Страх православие

Последствия стресса

Неспособность противостоять стрессам может привести к хронической усталости, отсутствию мотивации и физическим недугам.
Какие бывают последствия стресса?

Специальные упражнения

Поддерживать баланс нервной системы помогают специальные комплексы упражнений.
Какие упражнения способны укрепить нервную систему?

стресс

Стресс без должного лечения может привести к тяжелой депрессии, значительно снизить работоспособность и навредить сердечно-сосудистой системе.
Пройти тест на предрасположенность к стрессогенному поведению…

стресс

Избавиться от негативных переживаний, увы, нельзя. Но здоровая нервная система позволяет справляться с ними без последствий для психики.
Как можно контролировать тревожность?

Афобазол

Афобазол® — препарат, способствующий восстановлению нервной системы.
Узнать больше…
ИМЕЮТСЯ ПРОТИВОПОКАЗАНИЯ. НЕОБХОДИМА КОНСУЛЬТАЦИЯ СПЕЦИАЛИСТА.

Стресс — это не просто плохое настроение. Долговременное напряжение сказывается на общем самочувствии. А избежать этого состояния сегодня очень трудно — современный ритм жизни предполагает изрядную стрессоустойчивость, которая свойственна далеко не всем людям. Как же найти выход из этого замкнутого круга?

Что такое стресс и стоит ли его лечить

Стресс — нормальный механизм адаптации к изменению обстановки, естественная реакция на опасность и дискомфорт. Но если травмирующая ситуация затягивается и разрешить ее своими силами невозможно, стресс перетекает в хроническую форму. Постоянный стресс очень опасен — он может привести к неврозам и даже депрессии.

Вызвать стресс может что угодно — проблемы в отношениях, сложности на работе, заниженная самооценка, тяжелые утраты, страх, пережитые трагедии и чрезмерная усталость. Особенно стрессу подвержены люди тревожного типа, поглощенные воспоминаниями о прошлом или попытками просчитать будущее.

«Не придавать значения» — это худший совет, который можно дать человеку в состоянии сильного стресса. Нервное перенапряжение можно и нужно лечить. Хронический стресс влияет не только на эмоциональную сферу, хотя здесь его воздействие наиболее заметно и мучительно. Страдают нервная и эндокринная системы, снижается иммунитет. Стресс может спровоцировать развитие самых разных заболеваний, казалось бы, не имеющих отношения к душевному состоянию.

Как отличить стресс от банального волнения или кратковременного нервного напряжения

Как мы уже говорили, стресс — нормальная реакция. Если вы поссорились с родными или вас терзают проблемы на работе — плохое настроение практически гарантировано. Однако оно быстро проходит и не затрагивает физическую сферу.

Но при хроническом стрессе картина иная — дни идут, а тревога никуда не пропадает, к тому же к ней присоединяются и другие симптомы. Рассмотрим самые типичные признаки серьезного стресса, который не пройдет сам по себе:

  • Бессонница или постоянная сонливость, частые ночные пробуждения.
  • Усталость, которая не проходит ни после выходных, ни после отпуска.
  • Головная боль, головокружения.
  • Тошнота, отсутствие аппетита или, наоборот, постоянное переедание, расстройство работы ЖКТ.
  • Приступы потливости, не связанной с жарой или физическими усилиями, тремор, онемение конечностей.
  • Сложности с концентрацией внимания и принятием даже самых простых решений, забывчивость, потеря интереса к занятиям, которые раньше радовали и отвлекали от проблем.
  • Снижение либидо.
  • Резкая потеря или набор веса.
  • Сыпь аллергического типа.
  • Резкие и немотивированные перепады настроения или же постоянная подавленность, страх, ощущение, что перемены к лучшему невозможны в принципе, раздражительность и агрессивность.
На заметку
По статистике практически 70% россиян время от времени испытывают значительный стресс.

Лечение стресса: подходов много — цель одна

Хронический стресс не появляется на ровном месте, он развивается постепенно. Обычно сначала возникает тревога, страх перед будущим и нервозность из-за его неопределенности. Организм адаптируется к новым обстоятельствам, направляя всю энергию на обеспечение тех систем, которые могут помочь преодолеть проблему, — например мышц. Дело в том, что наша нервная система намного старше принятых социумом норм и устоев, и для нее любые проблемы решаются бегством или боем, а значит, мышцы должны быть готовы к такому развитию событий. Но в современной реальности нам уже не нужно бегать и драться, и оттого мышечное напряжение остается невостребованным. Это приводит к болям, тремору, усталости. В то же самое время на поддержание работы систем, не участвующих в борьбе с обстоятельствами, выделяется не так уж много энергии. К примеру, страдают желудок и кишечник — их работа перестает быть приоритетом, что выливается в нервную анорексию, запоры или диарею.

На компенсацию давления уходят огромные ресурсы. Организм в какой-то мере привыкает жить в состоянии постоянной боевой готовности, перестраивается метаболизм.

Но через какое-то время, если травмирующая ситуация не устранена, наступает истощение, и человек уже не может противостоять обстоятельствам — а отсюда один шаг до депрессии. И не только: ткани, лишенные притока крови, начинают атрофироваться, а иммунная система дает сбои, открывая дорогу инфекциям.

Лечение стресса всегда подбирается индивидуально и зависит от его интенсивности. То, что может помочь в самом начале процесса, окажется бессильным при субдепрессивном состоянии или депрессии.

На ранних стадиях стресса еще возможно справиться с ним без применения сильнодействующих средств. На этом этапе хороший эффект оказывают расслабляющие процедуры — ванны или массаж, а также изменение образа жизни и привычек, витаминная диета, фитотерапия, мягкие успокоительные препараты, ароматерапия.

Если стресс уже захватил человека, необходимо подключить психотерапию — занятия с психологом помогут выработать правильную реакцию на травмирующие события и изменить мышление.

Если же стресс уже переродился в депрессию, необходима серьезная медикаментозная терапия. В этих случаях могут быть назначены антидепрессанты, транквилизаторы, нейролептики. Принимать их нужно только по рекомендации и под контролем врача.

Обратите внимание
Стресс — это не результат того, что человек «слишком зациклен на проблемах». Конечно, в травмирующей ситуации мрачные мысли лишь ухудшают состояние. Однако хронический стресс может настигнуть и совсем маленьких детей, и даже животных — словом, тех, кого уж точно нельзя обвинить в склонности драматизировать события.

Лечение без применения лекарственных средств

Заниматься самолечением при стрессе рискованно — человек с нервным перенапряжением вряд ли способен адекватно оценивать свое состояние и эффективность принятых мер. Но знать о том, как лечится стресс, необходимо.

Психотерапия

Существует множество психологических методик, позволяющих совладать со стрессом и вернуться к нормальной жизни. Специалист выберет нужную исходя из состояния пациента и его личных особенностей. Не стоит полагать, что работа с психологом или психотерапевтом — это то же самое, что разговоры с друзьями. Специалист не дает советов и не предоставляет готовых решений — но он помогает найти корень проблемы и изменить отношение к ситуации.

Физическая активность

Давно доказано, что физические нагрузки повышают уровень нейромедиатора серотонина, который отвечает, в частности, за хорошее настроение. Кроме того, спорт позволяет использовать мышечное напряжение по назначению — после активных упражнений напряженные мышцы возвращаются в норму, а кровообращение улучшается.

Релаксация

Во время стресса очень трудно расслабиться и перестать постоянно думать о проблеме, однако именно это и необходимо. Техник релаксации немало — от расслабляющего массажа, снимающего мышечное и нервное напряжение, до йоги и медитаций.

Образ жизни и питание

Алкоголь и никотин лишь усугубляют стресс, но никогда и ни при каких обстоятельствах не помогают от него избавиться. Может пара бокалов горячительного и позволит на время забыть о тревоге, но на следующий день переживания вернутся в двойном объеме. Поэтому при лечении хронического стресса выпивку и сигареты следует исключить в первую очередь — или хотя бы снизить их потребление. Стоит отказаться также от крепкого чая и кофе, заменив их успокаивающими травяными сборами: напитки, содержащие кофеин, тонизируют, но в состоянии постоянной взвинченности лишнее возбуждение нервной системы не принесет пользы.

При стрессе нужно есть как можно больше продуктов, богатых витаминами группы В и магнием. Именно эти вещества необходимы для нормальной работы нервной системы. Добавьте в рацион нешлифованный рис, любые зеленые листовые овощи, бананы.

Кстати
Представители разных полов реагируют на стресс по-разному — для женщин больше характерны апатия, раздражительность и тревожность, а для мужчин — агрессивность и злоупотребление алкоголем.

Медикаментозное лечение стрессов

Если все нелекарственные методы оказались бессильны, следует при помощи врача подобрать подходящий лекарственный препарат. Многие таблетки «от стресса» продаются в аптеках без рецепта, однако все равно лучше проконсультироваться со специалистом, прежде чем начинать их принимать.

Препараты с сопутствующим успокоительным действием

Чтобы снизить нервозность и хотя бы немного успокоиться, можно принимать ноотропы — препараты, улучшающие концентрацию и стимулирующие умственную деятельность. К таким относится глицин и некоторые другие средства.

Лекарственные средства на основе растительных препаратов

Экстракты многих растений обладают мягким успокоительным действием. Наиболее известные фитопрепараты для помощи организму при стрессе делаются на основе пустырника, валерианы, мелиссы, ромашки, шалфея.

Витамины и минералы

Нехватка некоторых витаминов и минералов может усилить проявления стресса. В легких случаях бывает достаточно подобрать подходящий антистрессовый комплекс, чтобы дело пошло на лад. Такие комплексы содержат повышенные дозы витаминов, необходимых для работы нервной системы. В первую очередь это витамины группы В, витамин С, поддерживающий иммунитет, витамин Е, кальций, калий и магний.

Гомеопатические средства и БАДы

Существует немало биодобавок и гомеопатических средств (например, «Тенотен») для борьбы со стрессом, хотя оценить эффективность этой группы препаратов в целом сложно — их состав и действие разнообразны. Большая часть БАДов для борьбы со стрессом содержит вытяжки из тонизирующих (элеутерококк, женьшень) или успокаивающих (ромашка, мелисса) растений. Вряд ли такие средства можно рассматривать как основу терапии, однако в качестве дополнения она не принесет вреда.

Безрецептурные анксиолитики

Перечисленные выше препараты отнести к полноценным лекарственным средствам для лечения стресса можно с натяжкой: они скорее борются с отдельными его проявлениями, но не решают проблему как таковую. К тому же часто оказывают угнетающее воздействие на нервную систему, вызывают сонливость, притупляют реакцию.

К безрецептурным препаратам терапевтического действия можно отнести, например, анксиолитики селективного действия (например, «Афобазол»). Такие средства не только устраняют все известные симптомы стресса — тревожность, напряженность, соматические, вегетативные нарушения — но и способствуют восстановлению нормальной работы нервной системы, а также оказывают на нее активирующее воздействие. Препараты не вызывают сонливости, привыкания, практически не имеют противопоказаний и побочных эффектов (в отличие от рецептурных препаратов, о которых мы поговорим далее).

«Афобазол» разработан для борьбы с повышенной тревожностью, напряжением, беспокойством, а также бессонницей, нервной возбудимостью и другими симптомами. Эффективность лекарственного средства подтверждена более чем 80 исследованиями, в которых участвовало свыше 4500 пациентов. Препарат не просто облегчает состояние — он восстанавливает рецепторы наружных мембран нервных клеток и защищает их от повреждений, нормализуя работу нервной системы. Одно из преимуществ «Афобазола» — отсутствие таких побочных эффектов, как сонливость и «ватность». Его можно принимать тем, кто водит машину, работает со сложной аппаратурой и всем, кому важно сохранять концентрацию внимания. Для достижения стойкого эффекта рекомендуется принимать «Афобазол» курсом в 2–4 недели. Однако перед началом лечения все-таки настоятельно рекомендуем проконсультироваться с врачом.

Антидепрессанты и нейролептики

Прием подобных средств — крайняя мера. Такие препараты назначают для лечения тяжелого стресса и депрессии. Их нельзя приобрести в аптеке без рецепта и, как мы уже говорили, принимать без врачебного контроля.

Механизм действия антидепрессантов таков, что их эффект проявляется далеко не сразу. Иногда на это уходят недели, и пока средство работает, врач подбирает другие препараты и терапию для нормализации состояния. Порой лекарство не дает желаемого эффекта и приходится подбирать другое. Это непросто, поэтому и выбор средства, и определение дозировки возможны только после всестороннего обследования.

По рецепту продаются и такие сильные средства, как нейролептики. Они снижают интенсивность реакции на внешние раздражители, помогают снять возбуждение — иными словами, «затормаживают». У препаратов масса противопоказаний и побочных эффектов. К последним можно отнести, например, привыкание. Их назначают лишь тогда, когда польза значительно превосходит побочные эффекты.

Волшебной таблетки, которая решала бы все проблемы, пока не существует. Тревога, раздражительность, панические атаки и подавленность — лишь проявления воздействия какого-то травмирующего фактора. Это именно тот случай, когда нужно искать причину, а не ликвидировать последствия. Однако все перечисленные выше средства и методы помогают адаптироваться к стрессу и, в конечном итоге, найти в себе силы что-то изменить в своей жизни.

Но ни к тому, ни к другому я не пошла. А отправилась к заслуженному врачу России Яну Голанду, который с 1964 года работает в Первой городской клинической больнице, построенной еще в 1889 году знаменитым психиатром Петром Кащенко. «Доктор, у меня или сглаз, или порча!» — с ходу выпалила я. «Это вы так считаете, — мягко поправил Голанд. — Успокойтесь, голубушка, у вас просто невроз…»

— Но ведь сегодня очень многие жалуются, что у них те же симптомы!

— Да, число больных неврозами за последние годы резко возросло. Причины чаще всего социальные. Кто-то потерял работу, кто-то не может свести концы с концами, не последнюю роль играет невежество. А такого невежества, как сейчас, в России не было очень давно. Результат — примерно 60-70 процентов мужчин, обращающихся за помощью, считают, что причиной их расстройства является порча или сглаз. У женщин показатель еще выше — 80 — 90 процентов. Если раньше, при советской власти, один мужчина из ста, заикаясь, краснея и бледнея, говорил: «Доктор, а вдруг у меня порча?», то сейчас подавляющее большинство больных уверены не только в том, что их сглазили, но даже знают кто.

— А как они реагируют на информацию о том, что проблема не в сглазе?

— Не соглашаются, приходится убеждать. Для этого есть масса приемов. Я, например, показываю (на видеокассетах) больных, которые так срослись с понятием, что их сглазили, так глупо и нелепо при этом жили, что, выйдя из невроза, сами удивляются, как такое могло быть… Многие на групповую терапию приходят, общаются с теми, кто побывал в шкуре «испорченного-сглаженного». Помогает. Начинают понимать, что причина нервного расстройства не порча и сглаз, а конфликт. С самим собой, с окружающими, на работе, с руководством, личный, сексуальный. Конфликт является причиной переживаний, волнений. Человек теряет сон, аппетит, не находит себе места, у него происходит частая смена настроений, появляются различные страхи… Человек обращается к целителям, увлекается различной потусторонней литературой, смотрит мистические телепередачи и укрепляется во мнении, что есть такие нехорошие люди, которые «испортили» его. А ведь симптомы порчи — это не что иное, как обычный невроз. Это головные боли, ком в горле, дрожат руки-ноги, болит желудок. Человек с высшим образованием будет чувствовать, что боли иррадиируют, а без образования скажет, что в животе жжет-печет. Сейчас даже вернулись грубые симптомы истерического невроза, описанные еще в средние века. Это люди, которые лают, кукарекают, мяукают, падают в припадках, изгибаются дугой, считают, что в них вселился бес. Культура человека определяет симптомы.

— А как объяснить, что многие идут при этом в церковь и церковь им помогает?

— Человеку объясняют причину болезни тем, что в него вселился дьявол, нечистая сила. Называется священник, который якобы может исцелить. В церкви «сглаженный» человек начинает падать, вопить, чревовещать. Эти же пациенты, когда приходят ко мне, начинают осознавать суть и смысл своего расстройства. Я не обращаюсь к сверхъестественным силам, а всего лишь объясняю пациенту, почему у него ком в горле, почему он падает, почему не может войти в церковь без истерического припадка. Невроз — это и внушение, и самовнушение. А когда невротики собираются все вместе, они воруют друг у друга симптомы! А потом выдают своим родным и близким. До революции были известны случаи, когда целыми деревнями люди лаяли, мяукали и квакали.

— А как объяснить, что женщины чаще, чем мужчины, считают, что их сглазили?

— Женщины более эмоциональны. Когда возникает какой-то конфликт, женщины не знают, что делать, а мужчины обращаются к старому известному антидепрессанту и снимают напряжение алкоголем. Кроме того, мужчина, если обращается к врачу, то склонен верить его объяснениям. С женщинами сложнее.

— Что же такое невроз? Болезнь?

— Это болезнь личности, когда нарушаются отношения личности с самой собой, с окружающими и снижается самооценка. Невротик — это скрупулезный ювелир скорбных переживаний. Инвентаризатор всех тех ощущений, которые были в течение дня, недели, месяца, а то и многих лет.

— Сколько выведение из невроза может занять времени?

— Все зависит от культуры, интеллекта, общего развития человека. Обычно пациент разбирается в течение сорока минут — полутора часов. Он выходит из состояния невроза, а дальше получает от меня всю необходимую информацию, потому что невроз — это болезнь неведения. Мой прадед психиатр Самойло Тимофеевич Руденко говорил так: невроз — это невежество, возведенное в ранг болезни. Задача врача — дать правильную необходимую информацию. Тогда пациент сам может найти ответ на простые вопросы — зачем, как и почему он заболел.

— Почему же люди верят в порчу и сглаз?

— Вот женщина жалуется — у нее головные боли, головокружение, она не может ездить в транспорте, боится войти в лифт, она постоянно вызывает себе «скорую помощь», и все видят, что она такая больная… Соседи сочувствуют, врачи лечат современными методами. Состояние остается прежним. Когда ее спрашивают, почему, она говорит: «Это порча, сглаз». А врачи не знают, как лечить порчу и сглаз, и вылечить ее не могут. Начинаешь беседовать с такой пациенткой — оказывается, у нее муж пьет и третирует ее. Здесь показателен случай, который любил рассказывать мой учитель, профессор Николай Владимирович Иванов на лекциях в медицинском институте. Он после окончания медицинского института получил назначение работать где-то под Иркутском, в глухом районном городишке. Как- то раз в его дежурство привозят женщину. Очень больную. Голова обвязана полотенцем, на животе — горячая грелка, в ногах — лед. Женщина изгибается в судорогах, кричит, плачет и размахивает руками. Он посмотрел — невроз. Говорит мужу, несите ее ко мне в кабинет. Муж заботливо, аккуратно, нежно, несет ее в кабинет, укладывает на диван. Входит профессор Иванов. Погружает больную в гипнотическое состояние, а затем говорит: считаю до десяти, вы открываете глаза и уходите — свежая, бодрая и энергичная. При счете «десять» пациентка отрывает глаза, просветленно смотрит на врача и говорит: «Спасибо, будущий профессор Иванов». Проходит неделя, другая. Привозят ту же женщину. Состояние — хуже прежнего. Муж заботливо несет ее в кабинет врача. Врач проводит сеанс гипноза. Женщина встает и бьет врача по лицу. «Когда я болею, мой муж не пьет!» Оказывается, такой женщине хочется думать, что ее сглазили. Она не может признать, что причина — в алкоголике-муже, и предпочитает думать, что ее сглазили. Опять-таки присутствует надежда, что муж посмотрит-посмотрит, пожалеет да и бросит пить. Психологически это легче — винить не мужа, а какую-то злую старушку, напустившую порчу.

— С чем еще приходится сталкиваться?

— Встречаются больные с так называемыми хульными мыслями. Есть такие верующие — стоит человек в церкви, и вдруг в голову приходит страшная шальная мысль — плюнуть на икону. Человек пугается, эта мысль противоречит его христианским убеждениям, он в ужасе выбегает из церкви. Возвращается — возникает то же желание. Это — особая форма невроза навязчивости.
Есть пациентки с нервной анорексией — хотят быть похожими на фотомоделей и манекенщиц, худеют, изнуряют себя диетами и становятся похожи на заключенных концлагерей. Порой у них выпадают зубы, волосы, наступают необратимые гормональные изменения, нередко все это заканчивается внезапной смертью.

— Я знаю, что среди ваших пациентов были потенциальные маньяки. Это тоже невроз?

— Это пациенты с сексуальными перверсиями, половыми извращениями. Да, такие были. Это садисты, эксгибиционисты — они могут нанести вред окружающим. Среди моих пациентов много гомосексуалов, которые приходят и просят помочь. Такой пациент говорит: я измучился, надоело скрываться, меня постоянно шантажируют, я хочу иметь нормальную семью. Я помогаю таким пациентам, у меня их было около семидесяти. Сейчас они ведут нормальный гетеросексуальный образ жизни, счастливы в браке, имеют детей, некоторые стали дедушками и бабушками.

— Такие отклонения тоже начинаются с невроза?

— Как правило, с такими расстройствами не рождаются, их провоцирует социальная среда, воспитание, детство, первые сексуальные впечатления, фантазии. Число пациентов с врожденными расстройствами — десятые доли процента. Сейчас, например, на телевизионных экранах много эпатажа — показывают, какие эти геи свободные, независимые, красивые. Но это не так. Большинство из них — страдающие люди, желающие изменить свою жизнь.

— Ваши методы лечения традиционны?

— Ну, есть, конечно, свои секреты.

— Ваше учреждение мало напоминает больницу.

— Да, мы старались уйти от казенной больничной обстановки. Картины, которые висят у нас на стенах, написаны самими больными. Их здесь около 150, сейчас готовится выставка картин душевнобольных.

— Вы по картине можете определить, что у пациента в душе?

— Можно определить, в каком состоянии пациент писал картину. Вот эта мрачноватая картина написана пациентом со страхом закрытого и открытого пространства. Он не мог ездить в лифтах, его водили за руку поводыри — в течение 27 лет. Он так и ходил — с поводырем, с карманами, набитыми лекарствами и с маленьким баллончиком кислорода — на случай, если не хватит воздуха и он будет задыхаться. Сейчас здоров, женат, двое детей.
На Новый год мы нарядили для больных и персонала елку, которую подвесили вверх ногами — как символ нашей современной жизни и символ нашего пациента с неврозом.

* * *

Когда я прощалась с Яном Голандом, в кабинете зазвонил телефон. Звонила мама очень аккуратной девочки. Девочки, которая постоянно моется. Ребенка привезли в пионерский лагерь, там девочка решила принять душ — ледяной, горячей воды не было, а затем все-таки отказалась оставаться в лагере — слишком грязно. Синдром навязчивости- одна из самых распространенных и тяжелых форм невроза. Люди постоянно моют руки, возвращаются по нескольку раз в квартиру, чтобы проверить, выключен ли газ, совершают прочие некие ритуальные действия. Невроз проявляется по-разному, а вот лечить его нужно одинаково — у психотерапевта. Не обращайтесь к народным целителям.

Как не нервничать по пустякам?

— Процитирую Марка Аврелия: измени отношение к вещам и будешь в безопасности. Если случилось плохое — радуйся, что ты достойно встретил это плохое. Невозможно, например, изменить вашего шефа. Но можно изменить свое отношение к его реакции на вас и ваших коллег. Отбрасывайте все эмоциональное, а рациональное — принимайте. Не нужно расстраиваться, приходить домой и думать, что он специально вас решил обидеть. Есть известная притча про монахов, старого и молодого, которые на берегу горной реки увидели прекрасную девушку. Молодой монах перенес девушку через бушующий поток, и они пошли дальше. Вечером старый монах говорит молодому: «Как ты посмел подойти к девушке, взять ее на руки? Ты же монах!» А молодой ему отвечает: «Да, я ее перенес через реку и поставил на землю. А вот ты несешь ее до сих пор — в голове». Так вот — не нужно ничего лишнего носить в голове.

  • Двадцать лет назад, после терактов 11 сентября 2001 года, философ Юрген Хабермас выдвинул термин «постсекулярный мир».
  • Предполагалось, что с ростом глобализации и модернизации религия будет отмирать, но все оказалось наоборот.
  • В современном мире появляются новые формы религиозности, переживают ренессанс традиционные религии, прежде всего ислам.
  • РПЦ по-своему переживает эту трансформацию. Православие назойливо рекламируется как традиционная религия русского человека.

Сергей Медведев: Для многих социальных процессов будущее наступило в 2001 году: после терактов 11 сентября философ Юрген Хабермас написал, что наступило новое состояние, которое он назвал постсекулярным миром. Мы слишком долго думали, что с ростом модернизации, глобализации, урбанизации религия будет отмирать, но оказалось совсем наоборот. Весь XXI век мы наблюдаем религиозный ренессанс, причем как новые религиозные культы, так и возрождение и рост традиционных религий, как, например, это происходит с исламом. Каково же будущее религии в XXI веке, что будет происходить с христианством, с русским православием?

Корреспондент: Русская православная церковь по-своему переживает эту трансформацию. У политической элиты вошла в моду религиозность – «вся власть от бога», практически у каждого губернатора в России есть свой духовник, к которому обращаются за советом, параллельно используя религиозные ресурсы как инструмент политического воздействия на электорат.

Русское православие назойливо рекламируется на федеральных каналах как традиционная религия русского человека. В то же время происходит раскол украинской и русской православных церквей, и есть опасность, что вторая может оказаться в изоляции. Возрождается ислам, который скоро может стать доминирующей религией.

Сергей Медведев: У нас в гостях историк и религиовед Андрей Зубов и Роман Лункин, религиовед, замдиректора Института Европы РАН. Действительно, можно согласиться с Хабермасом: практически на протяжении полутора столетий считалось, что с ростом модернизации религия будет уходить, и есть еще ницшеанский термин, что бог умер: он оказался несправедлив?

Роман Лункин: Секуляризация действительно оказалась большим обманом, в том числе в изображении широкой общественности, деятелей культуры; журналисты много пишут о том, что у нас секуляризация общества абсолютно равнодушна по отношению к религии. Но получилось совершенно обратное явление: религия трансформировалась, адаптировалась и к обществу, и к демократическим институтам, и никуда не ушла.

Религия трансформировалась, адаптировалась и к обществу, и к демократическим институтам, и никуда не ушла

Кроме того, есть очевидная вещь, касающаяся уровня модернизации и безопасности: чем более безопасно общество, тем менее оно религиозно. Духовные потребности человека процветающего, живущего в стабильном безопасном обществе, становятся более приватизированными, уходят в его личную жизнь, и можно уже не говорить о церкви или о религиозных организациях в общепринятом смысле. Но оказалось, что эта связь экономики и религии не столь проста и линейна. Религия есть и в эпоху модернизации, она есть и в постмодернистской культуре. Более того, религия в современном мире стала, в том числе, и демократическим институтом. Это тоже очень большое открытие для многих, в том числе для социологов. Казалось, что человек абсолютно свободен, появился сумасшедший выбор всех религий, всех богов, поэтому отпала всякая необходимость в организованной церковной жизни, в традиционных религиях. Но оказалось, что нет: даже традиционные религии (и православие – тому подтверждение) способны жить в европейских государствах, развиваться в гражданском смысле в российском контексте. Поэтому религия не умирает, она живет и процветает на разных уровнях, надо только уметь это видеть.

Сергей Медведев: Я, например, вижу три больших вещи, на которые отвечает религия: это безопасность, идентичность и достоинство. Это те три запроса, на которые не может ответить глобализация.

Андрей Зубов: Вспомним евангельские слова: «Когда будут все говорить «мир» и «безопасность», тогда и будет второе пришествие Христа». Слово «безопасность» сказано еще в Евангелии. Будут и есть такие соблазны, такие периоды, когда все спокойно. Сейчас, разумеется, совершенно другой период, поэтому человек чувствует себя крайне уязвимым.

Я хотел бы напомнить, что такое религия. Это восстановленная связь с богом, в какой бы традиции это ни происходило. Что ищет человек в боге? Безусловно, он может искать безопасность, но самое главное: при любом режиме, при любой экономической ситуации и политической модели он будет чувствовать то, чего у него не хватает, – справедливости, красоты, достоинства и ощущения своей значимости.

Даже русский пьяница спрашивает: «Ты меня уважаешь?» Каждый ищет уважения к себе. Какие-то политические маньяки, руководители государств хотели, чтобы им кланялись, пели осанну. А ведь на самом деле это внутреннее чувство, что человек намного больше, чем физиологический субъект. Это будет всегда. В этом смысле, конечно же, религия неуничтожима. Если сказать человеку: нет, ты только плоть, – далеко не все это примут.

Мне вспоминаются слова одного индуистского профессора, которые в 60-е годы сказал моему близкому другу, своему ученику, о том, что самая нижняя точка удовлетворения этим миром, то есть дерелигиозности человека, пройдена в 30-е годы, все кончилось Второй мировой войной, а потом начался подъем. В мире был колоссальный всплеск религиозности в конце 40-х – начале 50-х годов.

Сергей Медведев: Один из главных вопросов богу – неоправданность страданий: за что, где рациональный божественный план устройства мира, когда мы смотрим хронику Аушвица или блокадного Ленинграда, думаем о репрессиях? Зачем убиты невинные дети?

Роман Лункин: Почему пострадало столько людей, где был бог? – этот вопрос ставили массы богословов. Где был Христос – был ли он в нас, остался ли он вообще в мире? После Второй мировой войны европейское общество было настолько потрясено произошедшим, что трансформировалась сама по себе религия, церковь. Кроме того, общество стало постепенно разочаровываться в религии. Это как раз высшая точка секуляризации, то есть абсолютного разочарования в той тотальной роли религии, которую она играла в XIX веке. Философы и социологи писали, что бог умер, именно потому, что тотальная роль религии, определявшей повседневную жизнь каждого человека, постепенно растворялась. В 40–50-е казалось, что все это вообще уходит.

Пик пришелся на 70-е годы, когда была и сексуальная, и культурная, и какая угодно революция. Христианские демократы уже переставали быть христианскими демократами, осталось только одно название. После этого пика ученые перепугали церковь абсолютным падением цифр религиозности в разных европейских странах. К 1990 году социологи типа Питера Бергера уже старались переосмыслить свою теорию, но тогда еще господствовала теория секуляризации. Европейцы пережили столько страданий, абсолютной жестокости, безумный Холокост и войны, и религия не помогла, поэтому она отмирает.

В Европе она начинает возрождаться только в 2000 годы. Фукуяма в прошлом году опубликовал книгу про идентичность и достоинство человека. Считается, что он очень живо чувствует политическую и идеологическую конъюнктуру. Это реакция на секуляризацию, доведенную до абсурда, и глобализацию, доведенную до абсурда, когда все глобализировалось, все стало стандартным, нас лишили всякой идентичности, кроме того, что мы граждане мира. Появился запрос на идентичность.

Сергей Медведев: Вы помните совершенно разрушительное землетрясение в 2011 году в Новой Зеландии? После этого социологи зафиксировали очень большой всплеск религиозности.

Андрей Зубов: Разумеется, это самая быстрая связь. Эйзенхауэр говорил: «В окопах неверующих людей нет». Там, где тебя в следующую секунду могут убить, естественно, ты о чем-то кого-то молишь, просишь. Это, кстати, одна из причин, почему после войны была высокая религиозность: люди, которые о чем-то молили в окопах, их жены и матери, которые молили о своих мужьях и сыновьях дома, сохранили эту традицию. Кстати, основные партии, пришедшие к власти после Второй мировой войны в Италии, Германии, Франции, – так или иначе христианско-демократические партии, а не левые, антирелигиозные. Потом этот тренд стал меняться.

Андрей Зубов

Андрей Зубов

Это вечные вещи. Здесь нельзя говорить, что развитие идет по синусоиде. Нет, XIX век не был религиозным. Эпоха Просвещения, XVIII век породил в высших слоях общества абсолютную негацию веры. Возвращение религиозности происходит как раз с романтизмом. XIX век – это век, когда бог умирал и действительно умер, и Ницше это увидел. Но понятно, что он умер только для Ницше и других таких людей: запрос-то остался. Сейчас, как мы видим, запрос вновь увеличивается, в том числе и в России.

Роман Лункин: По поводу XIX и ХХ веков писал Чарльз Тейлор в книге «Секулярный век». Он как раз описывал XIX век, как век некоторого слома, когда ломается вся система. Действительно было Просвещение, философы, богословы, которые старались осмыслить происходящее, но в XIX веке основная масса населения еще была религиозна. Развитие науки, общая секуляризация общества должны были все это изменить, фактически сокрушить религию. Но Чарльз Тейлор резонно замечает, что рост научных знаний, надежда на науку, дарвинизм, теория эволюции совсем не программировали секуляризацию, она произошла по другим причинам. Рост науки и образования не предполагает автоматически уменьшения религиозности. И эта проблема до сих пор не осмыслена. Однозначного ответа, что же произошло с западным обществом, по-моему, пока нет.

Сергей Медведев: Я встречал такое объяснение, что у человека есть разные когнитивные системы, они включаются в разные исторические эпохи по очень сложным внутренним законам, без связи с ростом благосостояния. Есть рационально-логическая система, и есть первичная: ребенок уже рождается с религиозным представлением о мире, которое меняется только в ходе развития, он получает некие рациональные основания бытия, и дальше человек живет, выбирая между этими двумя когнитивными системами. Это короткий ответ на то, что случилось с религией в современном мире, почему, если скрестить Ницше с Марком Твеном, то слухи о смерти бога оказались преувеличенными.

Какая из христианских религий наиболее адаптирована под нужды современности?

Роман Лункин: У каждой христианской конфессии есть некий свой талант, с помощью которого она приспосабливается к происходящим в мире процессам. Например, протестантизм лучше всего внедряется в глобализацию, в миссионерские социальные процессы, поэтому протестантские церкви есть на всех континентах, они очень гибкие, мобильные, везде распространяются. Католическая церковь, конечно, трансформировалась после второго Ватиканского собора, но она обладает централизацией, которой нет у других христианских конфессий (определенное осознание культурной миссии, внедрение в каждую культуру). И к этому, как и к образованию духовенства, католическая церковь подходит очень щепетильно.

У католиков свой путь. Сколько времени прошло после второго Ватиканского собора, а католическая церковь до сих пор не меняется. Нельзя сказать, что прошел второй Ватиканский собор, и церковь сразу стала открытой и демократичной. Иоанн Павел II потихоньку менял отношение к церкви и отношение церкви к правам человека, к демократии, к тоталитарным режимам и вообще к корпоративным государствам. Поэтому он ездил с визитами в Чили и другие страны. Менялась позиция католического духовенства в Испании при Франко. Это очень сложный процесс. Сейчас Папу Франциска поддерживают либералы внутри католической церкви, а консерваторы говорят, что он идет даже дальше Второго Ватиканского собора.

Там есть очень хороший опыт, но русское православие идет несколько другой дорогой. Православная церковь провалила политическую программу, и это хорошо. Власти ожидали, что она предоставит аудиторию избирателей и так далее, но этого не произошло. Если патриарх Кирилл косвенно кого-то поддерживает, это влияет на людей, но когда прямо призывают голосовать за губернатора (были такие отдельные случаи), то масса населения не шла голосовать за кандидата, про которого сказал епископ. Политическая позиция церкви осталась где-то в стороне.

У церкви своя собственная позиция по поводу Крыма и Донбасса, она не представляла политическую позицию государства

У церкви была своя собственная позиция по поводу украинского кризиса, Крыма и Донбасса: она не участвовала в многочисленных ток-шоу, не представляла политическую позицию государства. А за пределами России позиция Московского патриархата была вообще проевропейской. Впервые РПЦ не стала поддерживать те цели и задачи, которые ставит МИД России. Она отстаивает нечто другое и свое.

Сергей Медведев: Сейчас наблюдается серьезный рост христианских церквей в Африке и Латинской Америке, но в целом глобальный баланс сдвигается в сторону ислама?

Андрей Зубов: Религия вообще социологически не очень читается. В конце концов, ранняя христианская община была ничтожна, но она явилась тем зародышем, который родил великую цивилизацию Запада, если говорить в светском плане. Да, ислам очень силен и многочислен. Но я изучал серьезных современных мусульманских социальных богословов и вижу, что они не так много говорят миру. Глубинные проникновения в человека, глубинное понимание человеческого достоинства сейчас особо не открывается даже самыми лучшими из них.

Сергей Медведев: Тем не менее, по-моему, ислам дает очень сильный ответ на ресентимент арабского мира, Магриба, очень больших зон современного мира, которые проиграли в эпоху глобализации. Ислам дает им чувство отмщения за попранное достоинство.

Андрей Зубов: Это дает плохой ислам. Серьезное исламское богословие – это тот же Фетхуллах Гюлен, который живет в США, и у него миллионы и миллионы последователей и в тюркском, и в арабоязычном мире, причем среди достаточно образованной части общества (за это его, кстати, ненавидит Эрдоган). Он вообще не касается этих тем, а если касается, то негативно: это только отвлекает от решения главных проблем. Главные проблемы – это диалог с Богом, жизнь в общине, а борьба с Израилем, с «гнилым Западом» – это совершенно не то. Его школы есть по всему миру, там учатся и христиане, и мусульмане. Тем не менее, политический радикальный ислам – это, может быть, действительно самый многочисленный тренд мусульманства, но далеко не самый глубокий, и у него нет будущего.

Сергей Медведев: Какая из религий сейчас обладает наиболее развитой социальной доктриной?

Андрей Зубов: Будучи православным человеком, я до сего дня осуществляю ее своей личной жизнью. Сейчас есть довольно большие социальные программы, отдел социального служения Московского патриархата очень активен, может быть, даже более активен, чем все остальные социальные службы нашего государства: он помогает людям без постоянного места жительства, алкоголикам, женщинам, находящимся перед дилеммой: сделать аборт или рожать ребенка. Есть квартиры, где можно пожить, спокойно укрыться от ненависти родителей, родить ребенка. Кстати, это идет совершенно по касательной политическим или околополитическим заявлениям патриарха и видных клириков церкви. Это реальная жизнь, реальная работа. Если вы придете в православный храм, то вряд ли встретите там священника с четкими политическими взглядами, вроде недавно умершего Всеволода Чаплина. Такие есть, но их мало. В основном вы найдете просто человека, который хорошо исповедует, может дать рекомендации, что изучать.

Жизнь идет. Русская церковь сейчас – внешне это, конечно, красивый вид, официальные заявления (часто очень глупые), а внутри происходит восстановление после страшного советского периода, который до сих пор оказывает огромное влияние, восстановление матрицы христианской жизни, и это очень важный этап.

Роман Лункин

Роман Лункин

Роман Лункин: Даже из слов Андрея Борисовича понятно, что все-таки церковь – это не столько архаическая, сколько довольно подвижная, живая и многоуровневая система. Я тоже вижу большой социальный прорыв, который произошел в последние лет десять. Кстати, в первые годы правления патриарха Кирилла практически во всех своих выступлениях он очень много говорил о гражданской позиции церкви, сам провоцировал социальное развитие, то, что давало импульс. Другое дело, что потом они стали получать эти импульсы назад и оказались недовольны той движухой, которая происходила внизу.

Сергей Медведев: Мне, как человеку, смотрящему на это со стороны, хочется слышать голос церкви по поводу несправедливости, неправосудных приговоров, избиений на демонстрациях.

Андрей Зубов: Замечательное письмо священников в защиту осужденных по «московскому делу» – это же мощный голос!

Сергей Медведев: А предстоятели церкви?

Роман Лункин: Митрополит Илларион, глава внешнеполитического отдела, в программе «Церковь и время» на одном из официальных каналов даже косвенно поддержал этих священников и не осудил их. Если в 2012 году патриарх Кирилл говорил «предатели в рясах», то сейчас ничего такого не прозвучало, никого не уволили, не наказали. За последние шесть лет церковь изменилась.

Андрей Зубов: Я тоже поддержал это замечательное письмо, которое подписали 182 клирика, но знаю, что за каждым из них стоит еще как минимум пять, которые не решились подписать, но абсолютно с ними солидарны. В основном люди идут в церковь не за тем, чтобы узнать, что она защищает протестующих на демонстрациях, а со своими проблемами, но для очень многих клириков это душ, очищающий их души. Вот, оказывается, Русская церковь может выступить в поддержку не власти, не церковного священноначалия, а в поддержку общества, в поддержку гонимых, в поддержку свободы. Кстати, ни один из этих людей не отозвал свою подпись.

Сергей Медведев: Какую роль играет религия в вашей жизни? На этот вопрос отвечают москвичи.

– Патриарха не слушаем, в церковь ходим.

– К церкви относимся хорошо, но ходим очень редко, по праздникам: на Пасху, Рождество, Старый Новый год.

– Как положено православным христианам: в субботу вечером, в воскресенье утром.

– Хожу на большие праздники. Я всегда молюсь: Господи, прости меня, спаси и сохрани, – без этого нельзя выйти из дома.

– Россия всегда была православной страной. Все наши победы освящены церковными молитвами. Самая светлая сторона истории России неотделима от истории церкви.

– Влияния у церкви в нашем государстве вполне хватает, больше не надо, тогда у нас будет другое, не светское государство.

– Скорее всего, это одно из средств управления людьми.

К церкви относимся хорошо, но ходим очень редко, по праздникам: на Пасху, Рождество, Старый Новый год

– Они должны держаться подальше от политики, тогда будут ближе к народу.

– Меня очень смущает то, что я слышу про храм в Екатеринбурге, про закон о домашнем насилии. Кроме того, церковь одна из самых богатых организаций, и это тоже не совсем правильно.

Сергей Медведев: Священники с иконами, облетающие лесные пожары в Сибири, освящение ракет «Тополь-М», невероятная клерикализация жизни, которая сейчас происходит, – как нам к этому относиться? Недавно усопший отец Всеволод Чаплин – фигура очень интересная, противоречивая, для многих одиозная. Насколько он представлял срез умонастроений современного православия?

Роман Лункин: Я не раз общался с отцом Всеволодом. Он был человеком очень отзывчивым, человечным, и это подчеркивает огромное количество добрых отзывов на его кончину: люди совершенно разных мировоззрений говорят о нем хорошие слова, несмотря на его риторику.

Сергей Медведев: То, что он говорил, чудовищно! Призывы к убийствам, к массовым казням, призывание геенны огненной, которая все исправит…

Роман Лункин: Его политическая позиция отражала всю противоречивость мировоззрения разных кругов православной церкви. Иногда он старался представить и довести до абсурда какие-то идеи православно-патриотической коммунистической тусовки.

Сергей Медведев: Он гротескно выпячивал суконное, сермяжное православие и подавал его в абсолютно карикатурном виде, говоря, что православие за бомбардировки и убийства.

Роман Лункин: Эта провокация присутствует в словах не только отца Всеволода Чаплина, но и Дмитрия Смирнова. Это вопрос к ним лично, они ответят перед богом. Почему священники так провоцируют? У многих возникает огорчение по поводу происходящего, они сожалеют о том, что у людей такое представление о православии, как у ваших респондентов. Все чувствуют противоречие, которое зародилось после перестройки: вроде бы есть представление о том, что православие – великое, это традиционная религия, но священник не может ничего требовать от православных людей, они ничего не исполняют и даже не знают, что такое церковь. У них некоторое свое представление о православии, которое зародилось в позднесоветские годы. Сделать с этим что-то очень сложно. Именно поэтому, мне кажется, отец Дмитрий Смирнов, например, иногда провоцирует, вставляет шпильки в бока общества, чтобы оно немного проснулось: как получается, так получается. Я тоже думаю, что это не всегда удачный прием.

Сергей Медведев: Возможен ли второй Ватиканский собор для РПЦ? Возможен ли разворот к миру? Я захожу в православную церковь и понимаю, что это одна из «фишек» православия: ты чувствуешь себя в глубине веков, в глубине религиозной традиции с иконами, свечами, старославянским языком и даже просто с тем, что там невозможно сесть. В западных странах я вижу религию, развернутую к человеку, гораздо более адаптированную. А здесь на тебя словно наложена епитимия, ты должен стоять, бабушки шикают на тебя за каждой колонной…

Андрей Зубов: Бабушек уже научили не шикать.

Роман Лункин: В Русской православной церкви уже идет свой второй Ватиканский собор. Когда это видано, чтобы высшие церковные иерархи служили литургию на русском языке? Но это происходило в последние годы, и будет происходить.

Андрей Зубов: Когда я молодым человеком в 70-е годы стал ходить в церковь, меня потрясало то, что в этом отвратительном коммунистическом советском обществе есть место, где, казалось бы, нет советской ментальности, где идет жизнь, унаследованная от веков прошлого, где можно укрыться от советского настоящего. Конечно, потом я видел этих священников-кагэбэшников, епископов, по решению КГБ отправленных в церковь, но это не изменило сути. Дело в том, что церковь хранила традицию. И в той ситуации, когда советская власть уничтожала любую традицию, начиная от топонимики и кончая социальными группами, сохранение всего было абсолютно необходимо.

Но при этом даже такой амбивалентный человек, как митрополит Сергий Страгородский, будущий второй после Тихона патриарх, в конце 30-х годов вводит исполнение всей церковью целого ряда церковных гимнов: «Отче наш», «Верую», «Песнь Богородицы». В царское время все это пел только хор, а люди просто стояли. Возникает традиция проповеди. Конечно, она была несвободна в том смысле, что нельзя было сказать о реальностях советской жизни, но, по крайней мере, о библейской реальности можно было говорить то, что думает священник, и на этом примере учить людей. А в царское время до 1905 года все проповеди надо было заверять в консистории.

Усиливается частота евхаристического общения, то есть причастия. В XIX веке в русской церкви многие люди исповедовались, но не причащались, считая себя недостойными подходить к чаше. Обычный человек говел и причащался раз в год. С 70-х годов люди стали причащаться все чаще и чаще.

Сергей Медведев: О каком проценте населения идет речь: кто воцерковлен и причащается?

Роман Лункин: Все-таки нельзя так судить церковь, потому что активных верующих, как и гражданских активистов, всегда мало.

Сергей Медведев: Церковь расширяется, строит новые храмы.

Роман Лункин: Сейчас в православной церкви отношение к правам человека, к демократии радикально меняется в лучшую сторону: в сторону восприятия, межрелигиозного диалога. Это видно по диалогам молодого духовенства в российских регионах с другими христианскими конфессиями.

Сергей Медведев: Для меня этот эфир служит подтверждением того, что XXI век – невероятно многослойный, полифоничный, многоголосый. Есть мы расстались с чем-то из ХХ века, так это с идеей линейности прогресса, модернизации: чем больше будет вокруг телефонов, чем больше будет человек летать в космос, тем меньше будет становиться веры. В XXI веке мы узнали, что это не так. Видимо, это не будет христианское или вообще религиозное столетие, это не будет некая антиутопия в духе романа «Покорность». Но религия остается одним из важных голосов в этой полифонии, одним из важных слоев этого невероятного цветного и многослойного века.

За многие годы работы в психиатрии привыкаешь к некоторым особо устойчивым стереотипам поведения пациентов. Один из таковых — обыкновение, идет ли речь о выписке из стационара или же об окончании курса амбулаторного лечения, прощаться навсегда. И такое поведение очень даже понятно: ну кому, скажите, охота вновь и вновь возвращаться в эти стены, всегда желтые, каким бы ни был их текущий цвет? И ты-то, конечно, знаешь, что

в большинстве случаев человек рано или поздно придет снова, просто он так горячо и искренне уверен, что этот раз был уж точно последним или вообще единственным, что жалко разубеждать.

А ведь в самом деле, наша психиатрическая болячка — штука упорная, и уж если прицепилась, то отпускает неохотно. Если отпускает вообще. Нет, бывают, конечно, и разовые эпизоды — например, реакция на какие-нибудь события или обстоятельства. Невротическая, депрессивная, даже с галлюцинациями или бредом — все равно большинство шансов за то, что наступит полное излечение.

Или вот белая горячка. Уж на что течет ярко и запоминается всем окружающим — а повторных случаев не так уж и много бывает, видимо, хорошо человек пугается, старается в будущем не допиваться до зеленых человечков, чертиков или что там ему принесет с собой геральдический зверек наркологов.

Другие же болезни психики в массе своей склонны либо течь постоянно, либо время от времени обостряться или декомпенсироваться. Даже такая группа, как неврозы. И ведь вроде бы, с точки зрения психиатрии, ничего фатального: и обострения не носят такого грозного характера, как при психозе, и к сумасшествию не ведут, и инвалидом не делают — если только пациент сам себе эту инвалидность не выплачет. И уж точно от невроза еще никто не помер. Но как же достает этим самым неврозом болеть! Или, как сейчас модно выражаться, заметно снижается качество жизни. Вот и спрашивает человек, в очередной раз испытывающий на себе все прелести декомпенсированного невротического состояния: доктор, неужели невроз неизлечим?

К сожалению, как показывает все та же многолетняя практика, причем не только моя — да, неизлечим. И упорно норовит вернуться. Почему так?

Основная причина кроется в самой сути невроза. Дело в том, что когда-то его полагали заболеванием психогенным, то есть таким, которое вызывается не поражением мозга и не сбоем в работе других систем, а психологическими причинами. В частности, конфликтами, значимыми для той или иной личности и, соответственно, предопределяющими развитие того или иного (но для конкретного человека — строго определенного) типа невроза.

К примеру, для неврастении считали характерным конфликт между вполне себе цельной, но утомленной и истощенной личностью, и внешними неблагоприятными обстоятельствами и невзгодами, которые выпали на ее долю, причем в таком объеме, что преодолеть их не представляется возможным, Боливар не выдержит двоих.

Для истерического невроза значимым считается конфликт между по-детски нетерпеливыми хотелками чудовищно эгоцентричного «Я» и невозможностью получить все это вот прям сейчас. Для невроза ипохондрического… ну вы помните цитату из «Формулы любви»: ипохондрия есть жестокое любострастие, которое содержит дух в непрерывном печальном положении. Между прочим, практически в точку: значимым для ипохондрии считался конфликт между тайными, но осуждаемыми нормами морали желаниями, и необходимостью их подавлять.

Соответственно, некогда считалось, что достаточно сбить остроту невроза медикаментами, а потом подключить психотерапию, чтобы вскрыть суть текущего конфликта и сделать его неактуальным для пациента — и наступит излечение. Или во всяком случае долгая ремиссия. До следующего назревшего конфликта.

Только вот оказалось, что не хватает этого разбора полетов для restitutio ad integrum. А дальнейшие поиски выявили, что каждому типу невроза соответствует своя особая… скажем так, генетическая прошивка. Она и тип личности определяет, и черты характера, и особенности психических и биохимических реакций.

С одной стороны, стало понятнее, почему, скажем, неврастенику глубоко фиолетов тип конфликта, который успешно подкашивает ипохондрика: он просто генетически не заточен на такое остро реагировать. Какое такое любострастие — пахать надо, преодолевать и грузить себя новыми проблемами!

С другой стороны, гены — штука устойчивая. Найдите мне психотерапевта, умеющего уговорить генетическую программу устыдиться и подкорректироваться — и я пойду строить ему храм и набиваться в апостолы. Ну вот не умеем мы пока работать с генами — во всяком случае, настолько тонко и с настолько предсказуемым результатом, да без опасных последствий — чтобы взяться за проблему еще и с этой стороны. Так что же делать?

Есть, оказывается, еще один момент, о котором знают или догадываются и психиатры, и их пациенты-невротики, но который все время как-то ускользает из фокуса их внимания. И касается он сфер высоких, уровня мировоззрения. Речь идет о целях, которые ставит перед собою человек. Неожиданно?

А между тем, если доктор внимательно расспросит, а пациент хорошенько припомнит, то окажется, что (если рассмотреть массу случаев и составить некое подобие статистики) есть в жизни моменты, когда о неврозе и не вспоминается, даже если до этого были эпизоды. И это как раз такие моменты, когда перед человеком стояла цель, которой он всей душой желал добиться. Дом там построить, сына вырастить, дерево посадить. Ну или что-то еще основополагающее, стратегическое, с точки зрения собственной жизни. Для каждого — свое, но свое такое, чтобы вот прямо свет в окошке, чтобы «вижу цель — не вижу препятствий».

И вот пока было движение к этой цели — пусть со всеми трудностями и нервотрепками — человек о неврозе и не вспоминал даже. Какой такой невроз? Некогда, я тут сбычей мечт занят!

А вот когда цель достигнута или утрачена, а новая не поставлена, когда наступает затишье в планах — вот тогда этот вакуум и начинает заполняться всякими недомоганиями и переживаниями. Словно волчок, который потерял обороты и зашатался. И вот, вместо того, чтобы почивать на лаврах достигнутого или насладиться паузой перед следующим восхождением, человек вынужден тратить нервы, время и силы на то, чтобы справиться с неврозом.

Вывод вроде бы простой: нужно постоянное движение к какой-то очередной цели. Но есть, как всегда, нюанс. Не может ни один психотерапевт, ни один психиатр взять и сказать: вот вам новая цель, дорогой товарищ, двигайтесь в указанном направлении, у вас смартфон с навигатором, вы не заблудитесь.

Не получится. Почему? Мало подсказать. Нужно, чтобы человек принял решение сам, причем не просто принял, а всей душой, включив этот пункт в свое мировоззрение, как очередную — собственную — директиву. А этого извне не сделать, что, с одной стороны, к лучшему, иначе бы нами всеми слишком легко было бы управлять, а с другой стороны — эту работу никто за человека не сделает.