бы еще римляне в свое время относились к славянам не столько как к варварам, сколько как к потенциальным рабам, что и отразилось в соответствующих терминах, обратимся к неопровержимым реалиям. Население Руси никогда не воспринимало себя гражданами и не имело никаких восходивших к античности прав, привилегий и гарантий. Напротив, оно по всем этим параметрам оказалось в русле классической восточной традиции, где господствовало так называемое «поголовное рабство», т.е. все были подданными всевластного правителя. Не слишком изменило в этом смысле ситуацию и принятие христианства в его не близком к античности западном, но в явно тяготевшем к восточным стандартам греко-византийском — православном — варианте, нормой которого было подчинение церкви государству. К тому же нельзя не учесть, что христианство распространялось среди рассеянного по обширной территории народа очень медленно. Кроме того, оно вынуждено было сосуществовать с языческими верованиями, а это способствовало — вопреки тому, что было в западном средневековье, — крайне замедленным темпам аккультурации.
Все это сыграло очень важную роль в том, что все западное воспринималось на Руси как нечто враждебное. Первый из известных русских военачальников, Александр Невский, нанес поражение западным рыцарям, за что прославился как великий герой и удостоился от русской церкви посвящения в святые. И в то же самое время Александр на коленях вползал в шатер ордынского хана, дабы получить от него в обход своего старшего брата Андрея ярлык на великое княжение. И здесь нечему удивляться: татарские ханы, подвергнув страшному разорению, а подчас и уничтожению русские города, стали на долгие века подлинными властителями Руси, тогда как русские князья, давно утратившие свойственные норманнам стандарты, были вынуждены считать себя зависимыми вассалами Орды. Зависимость, униженность, подвластность неожиданным набегам татар, приезжавших за сбором дани, — все это создавало в не приученном к гражданским свободам народе комплекс рабской по духу приниженности. Не с вилами в руках, но с великой покорностью вынуждены были беззащитные русские крестьяне встречать ханских баскаков и сопровождавшие их отряды конников, позволяя им делать с ними и с их женщинами все, что они пожелают.
Терпение и покорность были заложены в психологию русского народа еще варяжскими дружинами, приезжавшими время от времени в такие же деревни за сбором дани. Вначале порой возникали конфликты. Но после страшного погрома, устроенного княгиней Ольгой древлянам в качестве мести за убитого мужа, о мятежах больше нет упоминаний. Они уступили место подчинению. Вслед за тем покорность, все более очевидно превращавшаяся в рабскую по сути своей психологию, стала нормой отношений народа со всеми его господами, начиная с князей-рюриковичей. А когда на смену «своим» властителям пришли жестокие восточные кочевники, осевшие неподалеку от русских земель и жившие за счет поборов с крестьян, эти последние были практически окончательно превращены татарами в ордынских рабов.
Уничтожение татарского ига стало героической страницей в истории Руси. Но оно не привело к освобождению крестьян от рабской зависимости и тем более к изменению соответствующей этой привычной зависимости психологии, которая за столетия глубоко въелась в натуру людей. В результате на Руси возник так называемый сервильный синдром, который стал в последующем определять модус поведения народа. Он проявлялся не только и не столько в привычной покорности и приниженности перед лицом любого из власть имущих, но и в реальной постепенной утрате тех немногих прав, которые крестьяне имели прежде, даже во времена татарского ига. А со времен Ивана Грозного эта же рабская покорность оказалась нормой и в среде правящих верхов, русских князей и бояр, униженно моливших тирана-царя о пощаде и в великом страхе позволявших ему с его опричниками вырезать их в буквальном смысле слова на городских площадях либо в их собственных усадьбах. Царь Иван, как известно, не останавливался перед тем, чтобы по восточному стандарту уничтожать непокорные города вроде своенравного и вольнолюбивого Новгорода, если те оказывали хоть малейшую склонность к сопротивлению. Результатом стало распространение сервильного синдрома на все население страны. Все русские люди, от мала до велика, начали чувствовать себя бесправными рабами перед лицом взбесившейся власти, олицетворенной Грозным.
А вскоре после Грозного, когда на смену боярской элите пришли покорные правителю дворяне, служившие царю верой и правдой, возникло крепостное право, т.е. право дворян иметь в своем распоряжении жалованные им властью земли с прикрепленными к ним крестьянами. Крепостное право постепенно принимало все более жесткие формы, пока не превратилось в крепостное рабство, равного которому со времен наиболее жестких норм обращения с рабами в древности никто не знал и с которым могло сравниться лишь современное ему рабство негров на американских плантациях. Вот таким образом сервильный синдром стал одним из наиболее важных импульсов, определявших нормы жизни и стандарты поведения русских людей, а также тех иноземцев (кроме западных, прибалтов и поляков), которые включались в состав России и со временем становились ее интегральной частью.
Дворянская вольность
И вот перед исследователем возникает один из многих парадоксов истории. Как приниженность, рабская психология (которая изживается очень непросто -вспомним Чехова с его известным изречением о том, что он выдавливает из себя по капле раба) и тесно связанное с ними бескультурье огромной страны сумели породить великую культуру, равную которой в XIX веке было не так легко найти во всем мире? В чем секрет, загадка России этого века? И какую роль в этом парадоксальном явлении сыграло западное влияние?
Со времен великой Смуты начала XVII века стало очевидным, что держава ослабла. Попытки усилить ее мощь при первых царях династии Романовых, в частности при Алексее Михайловиче, не дали сколько-нибудь заметных результатов. Закрепощение крестьян положило начало резкому социальному расслоению, но не дало в руки царей желанной военной мощи. Петр Великий первым из
Романовых и вообще из русских правителей понял, что истоки внутренней слабости России в ее отрыве от Запада. Запад он воспринимал как источник ставших к этому времени вполне ощутимыми достижений капитализма с его быстрыми темпами экономического роста и технико-технологического прогресса.
В эпоху колониализма отставание грозило России судьбой колонии. Альтернатива была в добровольном и очень активном сближении с Западом. Именно это и осуществил Петр, опираясь на привычное для народа послушание и смело используя все преимущества сервильного комплекса. Когда он таскал за бороды русских бояр и срезал эти бороды на потеху публике, среди которой было много приглашенных им и подчеркнуто уважавшихся им иностранцев, в основном моряков, торговцев и иных специалистов своего дела, он хорошо понимал, что в лице казалось бы высокопоставленных бояр имеет дело с носителями все той же рабской психологии, свойственной всей очень отсталой по сравнению с Западом и измордованной насильниками стране.
Реформы Петра «прорубили окно» в Европу, а его преемники, и более всего Екатерина II, продолжили его политику. Еще в 1762 году, при Петре III, муже Екатерины, был принят манифест о вольности дворянской: высшее сословие в России обрело свободу и достоинство человека, чуждого рабскому состоянию. В результате Россия в XVIII веке укрепила свои позиции как великая империя и к тому же расширила границы, прежде всего за счет ослабевшей Османской империи. Но что показательно: ни Петр, ни Екатерина не уничтожили крепостного рабства и не сделали ничего, чтобы избавить народ от психологически въевшегося в него сервильного комплекса. Правда, этот комплекс был преодолен в среде правящей элиты, чему, наряду с указом о вольности дворянской, помогли наводнившие Россию иностранцы (особенно бежавшие от революции французские аристократы), которые сыграли немалую роль в русской истории, распространив среди дворян моду на все французское. Знакомство с иностранным языком и практика чтения издаваемых на нем книг привели к усвоению верхними социальными слоями многих цивилизационных ценностей Запада.
Трудно преувеличить значение этого процесса. На смену петровским боярам с их архаическим бытом и рабской психологией пришли воспитанные на французский манер дворяне, пусть вначале лишь самые родовитые, с их заимствованными из европейской культуры представлениями о чести и достоинстве аристократа, которые считались дороже всего, даже жизни. Оскорбление дворянина (разумеется, со стороны равного ему) смывалось только кровью на дуэли, как то давно уже практиковалось в Европе. Это было социально-психологической революцией — правда, ограниченной лишь очень узким слоем правящей элиты. Но и этого было совсем не мало. Напротив, даже очень и очень много. Благодаря этому стало возможным появление таких образованных и либерально настроенных деятелей, как декабристы, и таких гениев свободной мысли, как Пушкин и Лермонтов.
Вестернизация страны
Вся русская культура XIX века — великая культура, значимость которой и для России, и для Европы, и для всего мира едва ли можно преувеличить, — была результатом начавшегося Петром и продолженного Екатериной дрейфа русской империи в сторону Запада. Все западное воспринималось в России — во всяком случае, на уровне верхов — с почтением. Мало того, оно достаточно быстро усваивалось. Настолько быстро, что славянофилы середины XIX века стали даже всерьез опасаться, как бы эти заимствования не подорвали основ русского национального духа и его древних культурных ценностей. Едва ли стоит всерьез спорить с этими идеями, хотя они и вполне адекватно отражали настроение определенной части мыслящей России, недовольной быстрыми темпами ее вестернизации. Но вестернизация, о которой идет речь, была в то время частью того самого глобального процесса, который затронул весь неевропейский мир. Принципиальное несходство России с восточным миром было в том, что она — в отличие от остальных (здесь может быть параллель только с Японией, проделавшей нечто похожее намного позже, но зато в исторически крайне сжатые сроки) — добровольно выбрала свой путь и активно стремилась к достижению максимальных успехов в движении по этому пути.
Успехи давались с трудом. Более всего они были заметны в сфере культуры, которая создавалась в основном усилиями вестернизованного дворянства и немалого количества эмигрантов. Сначала это были немцы и голландцы, чуть позже — французы и итальянцы (впрочем, итальянцы пусть в небольшом числе были и прежде — как известно, Кремль строился по итальянским чертежам еще задолго до Петра), затем после присоединения
Польши в России появилось немало поляков и евреев. Гораздо сложнее обстояло дело с экономикой. Хотя частная собственность со времен Петра обрела достаточно прочный статус, собственниками вначале были в основном все те же дворяне, изредка купцы. А объектами собственности — земля и крестьяне, которые на рубеже XVII-XVIII веков массами приписывались к нужному императору производству, а позже, и особенно в первой половине XIX века, вплоть до Великой реформы 1861 года, оставались крепостными рабами своих помещиков и в случае надобности продавались, что называется, с молотка.
Заводы в Петровские времена представляли собой полугосударственные предприятия, так что об экономическом эффекте и рыночном характере всего промышленного производства применительно к той эпохе — да и ко всему XVIII веку — едва ли стоит говорить. Только с XIX века в России появляется созданная усилиями в основном купцов и разночинцев фабричная, а затем и заводская частная промышленность, которая, однако, стала развиваться достаточно быстрыми темпами, а после 1861 года — даже стремительно. В России стали возникать крупные частнокапиталистические предприятия, как, например, Путиловский завод в Петербурге, которые работали не только по государственному заказу, но и на рынок, и обычно имели тесные связи с поставщиками из разных стран.
Россия XIX века, особенно второй его половины, — это уже могучая и в военном, и в политическом, и в финансово-экономическом плане империя. Победы (прежде всего над Наполеоном) обеспечили ей прочное место среди ведущих европейских держав. Войны с Турцией, завоевания в Средней Азии и успешная политика на Дальнем Востоке поставили империю наряду с иными европейскими державами в ряд стран-колонизаторов. Великая русская культура — литература и живопись, музыка и театр (особенно балет), критика и политическая публицистика, университеты и среднее образование
(гимназии), реформированная система права и судопроизводства — все это достигло высот мирового уровня, а кое в чем этот уровень и превзошло. Словом, едва ли не по всем основным параметрам
— кроме разве что основ традиционной структуры — Россия стала частью Европы. Но вот это самое «кроме» заслуживает специального внимания.
Рождение интеллигенции
Несмотря на заигрывания Екатерины с мыслителями эпохи Просвещения, в частности с Вольтером, просвещенной монархией Россия не стала ни при ней, ни после нее, хотя попытки в этом направлении то и дело предпринимались. И неудачи в этом плане были обусловлены весьма серьезными причинами. Заимствование многого из европейских традиций и цивилизации, особенно в сфере культуры, было очень важным для трансформации России, для приближения ее к европейскому стандарту. Но это заимствование затрагивало в основном
— а в некоторых важных сферах и исключительно — сравнительно узкий слой социальных верхов. Вначале — исключительно дворянства, во второй половине XIX века также и наиболее способных и удачливых так называемых разночинцев, т.е. выходцев из купечества, духовенства, мещан и даже отчасти крестьян. Казалось бы, едва ли не все социальные слои так или иначе стали принимать участие в развитии страны и занимать свое место в различных сферах ее экономической, политической и культурной жизни. Однако на деле все было далеко не так.
Четкая и даже резкая грань отделяла сравнительно недавно выделившуюся своего рода среднюю — разночинную -часть российского общества с учетом всех важных ее внутренних градаций от основной, т.е. низшей его части, от массы крестьян, вначале крепостных, а после 1861 года формально свободных. Пожалуй, ни в одной из стран мира как на Западе, так и на Востоке в XIX веке не было столь резкой и губительной для судеб страны социальной грани. Грамотные и хорошо образованные верхи общества, дворяне, а чуть позже также и средняя его часть, разночинцы, стали с середины XIX века обозначаться специфическим русским термином «интеллигенция».Именно она была причастна к великой культуре России и к западноевропейской цивилизации с ее достаточно устойчивым и веками апробированным моральным стандартом.
Низы же — едва ли не 90% населения, если даже не больше, — находились вне всего этого и были объединены в рамках небольших деревенских общин, каждая из которых являла собой в принципе удовлетворяющий потребности общинников «мир». Этот крестьянский мир с его архаичным сознанием, устойчивым, веками воспитанным сервильным комплексом и специфическими традициями вполне очевидно восходил к примитивной первобытности. К ней же во многом тяготели и религиозные взгляды, восходившие к восточному христианству, к ориентализованному православию. И по условиям жизни, и по нормам бытия, и по сознанию своему, по психологическим установкам крестьянский «мир» не только не был похож на мир стоявших над ним образованных и цивилизованных интеллигентов, но и резко противопоставлял себя им.
Столь резкого противопоставления не было нигде, причем именно такого рода специфика России во многом объясняет как драматизм ее судеб в XIX и тем более XX веках, так и величие ее культуры. Разберемся в этом несколько подробнее.
Психология общинного быта
Драматизм, даже трагизм русской истории того времени, о котором идет речь, заключался в том, что отпущенный на волю в 1861 году русский крестьянин был не готов к воле (вспомним чеховского Фирса из «Вишневого сада»). Он был тогда не подготовлен к ней в той же мере, как современный русский после реформ Горбачева и Ельцина оказался не слишком восприимчив к демократии и свободе. Важно обратить внимание на то, что и в том, и в другом случае это была не экономическая, а социально-психологическая неподготовленность, породившая иждивенческий синдром, т.е. привычку полагаться едва ли не во всем на волю хозяина (раньше — барина, в нашем случае — государства). Это вело народ к практическому неумению целиком полагаться только на самого себя, да еще и в условиях разгула частнособственнической стихии, столь чуждой для его привычной психологии общинного быта.
О несходстве с Западом подобного рода ситуации не приходится и говорить. Но Россия существенно отличалась и от стран Востока. В любой восточной стране в годы трансформации можно было найти нечто подобное. Но там все слои населения — за исключением немногих из числа социальных верхов -находились в примерно равном положении и, что еще важнее, были весьма схожи друг с другом и судьбами, и социальным статусом. Перед лицом традиционного восточного государства все налогоплательщики — как богатые, так и бедные — формально были равны, хотя образование как таковое везде имело определенное значение. Специфика Востока, однако, сводилась к тому, что либо стать образованным было крайне трудно, либо сфера применения образованности оказывалась очень ограниченной. В первом случае наглядный пример являет китайская конфуцианская цивилизация, в рамках которой получение образования было обусловлено неимоверными сложностями (стена иероглифов), так что лишь очень немногие могли реализовать в принципе открытое для каждого право выбиться наверх и стать чиновником. Во втором — мир ислама, в пределах которого образование позволяло лишь стать в ряды духовенства, но не более того.
Совсем иначе сложились отношения в России. Сервильный комплекс и сложившиеся традиции усугубили разрыв между низшими слоями с одной стороны и не только высшими, но и средними с другой. Мужик и барин (а барами в России считались все образованные независимо от имущественного положения, включая представителей служилой интеллигенции) в привычном представлении крепостных крестьян были выходцами из разных миров. При этом если крестьяне воспринимали такого рода факт как нечто само собой разумеющееся, не задумываясь особенно над ним, то для интеллигенции он стал фундаментом для глубокой рефлексии. Взглянем более основательно, от чего это зависело и к чему сводилось.
Образованные люди России, среди которых всегда было много искренних патриотов, считали себя — в отличие от исламского духовенства или китайского чиновничества — причем прежде всего и именно себя в ответе за судьбы русского общинного крестьянства. Почему же? Отнюдь не потому, что многие из них были выходцами из народа (такого рода выходцами были образованные люди и в мире ислама, и в конфуцианском Китае). Дело прежде всего в том, что русские интеллигенты были в массе своей людьми весьма совестливыми. Их мучила совесть. Здесь очень существенно оговориться, что совесть как понятие свойственно едва ли не прежде всего и главным образом именно России, а в ней — русской интеллигенции. Во всех иных странах ее эквивалент имеет отношение к конфессии и не более того. А появление и широкое распространение этого термина и понятия в русском быту прошлого века было связано именно и только с тем, о чем сейчас идет речь.
Русские интеллигенты с самого своего появления в середине XIX века в качестве особого социально-культурного слоя стремились как-то изменить ситуацию и загладить свою не столько реальную, сколько выдуманную ими же самими вину перед нищим и угнетенным народом. Они были хорошо знакомы с убогой жизнью и примитивными представлениями русского крестьянства о мире. Они сознавали глубину его вызванных многовековым сервильным синдромом низкого уровня культуры и полупервобытных традиций. И очень болезненно переживая все это, русские интеллигенты видели свой долг в том, чтобы раскрыть своему народу глаза, помочь ему стать другим, заставить всю страну осознать и преодолеть страшный разрыв между верхами и низами. Но как этого можно было достичь? Было лишь два пути.
Первый из них сводился к тому, чтобы развивать нищую культуру народа. Именно в результате такого рода усилий и была создана интеллигентами прошлого века великая русская культура с ее непревзойденной литературой, впечатляющей музыкой, реалистическим изобразительным искусством и многими иными великолепными достижениями. Произведения культуры экстра-класса призваны были затронуть души людей, множества людей, и тем способствовать развитию самосознания русского народа. Этого, как известно, не случилось. Никто из русских интеллигентов, включая, в частности, Некрасова, не дождался того, чтобы русский мужик понес домой с базара «Белинского и Гоголя». Великая русская культура осталась непревзойденным феноменом человечества и сыграла свою роль в воспитании людей, причем далеко не только, и даже, к великому сожалению, не столько русских, сколько иностранцев. Но едва ли не меньше всего она затронула русское крестьянство. Даже после освобождения крестьян высокая культура страны практически не была им знакома. Убедительна в этом смысле просветительская деятельность Льва Толстого: для своей народной школы в Ясной Поляне он писал крайне примитивные рассказы, которые одни только и могли быть поняты и прочувствованы учениками. Великая же литература, прославившая его имя, была в то время — увы! — не для них.
Некоторые надежды, связанные со все той же благой целью способствовать развитию культуры, русские интеллигенты возлагали на земство, т.е. на легальную работу в гуще народа в качестве учителей сельских школ, врачей, ветеринаров и прочих грамотных и образованных специалистов, которые призваны были облегчить жизнь народа при официальной государственной поддержке. Эта работа приносила некоторые конкретные результаты, подчас даже немалые, но она была лишь каплей в море страданий и неустроенности пореформенного русского крестьянства. Охотно принимая помощь и пользуясь услугами специалистов, крестьяне, будучи глубоко благодарными за содействие, не считали представителей земства за своих. Они относились к ним по-прежнему как к барам, причем формально для этого были все основания: образ жизни русского интеллигента и в деревне в прошлом веке коренным образом (и это было вынужденным, ибо всегда оказывалось тесно связанным с различиями в уровне культуры) отличался от того, который вели крестьяне, даже разбогатевшие.
Существовал и второй, более страшный и чреватый невиданными потрясениями для страны путь, который выбирали все те же интеллигенты. Это был путь насильственного и резкого изменения российского общества. Многие из интеллигентов шли в ряды радикальных реформаторов, а то и экстремистски настроенных революционеров, целью которых было, не считаясь ни с чем и действуя в основном силовыми методами, помочь простому народу выбраться из того полуживотного существования, в котором он пребывал в силу исторически сложившихся обстоятельств. Все началось, как то хорошо известно, с народников XIX века.Русское народничество — не чета европейскому популизму XX века, целью которого является главным образом стремление привлечь симпатии электората. Хождение в народ, явившееся едва ли не центральным моментом народничества, ставило своей целью — как и позже аналогичные устремления великого Льва Толстого — просветить простых людей и вырвать их из прочных пут привычных примитивных традиций. Объективные возможности для этого открылись после 1861 года, но освобожденные крестьяне психологически (вот оно, влияние сервильного синдрома в принципиально изменившихся условиях бытия! ) остались теми же, что были и прежде. Они не верили барам и не слушали их увещеваний, подчас имевших достаточно радикальный подтекст. Более того, чаще всего они выдавали народников властям, которые обычно пресекали хождение интеллигентов «в народ». Эта политика, к слову, способствовала изменению тактики наиболее радикальных из числа народников, что вылилось, как известно, в политический террор, положивший начало успехам экстремизма в России.
Выдуманная вина
Вплоть до конца XIX в. — и более того, до трагедии 1917 года, — резкое разделение, противостояние, даже прямой раскол между низшим социальным слоем, крестьянами, и верхним, включая интеллигенцию, не был преодолен. Правда, серьезные попытки в этом направлении делались, в частности, знаменитым реформатором Петром Столыпиным, стремившимся превратить хотя бы некоторую часть общинных крестьян в работающих на рынок хуторян, т.е. в мелких частных собственников. Но все такого рода попытки по разным причинам не имели успеха. И именно эти неудачи, равно как и по-прежнему продолжавшийся драматический раскол общества, стали основой трагедии России в XX веке.
Так как же в ситуации массового бескультурья и отсутствия жесткой общепринятой и автоматически соблюдаемой большинством этической нормы могла возникнуть великая русская культура XIX века? Ответ на этот вопрос может быть только один. О нем, собственно, и шла речь. Эту культуру создала русская интеллигенция. Та самая, что остро ощущала свою вину перед народом за то, что была иной, резко отличной от него. Она хорошо сознавала, что в основе невероятного социального раскола страны лежали архаичность, бескультурье, непросвещенность крестьянства. Но в то же время русская интеллигенция, опираясь на веками складывавшийся духовный потенциал России, на все то, что было накоплено народом, создавала великую культуру. Нельзя забывать, конечно, и того, что при этом в немалой мере и очень активно использовалось заимствованное на Западе и выработанное европейской цивилизацией богатое наследие.
Делая свою гигантскую, редко кому бывшую по силам и имевшую всемирное значение творческую работу, русские интеллигенты, как о том уже упоминалось, старались загладить свою несуществующую, но казавшуюся им столь большой вину. И именно это шедшее от постоянно будоражившей их крайне обостренной болезненной совести сознание творило чудеса. Словом, отечественные интеллигенты XIX века сделали все, что могли. И не их вина, что сделанного ими оказалось мало, что все оно оставалось в сфере верхней высокой культуры, в подавляющем большинстве своем далекой от столь любезного им русского крестьянства и потому не воспринимавшейся им. Неудачей совестливой интеллигенции воспользовались лишенные совести или просто не принимавшие в расчет эту важную категорию человеческой души экстремисты из числа тех «бесов», что были столь блестяще обрисованы великим Достоевским. Заимствовав — как и все образованные люди России — свою мудрость из западноевропейских книг, экстремисты сделали ставку на революционный переворот. И хотя в основу их рассуждений тоже были положены сетования на скверные условия жизни русского народа, прежде всего пролетариата, который и должен был стать базой классовой борьбы и основной силой революции, на деле все, как известно, случилось иначе.
Империя пала от жестокого внутреннего кризиса, а падением ее воспользовались все те же бесы, сыгравшие на бескультурье и отсутствии этических сдержек у народа. Под всем хорошо понятным и даже близким крестьянам лозунгом «грабь награбленное! » была поднята мощная волна глубоко таившегося недовольства русского народа, который на погибель самому себе и стал уничтожать все то, что на протяжении веков было создано его же руками. Это и привело Россию к катастрофе.
Автор — завкафедрой истории Высшей школы экономики, доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН

Работорговля в США снова на слуху: к ее исследованиям подключились не только историки, но и генетики. Парадоксально, что другая, не менее драматичная страница истории — работорговля на Черном море — сегодня известна гораздо хуже.

Кирилл Журенков

В США — очередная сенсация, связанная с темой работорговли: в авторитетном научном журнале American Journal of Human Genetics опубликованы результаты генетического исследования, проведенного скандально известной компанией 23andMe. На основе анализа генотипов 50 тысяч человек авторы утверждают: большинство афроамериканцев происходят с территорий, расположенных в настоящее время в Анголе и Демократической Республике Конго. Это соотносится с уже известными данными по работорговле. А вот из неожиданного: гораздо больше людей, чем предполагалось ранее, имеют нигерийские корни, и причина, скорее всего, в потоке рабов не через Атлантику, а уже между американскими колониями с 1619 по 1807 год. Всего же, как напоминает исследование, насильственному перемещению из Африки в Южную и Северную Америку с XVI по XIX век подверглось более 12,5 млн человек. Впечатляет.

Но вот парадокс: разговор о трансатлантической работорговле сегодня затмил другой, не менее примечательный феномен — работорговлю и рабство в Европе. А ведь сравнения напрашиваются сами собой. В Европе, как и в Америке, работорговля продолжалась на протяжении многих веков, счет рабов и там, и там — на миллионы. У темы есть и отечественный ракурс — одним из центров европейской работорговли было Черное море и непосредственно Крым. Можно ли поставить эти явления рядом? Этот вопрос мы задали заместителю директора Института общественных наук и международных отношений Севастопольского государственного университета, автору книг по истории Севастополя, Крыма и Херсонеса Вадиму Хапаеву.

— Каковы были масштабы работорговли в черноморском регионе?

— Судите сами: история рабства здесь началась более 2,5 тысяч лет назад — это было связано с Великой греческой колонизацией. В ходе колонизации некоторые полисы порабощали покоренное население, как, например, случилось в городе Гераклея Понтийская (сейчас — Эрегли, Турция).

Существует предположение, правда, не доказанное, что основатели города Херсонес Таврический, находившегося на месте современного Севастополя, аналогично поступили с племенем тавров. И совершенно точно известно, что все греческие полисы по берегам Черного моря торговали рабами, причем их вывозили в другие регионы античного мира. Яркий пример: городская стража Афин набиралась из числа скифских рабов. Или вспомните Спартака, который по происхождению был фракийцем, то есть его родиной был черноморский регион.

— Но это античность. А как насчет Средневековья? Разве работорговля не сошла на нет?

— В Средневековье рабство действительно перестало быть столь ярко выраженным экономическим укладом, как в античности. Но это не значит, что его не было.

Есть свидетельства арабских авторов, что в городе Боспоре (это нынешняя Керчь), который в IX веке находился под двойной властью Византии и хазар, существовал большой рынок рабов.

Очень многие народы, которые граничили с хазарами, в том числе и славяне, попадали в число этих рабов. Впрочем, их участь зачастую была вполне сносной. Во многих мусульманских странах дворцовую гвардию составляли именно воины-рабы, или гулямы. В Египте их называли мамлюками. Так вот с XI века мамлюков доставляли… как раз с берегов Черного моря. Сегодня мы можем абсолютно точно определить этническое происхождение мамлюков — это были половцы. В 1250 году они даже захватили власть в Египте и правили им полтора столетия! Знаменитый султан Бейбарс, который остановил в Сирии татаро-монгольское нашествие в 1259 году,— половец, выходец с берегов Черного моря. Не случайно на своей родине, в Северном Причерноморье, в городе Кырыме (его мы сейчас знаем как Старый Крым), он построил мечеть, руины которой сохранились до сих пор.

Когда в регион массово прорвались сначала венецианцы, а затем генуэзцы, они поставили работорговлю здесь на серьезную коммерческую основу, одна из причин — потребность в гребцах для флота. Вот еще факт: половецких мальчиков (а многие половецкие семьи рожали мальчиков чуть ли не на продажу) становилось все меньше, и тогда итальянцы «диверсифицировали поставки» — стали отсылать в тот же Египет уже черкесских мальчиков-рабов.

— А что можно сказать про османский период? Все мы видели в кино турецких рабов…

— Когда в 1475 году Северное Причерноморье было завоевано Османской империей, экономическое значение работорговли, пожалуй, даже выросло. Для Крымского ханства оно было важной частью экономики. Кафа (нынешняя Феодосия) принадлежала не крымским ханам, а османам, но часть таможенных платежей с кафинского порта поступали в ханскую казну.

Так вот Кафа стала крупнейшим невольничьим рынком, рабов поставляли отсюда в Турцию, Египет и еще дальше, вплоть до Алжира. Среди известных личностей, побывавших в этом рабстве,— будущий атаман Ермак и Иван Болотников, предводитель крестьянского восстания. Сильнее всего набегам ногайских орд — подданных крымского хана — подвергалась Речь Посполитая, а точнее территории нынешней Украины. Оттуда вывозилась основная масса пленников, среди них тоже есть знаменитости, например Роксолана, жена султана Сулеймана Великолепного.

— Насколько это была серьезная проблема для России?

— Крупные войны (как, например, знаменитый поход хана Девлет-Гирея на Москву) всегда сопровождались массовым уводом людей в рабство — от тысяч до десятков тысяч человек. Так что для нашей страны, которая испытывала дефицит в людских ресурсах, это было огромной проблемой.

В XVII веке до четверти российского бюджета тратилось на выкуп рабов либо на выплату подъемных выкупленным рабам! Лишь присоединение к России Крыма в 1783 году окончательно обнулило саму историческую перспективу работорговли.

— Можно ли сравнить масштабы черноморской работорговли, скажем, с трансатлантической?

— Вполне! Речь о миллионах перемещенных лиц, просто в одни времена (как, к примеру, в византийский период) поток становился меньше, а в другие (при генуэзцах или османах), напротив, расширялся. Впрочем, есть и различия. Африканцы становились рабами безвозвратно. А Российское государство стремилось выкупить или даже освободить рабов в ходе военных действий. Этим, к примеру, занимались донские и запорожские казаки, зачастую сговорившись. Замечу, что Османская империя охотно шла на то, чтобы вернуть нам наших людей за наши же деньги. Кроме того, рабов часто отпускали на волю через 20 лет. Именно таким людям бюджет выплачивал подъемные, чтобы они могли восстановить свое хозяйство. Так что потоки были в обоих направлениях.

Вообще постоянные набеги и увод пленных серьезно тормозили экономическое развитие России. Из-за того, что граница на юге была крайне нестабильна, приходилось строить и дорогостоящие засечные черты. Это, в свою очередь, не позволяло задействовать в хозяйственном обороте плодородные южные степи, притом что мировому рынку требовалось зерно, а платить нам были готовы золотом. Так что экспансия России на юг в XVII–XVIII веках преследовала две цели: не только обретение плодородных территорий, но и предотвращение набегов, людских потерь и связанных с этим трат из бюджета. Конечно, рабский промысел на берегах Черного моря сыграл огромную негативную роль. Но с другой стороны, он же способствовал продвижению нашей страны на юг. По сути, это взаимосвязано.

Главные события дня в рассылке «Ъ» на e-mail

Рабы составляли немалую часть населения Русской земли. В своем подавляющем большинстве это были захваченные в полон иноземцы. Для обозначения раба-пленника на Руси употреблялся специальный термин челядин, во множественном числе — челядь. Обращение в рабство своих соплеменников, свободных мужей, имело место в исключительных случаях, когда закон русский предусматривал насильственное лишение прав свободного состояния в качестве уголовного наказания за особо тяжкие преступления.

С. В. Иванов. Торг в стране восточных славян. — 1912.
Работорговля была важной статьей древнерусской экономики.
Сезон охоты на рабов начинался в апреле, с завершением полюдья. По Днепру, Дону, Волге и их притокам устремлялись быстроходные русские ладьи. Персидский историк XI в. Гардизи пишет, что русы «нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен». Беспощадность русов в грабеже и разбое отмечают все средневековые авторы. Немец Гельмольд (XII в.), например, говорит, что поморским славянам вообще «была врождена свирепость, ненасытная, неукротимая, которая наносила гибель окрестным народам, на суше и на море». Но руяне (жители острова Рюген, коренная балтийская русь) были славны тем, что «даже своих не щадят». Поставщиками рабов для киевских русов служили те славянские племена, на которые еще не распространился обычай полюдья (главным образом кривичи и вятичи), а также финно-угорские народности Поволжья.
К началу июня, когда из Киева отплывали купеческие караваны, в городе скапливались сотни, а то и тысячи пленников. Значительная их часть сразу же отправлялась на жертвенный алтарь. Это была общеславянская языческая практика. По известию германского хрониста Титмара Мерзебургского (нач. XI в.), поморские славяне после возвращения из успешного похода чтили своих богов человеческими жертвоприношениями. Византийский историк Лев Диакон (конец Х в.) пишет, что русы Святослава, хороня в Доростоле своих павших воинов, закололи «по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин».
Еще какая-то часть пленников оседала на княжьем дворе в качестве отроков и домашней прислуги. Так, в 944 г. Игорь, «утвердив мир с греками», одарил императорских послов «скорою, и челядью и воском». Вероятно, княжеские гриди тоже владели челядью, предназначенной для личной эксплуатации. Договор 944 г. знает беглого челядина, «ускочившего от руси» (то есть от русского торговца, дружинника).
Но потребности «двора княжа» в рабском труде пока что удовлетворялись небольшой частью полона. Основная масса захваченных рабов предназначалась для продажи. Челядь непременно присутствовала в ряду традиционных товаров русских купцов — мехов, меда и воска. Святослав, согласно летописи, следующим образом перечислил «блага», которые «сходились» в милом его сердцу Переяславце на Дунае: «от Грек поволоки, злато, вина и овощеве разноличьнии, из Чех и из Угьр — серебро и комони , из Руси же — скора и воск и мед и челядь». В Царьграде был особый рынок, «идеже рустие купци приходяще челядь продают».
Рабы из Европы ценились на Востоке чрезвычайно высоко. Красивая белая рабыня, даже ничему не обученная, стоила в Х в. не менее 1000 динаров, тогда как за чернокожую рабыню в Египте и Южной Аравии давали всего 150 динаров (Мец А. Мусульманский Ренессанс. М., 1973. С. 140.). Поэтому за сохранностью живого товара русы следили с особым тщанием. «С рабами они обращаются хорошо и заботятся об их одежде, потому что торгуют ими», — замечает арабский историк Ибн Русте (первая половина Х в.).
К середине Х в. в развитии древнерусского рабства обозначилось две линии. Одна продолжала традиции патриархального рабовладения, для которого было характерно «семейное» отношение к рабу как к младшему домочадцу. Из договора Руси с греками от 911 г. мы знаем, что древнерусский челядин обладал определенной правоспособностью — так, в случае незаконной продажи его в другую страну он мог требовать от тамошних властей возвращения назад, «в Русь». Гардизи передает, что рабство в Русской земле не было пожизненным: «И там находятся много людей из славян, которые служат им, пока не избавятся от зависимости». От византийских авторов VI в. известно, что рабы у славян получали свободу вследствие внесения за них выкупа, истечения некоего срока услужения или досрочного распоряжения господина. По-видимому, эти же условия освобождения сохраняли действенность и в Х в.
Однако превращение рабов в предмет купли-продажи и выделение работорговли в отдельную, доходную отрасль экономики свидетельствовали о формировании нового типа рабовладельческих отношений, где челяди была отведена роль уже не младшего члена семьи, а движимого имущества господина.
——————————————————————————————————————————

Цветков С. Э. Русская земля. Между язычеством и христианством. От князя Игоря до сына его Святослава. М.: Центрполиграф, 2012. С. 334-336.

Рабство у славян существовало в очень древнее время. Отношения к рабам были мягкие, потому, что их рабочие руки были нужны, а жестокое обращение могло побудить их к бегству; господствовавшие в ту пору патриархальные отношения сближали притом всех живущих под одной кровлей — и хозяев, и рабов.

Лёгкость рабства у славян сравнительно, например, с Византией, объясняет утверждение некоторых византийских писателей (Прокопий, Лев Мудрый и др.), что рабства у славян не было и военнопленные у них находились в зависимости от хозяина только в течение известного времени.

Рабство у западных славян существует до XII—XIII вв., у южных — до XIV—XV вв.

Чехия

У чехов торговля военнопленными рабами велась уже при Бречиславе I; тогда же в рабство отдавались и за совершение известных преступлений, и за нарушение брачного союза, а также и неоплатные должники. В XII веке рабами торговали в Праге евреи; это было запрещено королём Вацлавом I. Известны случаи освобождения рабов в Чехии или по милости владельца (1108, 1132 гг.), или по выкупу (1167 г.). Ср. H. Jireček, «Slovauské pravo v Cechàch a na Moravě».

Польша

В Польше о существовании рабства ещё в середине XIII в. свидетельствует один памятник польского обычного права, написанный на немецком языке (ср. иссл. М. М. Винавера); в нём хотя и не говорится о том, что были рабы, но ясно, что существовали рабыни (Dirne), которые покупались, давались в приданое, одним словом, находились в гражданском обороте наравне с движимыми вещами. У поморских славян также были рабы, главным образом из военнопленных (ср. Котляревский, «Книга о древностях и истории поморских славян в XII в «).

Сербия

В различных сербских памятниках находится много известий о рабах («челядин, сиракь, челядь, работьник, робь»); к ним по положению можно приравнять и «отроков». В § 21 Законника Душана («и кто продаст христианина в иноверную веру, тому пусть отсечется рука и отрежется язык») можно видеть указание на существование у сербов рабства в XIV в. (ср. Зигель, «Законник Стефана Душана», 123 и сл.).

Славяне Адриатики

У славян адриатических, вероятно, уже в IX—Х вв. велась работорговля (ср. Ламанский, «Славяне в Малой Азии, в Африке и в Испании», 194 и др.). Из статутов прибрежных островов и городов Далмации (ср. иссл. А. Рейца) можно заключать о существования здесь рабства. Главным поводом к рабству служила война с внешними врагами и внутренняя борьба между владельцами, племенами и общинами. Так как жители Далмации не имели довольно земли, чтобы приучать рабов к земледелию, то появилась торговля рабами, не прекращавшаяся несмотря на запрещения. Рабов можно было продавать, закладывать, отдавать в уплату долга, давать в приданое дочерям, отпускать на волю. Рабство простиралось на потомков через рождение. Обращение с рабами было не мягкое, но все же раб был не совсем вещью и господин не имел власти над жизнью и смертью раба. Беглых рабов господин мог отыскивать через приставов. Никто не имел права что-либо покупать или брать в заклад от рабов. За вред, причинённый кому-нибудь рабом, отвечал господин последнего. В далматинских статутах мы находим также следы рабства за долги. Имели рабов и дубровничане, как видно из грамот (ср. А.А.Майков, «История сербского языка»). Среди других предметов торговли они не брезговали и рабами, которых в изобилии доставляла Босния.

Русь (средние века)

О рабстве на Руси известно из многих средневековых источников. В частности, из сборника законов «Русской Правды» киевского князя Ярослава Мудрого. Более конкретно — из описания работорговли варягов в волжском Булгаре арабским путешественником и писателем 1-й половины Х века Ибн Фадланом.

Однако большинство историков и учёных однозначно говорят о том, что понятие «раб» в средневековой Руси имело иной смысл нежели в Европе, Ближнем Востоке или в Юго-восточной Азии.

В большей степени положение раба на Руси было очень сходно с положением крепостного, а если быть более точным, то того крепостного, кто сам себя отдал в крепость на определенный срок. Единственным отличием положения раба от положения крепостного заключалось в том, что на Юрьев день крепостной имел право поменять хозяина. Раб был лишён такой возможности.

И всё же период существования рабства на Руси был крайне непродолжительным. Славянские государства не случайно получили в истории статус раннефеодальных, поскольку рабство как таковое у них либо не существовало, либо период существования рабства был крайне непродолжительным — не более 1 — 1,5 веков.

Россия (новое время)

  • См. Крепостное право
  • См. Холопство

Ссылки

Wikiquote-logo.png

В Викицитатнике есть страница по теме
Рабство у славян

  • Новая интерпретация истории Киевской Руси

При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).

Эта страница использует содержимое раздела Википедии на русском языке. Оригинальная статья находится по адресу: Рабство у славян. Список первоначальных авторов статьи можно посмотреть в истории правок. Эта статья так же, как и статья, размещённая в Википедии, доступна на условиях CC-BY-SA .