Слово о законе и благодати

«Слово о Законе и Благодати» митрополита Киевского Илариона

Иларион (ум. после 1051 г.) – первый митрополит Киевский из русских с 1051 г., автор первого русского литературно-философского сочинения «Слово о Законе и Благодати». О его жизни нам практически ничего не известно. Есть лишь два упоминания в «Повести временных лет», запись похожего содержания в конце «Исповедания веры» самого Илариона (или от его имени), ссылка Симона на «Житие Антония» (о поставление в пресвитеры и пострижении Илариона Антонием Печерским) и упоминание его имени в «Уставе Ярослава».

Видимо, до избрания в митрополиты Иларион был пресвитером одного из киевских храмов. Но единственный достоверный факт — в 1051 г., в правление Ярослава Мудрого, совет епископов избрал его киевским митрополитом, первым, русским по происхождению. До него (с 1037 г.), да и долгое время после него, этот важнейший церковно-политический пост занимали исключительно греки, назначаемые из Византии.

В самом избрании Илариона усматривается два важных факта. С одной стороны, — это попытка возродить традиции ранней, еще Владимировой поры, Русской Церкви, глава которой избирался всеми епископами. С другой стороны, здесь заметно желание подчеркнуть независимость Киевского государства от Византии, как в церковном, так и в политическом смыслах. И недаром сам Иларион, в отличие от митрополитов-греков, стремился к завоеванию Русской Церковью самостоятельного положения, поддерживал идею самостоятельности и всего Русского государства. Впрочем, эта ситуация продолжалась недолго — уже вскоре великие киевские князья вновь обратились к покровительству константинопольского патриарха. Видимо, помимо прочего, немаловажное значение здесь сыграло разделение Церквей, произошедшее в 1054 году. И имя Илариона больше нигде не упоминается. По некоторым предположениям, свои последние дни Иларион провел в Киево-Печерском монастыре, во всяком случае, именно там, по преданию, находится его могила.

Тем не менее, личность Илариона, митрополита Киевского, несомненно, принадлежит к числу наиболее значительных в отечественной истории. Ведь он внес весомый вклад в становление русской культуры, создав первое отечественное литературно-философское произведение — «Слово о Законе и Благодати».

«Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона представляет собой интереснейший памятник отечественной религиозно-философской мысли, т.к. свидетельствует о проявление в XI духовного наследия раннего русского христианства, близкого к кирилло-мефодиевской традиции.. Сам текст памятника сохранился более чем в 50 списках XV—XVI вв. и в разных редакциях, а наиболее авторитетным считается список середины XV в. (ГИМ, Син., № 591, лл. 168—203). Именно по этому списку текст «Слова» был издан Н.Н. Розовым в 1963 г. Новые переиздание «Слова» начались только с середины 80-х годов, последняя из них — в серии «Библиотека литературы Древней Руси» — подготовлена А.М. Молдованом. Обычно время написания памятника датируется между 1037 и 1050 гг. (первая дата — освещение собора Софии, вторая — кончина супруги Ярослава Ирины — Ингигерд, которая обычно датируется 1050 г.). М.Д. Приселков сужает эти хронологические вехи до 1037 — 1043 гг. А.Г. Кузьмин, наоборот, предлагает отказаться от нижней даты и приблизить датирование памятника к верхней дате, при этом саму верхнюю дату он считает 1051 годом, а не 1050-м. Содержание памятника также вызывает различные мнения. Так, еще И.Н. Жданов обратил внимание на противопоставление Иларионом Нового Завета Ветхому, как Благодати Закону, и русской Церкви Византии. Недавно В.В. Кожинов попытался иначе интерпретировать мнение митрополита Илариона, считая, что весь пафос «Слова» направлен против Хазарского каганата. Однако эта точка зрения не нашла поддержки у большинства исследователей.

Кроме того, митрополиту Илариону принадлежат два текста — «Молитва» и «Исповедание веры», которые обычно публикуются вместе со «Словом».

Логический анализ позволяет разделить «Слово о Законе и Благодати» на три составные части. Первая часть — это своеобразное философско-историческое введение. В его основе лежит рассуждение о соотношении Ветхого и Нового заветов — Закона и Благодати. Смысл подобного рассуждения многообразен. С одной стороны, это продолжение чисто богословского спора между западной, римской Церковью и Церковью восточной, православной. Дело в том, что западное христианство почитало Ветхий завет как собрание разного рода правовых норм, как оправдание свойственных западному миру прагматических устремлений и т.д. На Востоке Ветхому завету придавалось гораздо меньшее значение.

Иларион в своем «Слове» стоит ближе к восточной Церкви. Он подчеркивает, что следование нормам только лишь Ветхого Завета не приводит людей к спасению души, как не спасло знание Закона («тени») древних иудеев. Более того, предпочтение Ветхого завета может привести к иудаизму.

Лишь Новый завет («истина»), данный человечеству Иисусом Христом, является Благодатью, ибо Иисус своей смертью искупил все людские грехи, а посмертным воскрешением Он открыл всем народам путь к спасению. В доказательство своей мысли Иларион пишет пространное рассуждение на тему библейской притчи о Сарре и Агари. Это рассуждение — первый образчик символическо-аллегорического толкования библейских сюжетов в русской литературе. Впоследствии, символическое толкование Библии станет основным методом в творчестве древнерусских книжников.

Смысл этой притчи, по Илариону, очень глубок. Агарь — это образ Ветхого завета, Закона, который появляется на свет раньше, но, рожденный рабыней, продолжает и сам оставаться рабом. Сарра — это символ Нового завета, Благодати, которая рождает свободного Исаака. Так и Ветхий завет не может быть истиной, хотя он и явился раньше Нового завет. Следовательно, не «первородство» имеет решающее значение, а то, что Господь послал истину людям в заветах Иисуса Христа. В рассуждение Илариона о Сарре и Агари прослеживаются две важнейших идеи. Во-первых, Христова Благодать настолько значительна, что спасает всех людей, принявших Святое Крещение, независимо оттого, когда произошло само крещение. Во-вторых, одного факта крещения достаточно для того, чтобы люди, его принявшие, были достойны спасения.

Во второй части «Слова» Иларион развивает идеи спасения одной Благодатью уже в приложении к Руси. Крещение Руси, совершенное великим князем Владимиром, показало, что Благодать распространилось и в русские пределы. Следовательно, Господь не презрел Русь, а спас ее, приведя к познанию истины. Приняв Русь под свое покровительство, Господь даровал ей и величие. И теперь это не в «худая» и «неведомая» земля, но земля Русская, «яже ведома и слышима есть всеми четырьми конци» света. Более того, христианская Русь может надеяться на великое и прекрасное будущее, ибо оно предопределено Божиим Промыслом.

Третья часть «Слова» посвящена прославлению великих киевских князей. Прежде всего, речь идет о князе Владимире (в крещении — Василий), которого посетил Сам Всевышний и в сердце которого воссиял свет ведения. Кроме Владимира, славит Иларион князя Ярослава Мудрого (в крещении — Георгий), современником и соратником которого был и сам митрополит. Но интересно, что Иларион прославляет также и язычников Игоря и Святослава, заложивших будущее могущество Русского государства. Более того, в своем сочинении Иларион именует русских князей титулом «каган». А ведь этот титул в те времена приравнивался к титулу императора. Да и самого Владимира Иларион сравнивает с императором Константином.

Как можно видеть, богословские рассуждения митрополита Илариона являются основанием для серьезных историко-политических обобщений и выводов. Доказательства в пользу Благодати дают митрополиту Илариону возможность показать место и роль Руси в мировой истории, продемонстрировать величие его Родины, ибо Русь была освящена Благодатью, а не Законом.

По сути дела, «Слово» — это похвальная песнь Руси и ее князьям. А воспевание достоинства и славы Русской земли и княживших в ней потомков Игоря Старого направлено прямо против политических притязаний Византии.

«Слово о Законе и Благодати» иллюстрирует и первые шаги христианства в Древней Руси. Нетрудно заметить, что у Илариона христианство носит ярко выраженный оптимистический характер, оно пронизано верой в то, что спасение будет дано всем, принявшим Святое Крещение, что само христианство преобразило Русь, открыло ей врата в божественные чертоги.

Следовательно, в толковании христианского вероучения, митрополит Иларион близок к раннему русскому христианству, имеющему свои истоки в кирилло-мефодиевской традиции. И в этом Иларион был не одинок. Как показывают исследования, похожие взгляды высказаны в «Памяти и похвале князю русскому Владимиру» Иакова-мниха, где большое место занимают сюжеты, сравнивающие подвиги Владимира и Ольги с деяниями Константина и Елены. Главное же, и в одном, и другом памятниках ярко чувствуется оптимистическое, радостное, даже восторженное настроение от самого факта Крещения Руси.

В историософском же смысле, митрополит Иларион продолжил и развил линию начатую еще в летописной традиции, предприняв усилия по «вписыванию» истории Руси в библейскую историю. Многочисленные библейские аналогии, которые наполняют текст «Слова о Законе и Благодати», позволяют автору представить Русь, как государство, вставшее в ряд других христианских государств и занимающее в этом ряду самое достойное место. Но, совершенно сознательное и доказательное предпочтение Нового Завета Ветхому, доказывало и самостоятельность Руси как в сравнении с Западом, так и в сравнении с Востоком.

Позднее Иларион был канонизирован Русской Православной Церковью, время канонизации неизвестно. Память святого отмечается в день поминовения собора всех Киево-Печерских преподобных отцов на 2-й неделе Великого Поста и в день поминовения собора Киево-Печерских преподобных отцов, почивающих в Ближних пещерах – 28 сентября (11 октября).

Фрагменты «Слова и Законе и Благодати» публикуются по: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. СПб., 1997. Перевод А. Юрченко. Подготовка текста и предисловие С.В. Перевезенцева.

<…> И кто столь велик, как Бог наш? Он, «един творящий чудеса», уставил закон в предуготовление истины и благодати, чтобы <пестуемое> в нем человеческое естество, уклоняясь от языческого многобожия, обыкло веровать в единого Бога, чтобы, подобно оскверненному сосуду, человечество, будучи, как водою, омыто законом и обрезанием, смогло воспринять млеко благодати и крещения.

Ведь закон предтечей был и служителем благодати и истины, истина же и благодать — служитель будущего века, жизни нетленной (1). Ибо закон приводил подзаконных к благодатному крещению, а крещение провождает сынов своих в жизнь вечную (2). Моисей ведь и пророки проповедали о пришествии Христовом, Христос же и апостолы — о воскресении и жизни будущего века.

Поминать же в писании сем и пророческую проповедь о Христе, и апостольское учение о жизни будущего века излишне было бы и похоже на тщеславие. Ведь излагать здесь то, что в иных книгах писано и вам ведомо, есть признак дерзости и славолюбия. Ибо не несведущим мы пишем, но с преизбытком насытившимся книжной сладости, не враждующим с Богом иноверным, но истинным сынам его, не чуждым, но наследникам царства небесного. И повествование наше — о законе, данном Моисеем, и о благодати и истине, явленной Христом, и о том, чего достиг закон, и чего — благодать.

Прежде <дан был> закон, затем же — благодать, прежде — тень, затем же — истина. Прообраз же закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: прежде — рабыня, а потом — свободная, — да разумеет читающий! (3)

И как Авраам от юности своей имел женою себе Сарру, свободную, а не рабу, так и Бог предвечно изволил и благорассудил послать Сына Своего в мир и им явить благодать.

Однако Сарра не рождала, будучи неплодной. <Вернее>, не была она неплодной, но промыслом Божественным определена была познать чадорождение в старости <своей >. Неведомое и тайное премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей не как бы неявляемое нечто, но утаенное и должное открыться в кончину века.

И сказала Сарра Аврааму: «Вот, предназначил мне Господь Бог не рождать; войди же к служанке моей Агари и будешь иметь детей от нее». — А благодать сказала Богу: «Если не время сойти мне на землю и спасти мир, сойди на гору Синай и утверди закон».

И внял Авраам речам Сарриным, и вошел к служанке ее Агари. — Внял же и Бог словесам благодати и сошел на Синай.

И родила Агарь-рабыня от Авраама: рабыня — сына рабыни; и нарек Авраам имя ему Измаил. — Принес же и Моисей с Синайской горы закон, а не благодать, тень, а не истину.

Затем же, как Авраам и Сарра состарились уже, Бог явился Аврааму, сидевшему при входе скинии его, в полдень, у дубравы Мамрийской. И Авраам, выйдя навстречу ему, поклонился ему до земли и принял его в скинию свою. — Когда же век сей близился к концу, то посетил Господь человеческий род. И сошел он с небес, войдя в лоно Девы. И приняла его Дева с поклонением в телесную скинию <свою>, неболезненно, молвив ангелу, <вещавшему ей>: «Се, раба Господня; да будет мне по слову твоему»!

Тогда же отверз Бог ложесна Саррины, и, зачав, родила она Исаака: свободная — свободного. — И, когда посетил Бог человеческое естество, открылось уже <дотоле> неведомое и утаенное, и родилась благодать — истина, а не закон, сын, а не раб.

И, как вскормлен млеком был младенец Исаак и окреп, устроил Авраам великий пир, как вскормлен млеком был Исаак, сын его. — Когда Христос явился на земле, тогда не была еще благодать окрепшей, но младенчествовала прежде более чем тридцать лет, кои и Христос провел в безвестности. Когда же вскормлена уже была и окрепла благодать и явилась на реке Иорданской всем людям, устроил Бог трапезу и великий пир с тельцом, воскормленным от века, Сыном своим возлюбленным Иисусом Христом, созвав на всеобщее веселие небесное все и земное, совокупив воедино ангелов и людей.

Затем же, видев, как Измаил, сын Агари, играет с сыном ее Исааком и терпит Исаак от Измаила обиды, сказала Сарра Аврааму: «Изгони рабу <сию> с сыном ее, ибо не наследует сын рабынин с сыном свободной». — По вознесении же Господа Иисуса, когда ученики и иные, уверовавшие уже во Христа, были в Иерусалиме и иудеи и христиане пребывали совместно, тогда терпело благодатное крещение обиды от законного обрезания и христианские церкви в Иерусалиме не принимали епископа из необрезанных, ибо, похищая первородство, обрезанные притесняли христиан: сыны рабыни — сынов свободной, — и бывали между ними многие распри и споры. И, увидев, как чада ее, христиане, терпят обиды от иудеев, сынов работного закона, вознесла свободная благодать вопль свой к Богу: «Изгони иудеев с законом их и рассей между язычниками, ибо что общего между тенью и истиной, иудейством и христианством?»

И изгнана была Агарь-рабыня с сыном ее Измаилом, а Исаак, сын свободной, стал наследником Аврааму, отцу своему. — Изгнаны были и иудеи и рассеяны среди язычников, а чада благодати, христиане, стали наследниками Богу и Отцу. Ведь исчезает свет луны, лишь только воссияет солнце; и холод ночной проходит, как солнечное тепло согревает землю. Так и закон <миновал> в явление благодати. И не теснится уже человечество в <ярме> закона, но свободно шествует под <кровом> благодати.

Иудеи ведь соделывали оправдание свое в <мерцании> свечи закона, христиане же созидают спасение свое в <сиянии> солнца благодати. Ибо иудейство посредством тени и закона оправдывалось, но не спасалось. Христиане же поспешением истины и благодати не оправдываются, но спасаются.

В иудействе тем самым — оправдание, в христианстве же — спасение. И оправдание — в сем мире, а спасение — в будущем веке. И потому иудеи услаждались земным, христиане же — небесным. И к тому же оправдание иудейское, — по причине ревности подзаконных, — убого было и не простиралось на другие народы, но свершалось лишь в Иудее. Христианское спасение же — благодатно и изобильно, простираясь во все края земные. <…>

Так и произошло. Закон ведь и прежде был и несколько возвысился, но миновал. А вера христианская, явившаяся и последней, стала большей первого и распростерлась во множестве народов. И благодать Христова, объяв всю землю, ее покрыла, подобно водам моря. И, отложив все ветхое, ввергнутое в ветхость злобой иудейской, все новое хранят, по пророчеству Исайи: «Ветхое миновало, и новое возвещаю вам; пойте Богу песнь новую, славьте имя его от концов земли, и выходящие в море, и плавающие по нему, и острова все». И еще: «Работающие мне нарекутся именем новым, кое благословится на земле, ибо благословят они Бога истинного». <…>

И подобало благодати и истине воссиять над новым народом. Ибо не вливают, по словам Господним, вина нового, учения благодатного, «в мехи ветхие», обветшавшие в иудействе, — «а иначе прорываются мехи, и вино вытекает». Не сумев ведь удержать закона — тени, но не единожды поклонявшись идолам, как удержат учение благодати — истины? Но новое учение — новые мехи, новые народы! «И сберегается то и другое».

Так и совершилось. Ибо вера благодатная распростерлась по всей земле и достигла нашего народа русского. И озеро закона пересохло, евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, а Иудея молчит; Христос прославляется, а иудеи проклинаются; язычники приведены, а иудеи отринуты. <…>

И уже не идолопоклонниками зовемся, но христианами, не без упования еще живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не друг друга бесам закалаем, но Христос за нас закалаем, <закалаем> и раздробляем в жертву Богу и Отцу. И уже не <как прежде>, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но, пречистую кровь Христову вкушая, спасаемся.

Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел он: восхотел — и спас нас и привел в познание истины! <…>

Хвалит же гласом хваления Римская страна Петра и Павла, коими приведена к вере в Иисуса Христа, Сына Божия; <восхваляют> Асия, Ефес и Патмос Иоанна Богослова, Индия — Фому, Египет — Марка. Все страны, грады и народы чтут и славят каждые своего учителя, коим научены православной вере. Восхвалим же и мы, — по немощи нашей <хотя бы и> малыми похвалами, — свершившего великие и чудные деяния учителя и наставника нашего, великого кагана земли нашей Владимира (4), внука древнего Игоря (5), сына же славного Святослава (6), которые, во дни свои властвуя, мужеством и храбростью известны были во многих странах, победы и могущество их воспоминаются и прославляются поныне. Ведь владычествовали они не в безвестной и худой земле, но в <земле> Русской, что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли.

Сей славный, будучи рожден от славных, благородный — от благородных, князь наш Владимир и возрос, и укрепился, младенчество оставив, и паче возмужал, в крепости и силе совершаясь и в мужестве и мудрости преуспевая. И самодержцем стал своей земли, покорив себе окружные народы, одни — миром, а непокорные — мечом.

И когда во дни свои так жил он и справедливо, с твердостью и мудростью пас землю свою, посетил его посещением своим Всевышний, призрело на него всемилостивое око преблагого Бога. И воссиял в сердце его <свет> ведения, чтобы познать ему суету идольского прельщения и взыскать единого Бога, сотворившего все видимое и невидимое. <…>

Как же мы тебя восхвалим, о досточестной и славный средь земных владык и премужественный Василий? Как же выразим восхищение твоею добротою, крепостью и силой? И какое воздадим благодарение тебе, ибо приведены тобою в познание Господа и избыли идольское прельщение, ибо повелением твоим по всей земле твоей славится Христос? Или что тебе <еще> примолвим, христолюбче, друже правды, вместилище разума, средоточие милости? <…>

О подобный великому Константину (7), равный <ему> умом, равный любовью ко Христу, равный почтительностью к служителям его! Тот со святыми отцами Никейского Собора (8) полагал закон народу <своему>, — ты же, часто собираясь с новыми отцами нашими — епископами (9), со смирением великим совещался <с ними> о том, как уставить закон народу нашему, новопознавшему Господа. Тот покорил Богу царство в еллинской и римской стране, ты же — на Руси: ибо Христос уже как и у них, так и у нас зовется царем. Тот с матерью своею Еленой (10) веру утвердил, крест принеся из Иерусалима (11) и по всему миру своему распространив <его>, — ты же с бабкою твоею Ольгой (12) веру утвердил, крест принеся из нового Иерусалима, града Константинова, и водрузив <его> по всей земле твоей. И, как подобного ему, соделал тебя Господь на небесах сопричастником одной с ним славы и чести <в награду> за благочестие твое, которое стяжал ты в жизни своей.

Доброе свидетельство твоего, о блаженный, благочестия — святая церковь Пресвятой Богородицы Марии (13), которую воздвиг ты на православном основании и где и поныне мужественное тело твое лежит, ожидая архангельской трубы.

Доброе же весьма и верное свидетельство <тому> — и сын твой Георгий (14), которого соделал Господь преемником власти твоей по тебе, не нарушающим уставов твоих, но утверждающим, не сокращающим учреждений твоего благоверия, но более прилагающим, не разрушающим, но созидающим. Недоконченное тобою он докончил, как Соломон — <предпринятое> Давидом (15). Он создал дом Божий, великий и святой, <церковь> Премудрости его (16), — в святость и освящение граду твоему, — украсив ее всякою красотою: и золотом, и серебром, и драгоценными каменьями, и дорогими сосудами. И церковь эта вызывает удивление и восхищение во всех окрестных народах, ибо вряд ли найдется иная такая во всей полунощной стране с востока до запада.

И славный град твой Киев он окружил величием, как венцом, и народ твой и град святой предал <в покровительство> скорой помощнице христианам Пресвятой и Преславной Богородице, которой на Великих вратах и церковь воздвиг во имя первого Господского праздника — святого Благовещения (17), чтобы приветствие, возвещенное архангелом Деве, прилагалось и к граду сему. И если той <возвещено было>: «Радуйся, благодатная! Господь с тобою!», то граду: «Радуйся, град православный! Господь с тобою!» <…>

ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Слова заглавия («Слово о Законе и Благодати») восходят к Евангелию от Иоанна, гл. 1, ст. 17: «…закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». Закон (Ветхий Завет) — совокупность законов и заповедей, которые Бог сообщил еврейскому народу через пророка Моисея на пути из Египта в Палестину. Благодать – Новый Завет, данный Иисусом Христом всем верующим в него.

2. Некоторые исследователи считают, что в словах Илариона о том, что человек может спастись и обрести вечную жизнь после смерти только одним фактом крещения в христианскую веру, свидетельствуют о принадлежности самого Илариона к кирилло-мефодиевской традиции в христианстве, более светлой и оптимистичной, нежели византийская традиция.

3. Митрополит Иларион далее излагает библейскую притчу о Сарре и Агари (Быт. 16–21). Сарра была женой Авраама, а Агарь его рабыней. Поскольку Сарра была бесплодной, Авраам по ее совету породил сына Измаила от рабыни Агари. Но Сарра невзлюбила Агарь, и Бог позаботился о том, чтобы Сарра в глубокой старости сама смогла родить сына, названного Исааком. Кстати говоря, в дальнейшем в христианских источниках «измаилтянами» или «агарянами» именовались мусульманские народы, хотя сами мусульмане производили себя от Сарры (отсюда – «сарацины»). По Библии Исааку и его потомству Бог предназначил более высокую судьбу, нежели потомству Измаила. Но такого резкого противопоставления, как у Илариона, между свободной Саррой и рабыней Агарью в других христианских источниках нет. Противопоставление острее подчеркивается в иудаизме. Иларион, однако, к иудаизму относился явно отрицательно. У него противопоставление идет, видимо, от мировоззрения русов, в рамках которого свобода и рабство были несоизмеримы. Иларион при этом увязывает рабство с Ветхим Заветом, а свободу – с Новым Заветом. Кроме того, размышления над этой библейской притчей позволяют митрополиту Илариону сделать вывод о том, что Благодать (Новый Завет), хоть и появилась позже Закона (Ветхого Завета), тем не менее, является истиной, также как истинным сыном Авраама является Исаак, рожденный от законной супруги, а не Измаил, появившийся на свет от рабыни.

4. Владимир Святославич (ум. в 1015) – великий князь киевский, креститель Руси, причтен к лику святых. Интересно, что митрополит Иларион именует князя Владимира Святославича титулом «великого кагана». «Каган» («хакан») – это высший титул у степных народов, приравниваемый к императорскому. В исторической литературе до сих пор продолжается дискуссия о том, откуда этот титул взялся в «Слове о Законе и Благодати». Одни специалисты считают, что тем самым Иларион подчеркивал равенство русских правителей с византийскими императорами. Другие утверждают, что титул кагана мог быть использован русскими князьями после разгрома Хазарского каганата князем Святославом Игоревичем. Наконец, еще одна группа исследователей настаивает на том, что титул кагана в роду русских правителей мог быть наследственным, ибо князья Олег и Игорь были выходцами из Русского каганата, который существовал в IX веке на Дону, рядом с Хазарским каганатом.

5. Игорь (ум. в 944 или 945 г.) – князь киевский, дед Владимира.

6. Святослав Игоревич (ум. в 972) – князь киевский, отец Владимира

7. Константин I Великий (ок. 285—337) — римский император, покровительствовавший христианам и много сделавший для укрепления христианства в византийско-римской империи, причтен к лику святых.

8. Имеется в виду Первый Вселенский собор, состоявшийся в Никее (325 г.), на котором председательствовал император Константин Великий.

9. Митрополит Иларион неоднократно говорит о том, что князь Владимир Святославич совещался с епископами, но ни разу не упоминает ни имени, ни даже титула митрополита. Свидетельство Илариона о том, что при князе Владимире на Руси не было митрополита, стало одним из аргументов для тех ученых, которые считают, что в раннем русском христианстве организация Церкви была иной, нежели в XI в. Эти ученые отстаивают мнение о том, что фактическим главой Русской Церкви был великий князь, а самой Церковью управлял собор епископов. Следовательно, если исходить из подобной точки зрения, то ранняя Русская Церковь не была подчинена Константинопольскому патриархату, а была самостоятельной.

10. Елена (ум. 327) — мать Константина Великого, покровительница христиан, причтена к лику святых.

11. Царица Елена совершила путешествие в Иерусалим, чтобы отыскать крест, на котором был распят Иисус Христос. После обретения ею креста Господня (326 г.) вскоре было установлено празднование Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня (335 г.)

12. Ольга (ум. 969) – жена князя Игоря, бабка князя Владимира, первой из русских правителей приняла христианство, причтена к лику святых.

13. Имеется в виду киевская соборная церковь Богородицы (Десятинная), построенная св. Владимиром вскоре после крещения киевлян, в которой он был похоронен в 1015 г.

14. Георгий — крестное имя князя Ярослава Владимировича Мудрого.

15. При израильско-иудейском царе (965—928 г. до н. э.) Соломоне, сыне царя Давида, было завершено начатое Давидом строительство Иерусалимского храма.

16. Имеется в виду киевский собор св. Софии, который был заложен Ярославом Мудрым в 1037 г. Слова Илариона свидетельствуют о том, что строительство собора до 1050 г. («верхняя» дата написания «Слова») было уже заверщено.

17. Церковь Благовещения, построенная Ярославом Мудрым на киевских Золотых воротах.

Торжественная речь митрополита Илариона, датируемая серединой XI в., памятник древнерусской литературы.

История создания и датировка

О жизни митрополита Илариона известно немногое. «Повесть временных лет» сообщает об избрании его в этот сан при князе Ярославе Мудром (1015-1054) собором епископов, а также о том, что в 1055 г. на киевском престоле сидел уже другой митрополит Ефрем. Иларион стал первым русским по происхождению митрополитом киевским, этот факт, а также его поставление местным собором, а не Константинопольским патриархом (хотя со временем последний признал Илариона), может говорить о конфликте между Ярославом и патриархом, а, более того, и об усилении Древнерусского государства.

Само «Слово», сохранившееся в нескольких десятках списков XV-XVI вв., вероятнее всего, было создано не ранее 1037 г., когда Ярославом были заложены Софийский собор и Благовещенская церковь в Киеве, о чем упоминается в произведении. Другой крайней точкой являются 1050-е гг. – в своей речи Иларион обращается к супруге князя Ингигерде (Ирине), умершей по одной версии в 1050 г., по другой – в 1056-м.

Темой «Слова» Илариона стало рассуждение о «законе» и «благодати». По мысли автора, закон, который был дан богоизбранному народу иудеев и определял всю их жизнь, потерял силу и необходимость с пришествием в мир благодати через Иисуса Христа. Тем самым митрополит противопоставлял Ветхий Завет всей Библии в целом, включавшей и Новый Завет. Он образно уподоблял иудаизм одного конкретного народа старшему сыну Авраама Измаилу, а христианство, распространяемому по всей земле, — Исааку. Он не соглашался с идеей богоизбранности одного народа или государства, утверждая по сути равенство народов, которые через Евангелие и крещение были спасены Богом.

Прославляя благодатное христианство, Иларион подробно излагает сущность православия, это было понятно, учитывая, что страна крестилась совсем недавно – в конце Х в. Много внимание он уделяет богочеловеческой природе Христа.

Далее митрополит говорит о самой Руси и принятии ею христианства. Однако хвалит Иларион не только крестителя Владимира, но и бывших до него языческих князей – Игоря и Святослава, отмечая их храбрость и силу тогдашней Руси. Достаточный авторитет и самостоятельность последней митрополит отмечает, говоря и о деяниях равноапостольного князя Владимира. Он подчеркивает, что тот обратился в веру не под политическим влиянием Византии, а свободно приняв благодать и по собственной воле крестив свой народ. Тем самым Иларион утверждает мысль об определенной независимости Руси от Константинополя, о ее равноправии с Византией и другими народами. Эта идея отражала реалии Руси времен Ярослава, благодаря которому Древнерусское государство приобрело больший вес и авторитет на международной арене. О том же свидетельствует и факт поставления русского, а не греческого митрополита в Киеве, самого автора «Слова». Примечательно, что в «Слове» впервые употребляются такие понятия, как русская земля и русский народ, что также указывает на рост самосознания молодого народа.

Текстология.руТекстология.руРусский языкРусский языкИстория русского литературного языкаИстория русского литературного языкаКиевский периодКиевский периодПамятники книжно-литературного языка: «Слово о Законе и Благодати”, «Сказание о Борисе и Глебе”
Памятники книжно-литературного языка:

Обратимся к языку «Слова о Законе и Благодати» митрополита Илариона — ценнейшему произведению середины XI в.

«Слово о Законе и Благодати» приписывается Илариону, известному церковно-политическому деятелю эпохи Ярослава, поставленному им на Киевскую митрополию вопреки воле Византии, уроженцу Руси, опытному мастеру церковного витийства XI в. Выдающийся памятник искусства слова свидетельствует о большом стилистическом мастерстве его создателя, о высоком уровне речевой культуры в Киевском государстве того времени. «Слово о Законе и Благодати» до сих пор не изучалось в лингвостилистическом плане. Оно, к сожалению, не дошло до нас в подлиннике, и для изучения мы должны обращаться к спискам, самые старые из которых восходят ко времени не раньше рубежа XIII–XIV столетий, т. е. отстоят от момента создания памятника на два—два с половиной столетия.

Немногочисленные отдельные замечания по поводу языка и стиля названного памятника мы находим лишь в ряде популярных работ и учебных пособий, и замечания эти носят общий и поверхностный характер. Так, Г. О. Винокур в своей книге «Русский язык» (1945 г.) характеризует «Слово о Законе и Благодати» как памятник старославянского языка. Этот ученый писал: «Старославянский язык Илариона, насколько можно судить по поздним спискам, в которых сохранилось его «Слово», … безупречен». Л. П. Якубинский в «Истории древнерусского языка» отвел «Слову…» Илариона специальную главу. Впрочем, в ней содержатся преимущественно общеисторические сведения о жизни и деятельности Илариона, а также излагается содержание памятника. Данная глава в книге Л. П. Якубинского призвана служить иллюстрацией положения о первичности старославянского языка как языка государственного в древнейший период существования Киевского государства. Признавая язык Илариона «свободным… от древнерусских элементов», он утверждал, что «Иларион ясно отличал… свой разговорный язык от литературного церковнославянского языка».

Особую позицию в освещении вопроса о языке произведений Илариона заняли составители учебника по истории русского литературного языка, выпущенного во Львове,— В. В. Бродская и С. С. Цаленчук. В этой книге признается за языком Илариона восточнославянская речевая основа, авторы находят в «Слове…» Илариона следы его знакомства с такими древнерусскими юридическими памятниками, как «Русская правда», а к числу якобы восточнославянской лексики, встречающейся в его произведении, относят такие слова, как, например, девица или сноха, являющиеся общеславянскими.

Одной из причин того обстоятельства, что по поводу языка «Слова о Законе и Благодати» появились противоречивые и неосновательные высказывания, могло послужить то, что ученые не обращались к рукописям, сохранившим текст произведения, а ограничивались далеко не совершенными в текстологическом отношении изданиями. «Слово о Законе и Благодати» было впервые издано в 1844 г. А. В. Горским по единственному списку первой редакции памятника (Синодальный № 59I). Названным изданием и пользовались исследователи, судившие о языке «Слова…». Это же издание воспроизвел в своей монографии западногерманский славист Лудольф Мюллер.

Как показал Н. Н. Розов, публикация «Слова…», подготовленная А. В. Горским, неточна в лингвистическом отношении. А. В. Горский был вынужден идти навстречу пожеланиям тогдашних церковных властей, приспособляя язык памятника к тому стандарту церковнославянского языка, который преподавался в духовных учебных заведениях XIX в.

Для лингвистического изучения «Слова о Законе и Благодати» необходимо поэтому обратиться непосредственно к рукописям памятника. Старшим по времени из дошедших до нас списков «Слова о Законе и Благодати» может быть признан текст так называемых Финляндских отрывков. Правда, в названной рукописи он сохранился лишь в виде одного сравнительно небольшого фрагмента. Отрывок этот, состоящий из одного листа, исписанного в два столбца с обеих сторон, по 33 строки в каждом столбце, содержит центральную часть речи Илариона (рукопись хранится в БАН под шифром Финл. № 37).

Текст отрывка был полностью опубликован в 1906 г. Ф. И. Покровским, который и отождествил отрывок с произведением Илариона. Вслед за И. И. Срезневским, впервые обратившим внимание на рукопись, Ф. И. Покровский датировал ее XII–XIII вв. Более пристальное палеографическое изучение отрывка позволило О. П. Лихачевой уточнить датировку рукописи и отнести ее к последней четверти XIII в. Показания данного списка должны быть признаны особенно ценными в текстологическом отношении, так как он со всей несомненностью восходит к эпохе до второго южнославянского влияния и потому свободен от искусственной славянизации языка, отразившейся в более поздних списках.

Сопоставление списка Ф с изданиями Горского и Мюллера показывает, что он сохраняет более достоверные и первоначальные в отношении языка чтения.

С грамматической стороны список Ф выявляет, как и следовало ожидать, большую архаичность в употреблении словоформ, чем другие списки и издания. Так, если в позднейших текстах формы супина обычно последовательно заменены аналогичными формами инфинитива, то в списке Ф систематически выдерживается употребление супина в функции обстоятельства цели при глаголах-сказуемых, обозначающих движение: «Приде на землю посЬтитъ ихъ» (Ф, 3, 21–22); «не придохъ разоритъ закона нъ исполнитъ» (Ф, 2, 19–21).

Весьма показательным кажется нам наличие в списке Ф лексики с полногласным сочетанием звуков, правда, для данного отрывка пример единичен: «пришедше бо римляне, полониша Иерслмъ» (Ф, 4, 20–21). Во всех остальных списках и изданиях в этом месте неполногласный вариант глагола: плЬниша.

Характерна мена гласного а на о в корне слова заря: «и закон по семь яко веч(е)рнАя зоря погасе» (Ф, 4, 24–25). В других списках и изданиях — заря или зарЬ (им. п. мн. ч.).

Поскольку список Ф, без сомнения, переписывался на территории древней Новгородской земли, отмечается в нем фонетический новгородизм: «къ овчамъ погыбшимъ» (Ф, 2, 18). В остальных текстах закономерное овцамъ.

Таким образом, привлечение данных из древнейшего списка «Слова…», несмотря на его отрывочность, позволяет в какой-то степени уточнить наши представления о первоначальной языковой основе памятника.

Обратимся к главному списку первой редакции «Слова…» Илариона, положенному в основу изданий Горского и Мюллера. Названный список с достаточной точностью был воспроизведен Н. Н. Розовым в 1963 г. Этому исследователю на основании палеографических данных удалось внести поправку в общепринятую датировку списка Синод. № 591 и отнести его не к XVI в., как это было принято до сих пор, а к XV в. Наиболее ценный в текстологическом отношении список оказался, таким образом, на целое столетие древнее, что многократно повышает авторитетность его языковых показаний.

Список С содержит текст памятника, подвергшийся второму южнославянскому влиянию. Об этом свидетельствует систематическое употребление в нем буквы «юс большой» не только на месте этимологического носового гласного, но и вообще взамен графемы су, а также написание гласной а без йотации после других гласных: «от всякоа рати и планета» (С, 1946, 19). Приведем еще такое сугубо славянизированное написание: «не въздЬваемъ бо рукъ нашихъ к бгV тVж(д)ему» (с 198а, 4-5).

Очевидно, под воздействием того же второго южнославянского влияния форма полониша, которую мы отметили в списке Ф, заменена в С обычной церковнославянской плЬниша (С, 179а, 18). Однако тем показательнее для первоначальной языковой основы памятника, сохраненной вопреки славянизирующей моде текстом С, такая черта, как написание имени киевского князя с полногласным сочетанием: Володимера. В тексте С читаем: «Похвалимъ же и мы, по силЬ нашей, малыми похвалами, великаа и дивнаа сътворшааго нашего учителА и наставника великаго кагана нашеа земли Володимера» (С, 1846, 12–18). В изданиях Горского и Мюллера в данном месте обычная церковнославянская форма этого имени: «Владимера» (М, 38, 11–12). Нет сомнения, что именно написание с полногласием стояло в протографе «Слова…». Это тем более очевидно, что несколько ниже в списке С сохранено и другое своеобразное написание того же имени с гласным о после буквы л в первом корне: «благороденъ от благородныих, каганъ наш Влодимер» (С, 185а, 9–10). Ср. подобное же написание с явным следом ранее стоявшего в тексте полногласия: «соущаа в работЬ в плоненiи» (С, 199а, 7–8). В изданиях в обоих случаях вместо отмеченных написаний — обычные церковнославянские с неполногласием: «Владимер» (М, 38, 20), «въ плЬненiи» (М, 51, 15–16).

Типичны для словоупотребления в нашем памятнике такие лексемы, как котора (в значении спор, ссора ) и робичичь ( сын раба ). Отметим: «и бываахV междю ими многы распрЬ и которы» (С, 1726, 3–4); «и бывааху между ними распря многы и которы» (М, 26, 21–22).

Слово котора, изредка встречающееся в собственно старославянских памятниках, например в «Супрасльской рукописи», весьма обычно для восточнославянской письменности старшей поры.

Существительное робичичь фигурирует в списке С «Слова о Законе и Благодати» в нескольких написаниях, по-разному отражаемых и в изданиях. См., например: «роди же агарь раба, от авраама раба робичишть» (С, 1706, 19–20); «насиловаахV на хрестiаныа, рабичишти на сыны свободнаа» (С, 1726, 1–3). В изданиях Горского и Мюллера: «роди же Агарь раба от Авраама робичищь» (М, 25, 7); «насиловаху на христiаныа, робичичи на сыны свободныа» (М, 26, 20–21). Характерно, что даже Горский и Мюллер сохранили восточнославянские варианты этого слова. Сама же лексема обычна для раннего восточнославянского речевого употребления.

Отметим в памятнике своеобразную семантику слова зоря (заря). В то время как в собственно старославянских памятниках этому слову присуще значение сияние, свет, проблеск, а также денница, в «Слове о Законе и Благодати», как свидетельствует вышеприведенный пример, значение этого существительного совпадает с современным русским: яркое освещение горизонта перед восходом и после захода солнца. Ср. разночтения по тексту С и изданию М: «и закон посемь яко вечерней зарЬ погасе» (зарЬ — местн. над. ед. ч.; С. 179а, 19–20); «и закон посемь, яко вечерняя заря погасе» (заря— им. пад. ед. ч.; М, 33, 4–5).

Для морфологии списка С типично систематическое использование восточнославянской флексии Ь в род. пад. ед. ч. в им. и вин. пад. мн. ч. склонения сущ. с осн. на -ia и вин пад мн. ч. сущ склонения на -io «от дЬвицЬ» (С, 176 а, 15), «от троицЬ» (С, 176а, 19), «п’теньцЬ» (С, 179а, 12), «за овцЬ» (С, 1956, 11), «жены и младенцЬ» спси» (С, 199а. 6) и др. В изданиях все флексии подобного типа заменяются обычными церковнославянскими -я, -а. Впрочем см.- «младенцЬ» (М, 51, 15).

Не менее часты в тексте С флексии местоимения женского рода с Ь в род. пад.: «от неЬ» (С, 1706, 10), «къ рабЬ еЬ» (С, 1706, 16). В изданиях эти флексии тоже изменены на церковнославянские «от нея» (М, 25, 1), «къ раб в ея» (М, 25, 5).

Сохранение восточнославянских флексий в списке С вопреки второму южнославянскому влиянию дает нам возможность отнести написания подобного рода к протографу «Слова…». Подобные же флексии в изобилии представлены в других восточнославянских памятниках письменности XI в, например в «Изборнике 1076 г.»: «вельможЬ» (вин. пад. мн. ч), «срачицЬ» (вин. пад мн. ч.), «ларЬ» (вин. пад мн ч.) и мн. др.

Рассматривая употребление восточнославянской флексии -Ь в тексте списка С, следует остановиться на словоформе распрЬ, которая вызвала в специальной литературе разноречивые толкования. Так, если мы в С читаем: «бываахV междю ими многы распрЬ и которы» (С, 1726, 3–4), то в издании М — «и бывааху между ими распря многы и которы» (М, 26, 21–22). Мюллер комментирует данное место следующим образом: «Ошибка, писец воспринимал «распря» как форму единств. числа и должен был поэтому отнести слово «многы» к «которы»» (М, с. 68, примечание) Вопреки мнению Мюллера, слово распрЬ — это, несомненно, мн. число им. пад.— древнеславянское распрA, которое в русском изводе церковнославянского языка закономерно превращается в распрЬ. Все рассуждения Мюллера по данному поводу оказались бы излишними, загляни он непосредственно в рукопись С, минуя издание Горского!

Восточнославянизмами, характерными для памятников XI–XII вв., мы можем признать неоднократно встречаемые в тексте С факты отсутствия второй палатализации к перед -Ь в дат (местн.) пад. ед. числа жен. рода сущ. и прил. с основой на -а. Так мы читаем в рукописи: «не въ хVдЬ бо и неведомо земли владычьствовавшА нъ въ рVськЬ» (С, 185а, 4— 5) и далее: «паче же слышано емV бЬ всегда о благовЬрши земли греческЬ» (С, 1856, 11). В изданиях такое несоответствие текста нормам стандартного церковнославянского языка устранено, и мы читаем в них: «но въ Русской» (М, 38, 17) и «о благоверной земли ГречьстЬи» (М, 39, 4). Однако в дальнейшем текст С содержит подобное написание: «владыкЬ наши огрози странам» (С, 199а, 1–2). И это отступление от стандарта удержалось в изданиях: «владыкЬ наши огрози странам» (М, 51, 12). Мюллер считает к явной опиской (М, с 139). Он же обращает внимание на чрезвычайно редкое употребление титула владыка по отношению к русским князьям.

Отмеченные написания в тексте С, как нам кажется, могут восходить либо к протографу «Слова о Законе и Благодати», либо к одному из старейших промежуточных списков первой древнейшей редакции памятника. Наблюдения над языком списков должны быть систематически продолжены по мере дальнейшего текстологического изучения памятника, плодотворно начатого Н. Н Розовым.

Однако уже и сейчас могли бы быть сделаны некоторые предварительные итоговые выводы. Во-первых, лингвистическое и текстологическое изучение памятника следует проводить не по несовершенным его изданиям, а непосредственно по рукописи. Во-вторых, даже выборочное обращение к этим источникам обязывает нас отказаться от поверхностного и предвзятого представления о языке «Слова о Законе и Благодати» как о языке «безупречно старославянском».

Несомненно, в «языке «Слова.» старославянизмы занимают видное место и выполняют существенные стилистические функции. Не случайно сам автор памятника обращается к слушателям как к знатокам и ценителям книжного красноречия: «ни къ невЬдVщiимъ бо пишемъ, нъ прЬизлиха насыштьшемсА сладости книжныа» (С, 1696, 18–19). И сам оратор «преизлиха насытил» свое «Слово» выдержками из древнеславянских церковных книг: цитаты из книг Ветхого и Нового завета, из произведений патристики и гимнологии находятся буквально в каждой строке памятника. Однако и восточнославянизмы, характеризующие живую речь автора, даже и по сравнительно поздним спискам «Слова…» достаточно устойчивы и ощутимы. Эти восточнославянизмы в языке произведений Илариона не могут быть признаны, по нашему убеждению, ни невольными, ни случайными. Они не случайны для словоупотребления Илариона как сына своего народа и своего времени. Они и не невольны, ибо каждому из употребленных им восточнославянских элементов языка присуща своя незаменимая и неотъемлемая смысловая и стилистическая функция. Пусть они употребляются в церковнокнижном, торжественном стиле, но в стиле литературного славяно-русского языка, смешанного по своей природе и происхождению письменного языка Киевской Руси.

Другой литературный памятник, созданный на рубеже XI и XII вв., посвящен прославлению первых русских князей-мучеников. Это одно из выдающихся произведений древнерусской литературы киевского периода — «Сказание о Борисе и Глебе», отличающееся от других памятников той же тематики и объемом, и стилистическим своеобразием.

В Древней Руси «Сказание о Борисе и Глебе» бытовало и переписывалось параллельно с другим большим произведением — «Чтением о Борисе и Глебе», автором которого признается известный писатель конца XI в. Нестор, черноризец Печерского монастыря.

Вопрос об относительной древности обоих названных произведений до сих пор не может считаться окончательно решенным. Мы склоняемся к мнению, высказанному Н. Н. Ворониным, который признал «Сказание» возникшим позднее «Чтения» и окончательно сложившимся в первые десятилетия XII в. (после 1115 г.), когда в него были включены ранее созданные источники. Происхождение «Сказания», по-видимому, связано с деятельностью клира, служившего при церкви в Вышгороде, куда мощи князей были торжественно перенесены при их канонизации.

Ценность «Сказания о Борисе и Глебе» для истории русского литературного языка определяется не только ранним временем его создания, но еще и тем, что это произведение дошло до нас в древнейшем списке в «Успенском сборнике», переписанном не позднее рубежа XII–XIII вв. Таким образом, расстояние между временем окончательного сложения памятника и датой дошедшего до нас списка не превышает ста лет.

«Сказание о Борисе и Глебе» принадлежит к числу наиболее ранних образцов древнерусского агиографического жанра и потому неразрывно связано с церковной традицией. Сам автор «Сказания…» косвенно указывает на те произведения агиографической письменности, которые обращались в тогдашней Киевской Руси и могли служить ему примером для подражания. Так, автор, рассказывая о последних часах героя своего «Сказания…», князя Бориса, сообщает, что он «помышляет же мучение и страсть святого мученика Никиты и святого Вячеслава: подобно же сему бывьшю убиению (убьену)» (с. 33, строки 10–12). Здесь названы: первое — переведенное с греческого (апокрифическое) житие мученика Никиты, второе — чешское житие князя Вячеслава, умерщвленного в 929 г. по наветам его брата Болеслава. Вячеслав (Вацлав), причтенный к лику святых, признан был патроном Чехии.

Но, примыкая к агиографической традиции, произведения о Борисе и Глебе вместе с тем выпадали из нее, поскольку сами обстоятельства жизни и гибели князей не укладывались в традиционные схемы. Мученики обычно страдали и гибли за исповедание Христа, будучи побуждаемы мучителями отречься от него. Бориса и Глеба никто не принуждал к отречению. Убивший их князь Святополк формально числился таким же христианином, как и они. Жертвы политического убийства, Борис и Глеб были объявлены святыми не за исповедание веры, а за покорность их старшему брату, за проявление ими братолюбия, за кротость и смирение. Поэтому убедить церковные власти в святости князей было делом не простым и не легким, в особенности отстоять необходимость их канонизации перед византийскими церковниками. Не случайно, по свидетельству «Сказания…», сам киевский митрополит Георгий, грек по рождению и воспитанию, «бяше… не твьрдо вЬруя къ святыма» (с. 56, строка 21). На доказательство святости Бориса и Глеба и необходимости их прославления и направлено все «Сказание…».

По содержанию и стилю «Сказание о Борисе и Глебе» — произведение весьма сложное и разнохарактерное. В панегирических разделах оно приближается к гимнографическому и литургическому шаблону, в повествовательных частях примыкает к летописно-хроникальным сообщениям. Собственно-художественная сторона стилистики в произведениях о Борисе и Глебе обстоятельно и проникновенно раскрыта в работах И. П. Еремина, в частности в его «Лекциях по истории древнерусской литературы» (изд-во ЛГУ, 1968) . Язык, которым написано «Сказание…», тоже не однороден. Обнаруживая двойственную природу принятого тогда литературно-письменного языка, мы отмечаем преимущественное использование древнеславянских элементов речи в тех местах текста, где ставится цель доказать, святость князей или прославить их заслуги. Так, Борис, узнав о смерти отца, киевского князя Владимира, «начать тЬлъмъ утьрпывати и лице его вьсе сльзъ исполнися, и сльзами разливаяся, и не могый глаголати, в сердци си начать сицевая вЬщати: «Увы мнЬ, свЬте очию моею, сияние и заре лица моего, бъздро уности моеЬ, наказание недоразумения моего! Увы мнЬ, отче и господине мой!»» (с. 29, строки 6–11).

В приведенном отрывке мы не находим восточнославянских речевых элементов, за исключением словосочетания уности моеЬ, оформленного по нормам фонетики и морфологии древнерусского, а не старославянского языка. И тот же торжественный книжный, древнеславянский язык обнаруживаем и далее на тех страницах, где оплакивается судьба юных князей или прославляются их добродетели.

Однако, когда сообщается о фактах и о событиях, ясно проступают следы летописного источника, по-видимому, древнейшего «Начального летописного свода», предшествовавшего появлению «Повести временных лет». Так, мы видим там систематически выраженное восточнославянское фонетическое и морфологическое оформление собственных личных имен и географических названий: Володимеръ, Володимерь, Передъслава, Новгородьць, РостовЬ и т. д. На первых же страницах «Сказания» в его летописной части встречаем глаголы с восточнославянской приставкой рос- («ростригъ ю красоты дьля лица ея» — с. 27, строка 12; с. 28, строка 1). Далее — характерный восточнославянизм розьный (вм. разный). Отметим, что этот языковой факт не был правильно понят даже переписчиком «Успенского сборника», не узнавшим чуждого литературным традициям слова: «И посажа вся роснамъ землямъ в княжени…» Вместо прилагательного роснамъ, очевидно, первоначально читалось розьнамъ. Разночтения к данному месту показывают, что и остальные писцы не воспринимали этого слова. Среди вариантов находим: различнымъ — Л; разднам — С; По зорным (?!) — М; празднамъ — Р; разнымъ — А. Некоторые писцы правильно поняли смысл, но передали его более привычными для позднейших периодов развития литературного языка формами, иные же вовсе исказили написанное.

Портретная характеристика князя Бориса в главе «Сказания…» «О БорисЬ как бЬ възъръмь» дана разнопланово и разностильно, с преобладанием старославянизмов, когда речь идет о чертах морального облика: «Сь убо благовЬрьный Борис, блага корене сый, послушливъ отцю бЬ» (с. 51, строки 21—22), но с характерными восточнославянизмами, когда идет речь о внешнем облике князя или о его боевом темпераменте: «веселъ лицемь, борода мала и усъ» (строка 24), «въ ратьхъ хъбъръ» (очевидно, испорченное хоробръ — с. 52, строка 1). Весьма показательно в стилистическом отношении использование неполногласных и полногласных форм град — городъ в «Похвале Вышегороду». Приведем это место полностью: «Блаженъ поистине и высокъ паче всЬхъ градъ русьскыихъ и выший градъ, имый, въ себе таковое скровище, ему же не тъчьнъ ни вьсь миръ! По истина Вышегородъ наречеся: выший и превыший городъ всЬхъ, въторый Селунь явися в PycьскЬ земли, имый в себе врачьство безмьздьное» (с. 50, строки 11–14). Из явлений морфологии отметим в этом пассаже отсутствие второй палатализации к перед -Ь, что наблюдаем и в начальной части «Сказания…», и в таких памятниках, как «Слово о Законе и Благодати», в «Изборнике 1076 г.».

В заключительной части «Сказания…» повествуется о посмертных чудесах Бориса и Глеба, об открытии и перенесении их мощей. И здесь древнеславянская речевая стихия перемежается с русской. Отметим яркий пример внедрения в текст разговорной речи. В статье «О пренесении святою мученику» рассказывается о том, как при открытии мощей Бориса митрополит, взяв руку святого, благословлял ею князей: «И пакы Святославъ, имъ руку митрополичю и дрьжащю святаго руку, прилагааше къ вреду (к нарыву), имь же боляше на шии, и къ очима, и къ темени и по семь положи руку в гробЬ» (с. 56, строки 17–19). И когда начали петь литургию, «Святославъ же рече к Бьрнови: «НЬчьто мя на головЬ бодеть». И съня Бьрнъ клобукь съ князя, и видЬ нъгъть святаго, и съня съ главы и въдасти и Святославу» (там же, строки 20–21). В словах князя, отраженных рассказом, несомненно, лежит печать речевой достоверности: так эти слова запомнились всем окружающим.

Мы видим и в этом древнейшем памятнике тот же письменный литературный язык старшего периода, язык смешанный, славяно-русский, язык, в котором восточнославянская речевая стихия дает себя знать порою даже сильнее и ярче, чем в нашем современном русском литературном словоупотреблении.

Мешчерский Е. История русского литературного языка