Сухинина читать

Дорога, ставшая судьбой

Когда меня про­сят рас­ска­зать об Иеру­са­лиме, я теря­юсь: сумею ли, найду ли вер­ные слова?

Дорога к Иеру­са­лиму и сам Иеру­са­лим неде­лимы в моём сердце. Как неде­лимо само сердце, напол­нен­ное любо­вью и отча­я­нием, уста­ло­стью и празд­ни­ком вто­рого дыха­ния, стра­хом и надеж­дой, оби­дой за свой народ и вос­хи­ще­нием его недю­жин­ной силой. Дорога стала дру­гом, учи­те­лем, совет­чи­ком и судьёй. Иеру­са­лим – подар­ком и вели­кой ответ­ствен­но­стью. Спро­сите меня про начало пути, и я рас­скажу вам о Сер­ги­е­вом Посаде.

Двор Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры забит до отказа наро­дом. Сего­дня празд­ник – обре­те­ние свя­тых мощей пре­по­доб­ного Сер­гия Радо­неж­ского. При­е­хала пораньше, но кутерьма мно­го­лю­дья сбила с толку, и в кото­рый раз коль­нул под серд­цем холо­док страха. Ведь сего­дня мне пред­стоит отпра­виться в путь… Совсем скоро…

В Успен­ском храме слу­жит Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий II. Встреча с ним назна­чена на четыре, а пока я вхожу в пере­пол­нен­ный храм, чтобы прийти в себя, успо­ко­иться, набраться сил перед даль­ней дорогой.

При­ча­ща­юсь.

Люд­ской поток выно­сит меня на улицу. Сажусь на ска­мейку, немного успо­ка­и­ва­юсь. До встречи с Пат­ри­ар­хом оста­ётся час с небольшим.

Эту минуту не забыть. Она теперь со мной навечно. Стро­гие глаза, твёр­дый голос, мяг­кая улыбка. Слова Свя­тей­шего Пат­ри­арха Мос­ков­ского и Всея Руси Алек­сия II зву­чат как бы не для меня: «Рус­ские палом­ники все­гда ходили к свя­тым местам. Но вот семь­де­сят лет туда путь закрыт. Дай Бог, чтобы у вас появи­лись после­до­ва­тели. Много после­до­ва­те­лей, потому что путь к Гробу Гос­подню – это путь к духов­ному возрождению».

Встаю под бла­го­сло­ве­ние Свя­тей­шего. При­ни­маю из его рук иконку Иоанна Крон­штадт­ского, с кото­рой пред­стоят дол­гие и труд­ные километры.

Двор Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры всё так же запру­жен людьми. Про­хожу осто­рожно – не задеть бы кого рюкзаком.

– Идите, – говорю дру­зьям. – Дол­гие про­воды – горь­кие слёзы.

– Нет, иди ты, мы посмот­рим тебе вслед.

Обни­ма­емся. Пла­чем. Я ухожу. Они остаются.

* * *

Калуж­ское шоссе готово впи­сать меня в отла­жен­ный ритм дороги. «Я иду в Иеру­са­лим», – повто­ряю про себя мыс­ленно и пуга­юсь, и улы­ба­юсь, и кажется, будто не про меня эта фраза, а совсем про чужого чело­века – храб­рого, непред­ска­зу­е­мого аван­тю­ри­ста. Я иду в Иеру­са­лим… Позади недо­де­лан­ные дела, суета сбо­ров. А впе­реди сотни кило­мет­ров – тол­стый, не раз­мо­тан­ный клу­бок дороги… Нет, уже начав­ший разматываться.

За два с поло­ви­ной месяца прой­дена не одна сотня кило­мет­ров. Сразу скажу: непро­хо­ди­мых болот не было, дикие звери не напа­дали, буре­ломы обхо­дила сто­ро­ной. О раз­боях и гра­бе­жах слы­шала только по теле­ви­зору в гости­ни­цах. Посох палом­ника не при­го­дился, но вот крос­совки, джинсы, сви­тер и рюк­зак в поход­ной жизни ока­за­лись как нельзя кстати. Ника­кой экзо­тики. А вот труд­но­сти… Шла вдоль шоссе, и к вечеру от выхлоп­ной гари выедало глаза и пер­шило в горле. Рюк­зак, такой неве­со­мый поутру, нали­вался к вечеру свин­цо­вой тяже­стью и сти­рал в кровь плечи. А порой среди безмолвия

вечер­него, ухо­дя­щего за гори­зонт шоссе, где-нибудь далеко за Калу­гой, сума­сше­ствие машин каза­лось таким желан­ным. А кило­метры по зоне повы­шен­ной ради­а­ции долго ещё отда­ва­лись голов­ной болью и тош­но­той. Чув­ство голода прочно шло сле­дом вплоть до укра­ин­ских степ­ных дере­вень, где хозяйки выно­сили на дорогу тёп­лый хлеб и варё­ную кукурузу.

Путь от Сер­ги­ева Посада до Одессы обо­шёлся мне в три пары обуви. Первую, осо­бенно опо­сты­лев­шую за вёр­сты рос­сий­ского без­до­ро­жья, я с радо­стью забро­сила в бурьян на «энном» кило­метре Кур­ской губер­нии. Вто­рую, вроде как «нена­ро­ком», оста­вила в киев­ской гости­нице. А вот тре­тью, синие крос­совки про­из­вод­ства Хим­кин­ского гор­быт­ком­би­ната, скрю­чен­ные, с загну­тыми нос­ками, почему-то храню.

* * *

В неко­то­рых пись­мах, нерв­ных, недоб­ро­же­ла­тель­ных и, как пра­вило, без обрат­ного адреса, мне часто задают вопрос: «Зачем вам это было надо»? В ответ рас­скажу две малень­кие истории.

Неболь­шой мона­стырь в рос­сий­ской глу­бинке: раз­ва­лины, мусор, бурьян выше чело­ве­че­ского роста, на уце­лев­ших сте­нах матер­щина. Хожу по нему, спо­ты­ка­ясь о пустые бутылки и гло­тая слёзы от стыда и омер­зе­ния. И вдруг в самом верху – едва про­сту­па­ю­щие лики свя­тых, раз­мы­тые фрески быв­шей надврат­ной церкви. Краска поли­няла, но лики, сами лики, при­рода поща­дила. Они про­смат­ри­ва­ются на сте­нах сквозь веко­вые свои стра­да­ния, про­би­ва­ются к свету, взы­вая о пощаде. Пона­чалу я даже не поняла, почему так жутко на них смот­реть. И вдруг уви­дела: кто-то про­вор­ный, силь­ный, бес­страш­ный… выко­лол им глаза. При­рода поща­дила, а чело­век… Хоте­лось, цара­пая о кустар­ник лицо, наты­ка­ясь на кучи битого кир­пича, бежать дальше и дальше от этой страш­ной мер­зо­сти. Знаю, сколько жить буду, столько будут смот­реть на меня пустыми глаз­ни­цами свя­тые Божии угод­ники, ока­зав­ши­еся бес­силь­ными перед чело­ве­че­ским гре­хом. Вот и сей­час пишу, а они смотрят.

Напут­ствен­ный моле­бен в брян­ском храме. Меня про­во­жают в дорогу дальше. Пес­но­пе­ния чисты. Свечи горят ясно. В две­рях появ­ля­ется под­вы­пив­ший чело­век. Рас­те­рянно огля­ды­ва­ется. Его мут­но­ва­тый взгляд оста­нав­ли­ва­ется на мне. Чув­ствует – вол­ну­юсь. Подходит:

– У тебя слу­чи­лось что-нибудь?

– Нет, ничего, – отве­чаю тихо.

– Может, помощь нужна? Ты говори, не стесняйся.

– Спа­сибо, не нужна, – я отхожу в сторону.

Незна­ко­мец исче­зает, потом появ­ля­ется вновь. Видимо, узнал про моё паломничество.

– Тебе, небось, деньги нужны? – спра­ши­вает шёпотом.

– Нет, нет! Не беспокойтесь.

Он реши­тельно вытас­ки­вает из кар­мана брюк несколько помя­тых десяток:

– Бери. Дорога даль­няя – пригодятся.

– Не возьму.

– Нет, возьми, – голос его твердеет.

Свя­щен­ник при­хо­дит мне на помощь: кивает голо­вой, чтоб взяла, и, горя от стыда, про­тя­ги­ваю я руку к его десяткам.

– Звать-то тебя как? – спрашиваю.

– Вла­ди­мир, а что? – отве­чает он не очень дружелюбно.

– Дойду до Свя­той Земли, свечку за тебя поставлю.

– Ладно, обой­дёмся, – отма­хи­ва­ется он и на нетвёр­дых ногах ухо­дит из храма.

По совету свя­щен­ника раз­дала я те деньги по дороге нищим. Среди све­чей, зажжён­ных мною у Гроба Гос­подня в Храме Вос­кре­се­ния Хри­стова в Иеру­са­лиме, была свеча и за Владимира…

Путе­вой днев­ник хра­нит мно­же­ство исто­рий, но эти две вспом­ни­лись неслу­чайно. После раз­ва­лин мона­стыря с кри­ча­щими со стен ликами свя­тых жить стало нев­мо­готу, идти к Храму – тоже… Каза­лось, это пре­дел нашей без­ду­хов­но­сти. Но вот Вла­ди­мир из Брян­ска, может быть, сам того не ведая, пода­рил мне и надежду, и веру.

kakogho_tsvieta_bolРецензия на книгу:
Наталия Сухинина – Какого цвета боль?: авторский сборник. – Троицкий собор, 2009. – 240 с.

«Разбойника сначала введу в рай, чтобы убедить мир в том, что не пришел Я призвать праведников, но грешников к покаянию» Иоанн Златоуст
Женская тюрьма – это зрелище не для слабонервных. Это противоестественно. Неправильно. Женщина за колючей проволокой, которую охраняют часовой с автоматом и злой клыкастой овчаркой – что-то в этой картине не то. Вся наша система подталкивает женщину быть «сильной», равняться с мужчиной, чтобы не ущемлялись права ни в чем… Вот и не ущемляются. Хочешь быть равной? Будь равной во всем. Начиная от бытовых проблем, заканчивая более серьезными вещами. И не надо пенять на слабых мужчин. Трудно быть сильным и защищать свою слабую половину, когда та не признает своей слабости, а во всем не просто соперничает с мужем, а старается подавить, подмять под себя. А дети растут. И делают выводы, что так и надо. Все начинается с семьи. С того, как нас воспитывали, чему учили. Ведь большинство осужденных выросли в неблагополучных семьях, предоставленные сами себе: «Страдание – это когда за кого-то, ради другого. А если из-за себя – это называется дурь. У меня – дурь… из рассказа «Какого цвета боль?».

Параллельно с книгой Натальи Сухининой «Какого цвета боль» можно посмотреть фильм про женскую тюрьму. Станет еще страшнее. Автор книги описала небольшое количество историй осужденных женщин. А в фильме все просто – отряд женщин в фуфайках… Не думайте, что они все также раскаялись в содеянном, как и героини книги «Какого цвета боль?». Рассказ ведущего о «законах» в женской тюрьме заставляет холодеть сердце. И еще. Уже давно доказано, что в женских исправительных учреждениях все гораздо жестче, чем в мужских, начиная от внутренних разборок, до отношения к друг другу между осужденными.

«От тюрьмы и от сумы не зарекайся» — народная мудрость, к сожалению многие из нас не придают особого значения этим словам, а ведь при возникшем несчастье все близкие люди проверяются. Кто-то отворачивается и прячет глаза, стыдиться, кто-то навсегда вычеркнет твой телефон из записной книжки и постарается забыть имя, будет ли ждать муж или жена, как сложатся отношения с детьми… Это большое испытание. Наказание, которое мы несем уже здесь на земле.

В данной книге автор показала женщин, которые осознали свои грехи, узнали о Боге, начали ходить в храм при тюрьме, исповедоваться, причащаться. Эти женщины просят прощения не только у тех, кому они причинили боль, они просят Бога о милости к ним: «А в зоне никак без веры нельзя. Если без веры, мы здесь в животных превратимся. В каждом свое зло и своя беда… из рассказа «Поезд, который не опоздал».

«Смотреть правде в глаза – наука мудрая. Можно считать, что смотришь правде в глаза, а на самом деле от этой правды отворачиваться. Как часто мы не видим правды, потому что не хотим. Потому что если увидим – ужаснемся ее определенности… из рассказа «Какого цвета боль?» — не нужно читать эти истории, как нечто постороннее, не касающееся нас, мы не должны быть равнодушными, если честно вчитываться, то каждый из нас найдет в себе грехов не меньше, чем у осужденных женщин (имеются ввиду грехи духовного плана). Мы все в долгу перед Богом. Одна пожилая женщина говорила молодым сокамерницам золотые слова, которые выстрадала за колючей проволокой: «Вот и запомните: можно шагать, шагать, да и поскользнуться. Поэтому каждый свой шаг обдумывайте, почаще в себя смотрите, кто-то может и плох, да я хуже. Иначе – беда…из рассказа «День, когда сажали картошку».

автор Марина Мыльникова

Белая ворона

Прозвище «белая ворона» известно всем, однако всякий по-разному толкует его.

Моя бабушка толковала так.

Белая ворона вылупилась из яйца обыкновенной чёрной вороны и ничем не выделялась из других. Но вскоре, после того как она оперилась, ей не захотелось жить, как все.

Трудно сказать, почему это произошло. То ли ей было скучно… То ли она вообразила себя необыкновенной и решила выделиться среди других… Или что-то ещё, – может быть, она была одержима жаждой славы, – никто не знает. Только вдруг ворона решила стать солисткой академической оперы.

У неё был достаточно громкий голос и, может быть, куда более звучный, нежели у других, но, к сожалению, кроме «кар-кар», она не могла выкаркнуть ни одной ноты. И вместо того чтобы разъяснить ей, что её голосовых данных недостаточно для оперного пения, – над нею посмеялись. А смех, как известно, не всегда бывает хорошим лекарством. Особенно в юности.

Потеряв надежду стать солисткой оперы, она решила выбрать иной путь.

– Ну что ж, буду танцовщицей. Для этого не нужен голос.

И она принялась танцевать. Но над ней снова посмеялись.

Цапля сказала:

– Чтобы стать балериной, недостаточно ног и двух вороньих па – скок-прыг и прыг-скок.

Это ещё больше ранило самолюбие вороны.

– Тогда покажу, что такое высший пилотаж, – сказала она.

Однако и это вызвало смех. Громче всех смеялись щебетуньи ласточки, которые летали выше и быстрее других.

Ах, если бы они или кто-то другой терпеливо объяснили вороне, что нужно применять себя в жизни по своим способностям и возможностям! Тогда бы, наверно, ворона нашла своё счастье. Но этого не произошло.

Обиженная, раздосадованная, она не захотела разобраться в себе самой и наперекор всем не остановилась.

Так бывает. Ложное самолюбие порождает больное самомнение, которое приводит к самым неожиданным результатам. В данном случае оно привело в парикмахерскую.

– Я хочу стать белой, – сказала она.

– Пожалуйста, – ответили ей.

И вскоре жизнь вороны круто изменилась.

Люди кричали:

– Смотрите! Белая ворона!

Её заметили все. О ней сообщили вечерние газеты как о чуде орнитологии. Она была счастлива! Её самолюбие торжествовало. Но…

Но радость была недолгой. Когда слух о ней прошёл по всей земле, её решили поймать. Одни хотели поселить белую ворону в клетку зоологического парка, другие – превратить её в чучело для музея.

За нею гонялись день и ночь. А она ни жива ни мертва отсиживалась в кустах, пряталась в дуплах от своей шумной славы и наконец исчезла.

Никто не знает, куда она делась. Одни предполагали, что ворона погибла в когтях ястреба, который принял её за белого голубя. Кто-то, смеясь, утверждал, что она, полиняв, стала снова чёрной вороной. Было множество догадок, но это не столь важно. Важно то, что ворона обессмертила себя прозвищем всех тех, кто во что бы то ни стало хочет выделиться из других.

Так заканчивала сказку моя бабушка, но тут же вмешивался дедушка. Вмешивался и начинал рассказывать о белой вороне своё.

У него, как и у бабушки, так называемая белая ворона тоже вылупилась из яйца, снесённого чёрной вороной, и выросла такой же обыкновенной, как и все в её стае. Но однажды у неё в крыле появилось белое перо. На это можно было бы не обращать внимания, если бы не появилось и второе, ослепительно белое перо. А затем – третье, четвёртое… И ворона начала белеть.

А почему? Что было причиной посветления чёрной птицы?

Оказывается, первое перо побелело оттого, что ворона задумалась над своей жизнью. Задумалась – правильно ли живут вороны вообще, хорош ли их образ жизни. Но она задумалась не о себе и не для себя, а обо всех и для всех. Это была очень важная разница. Разница, которая выделяла мыслящую ворону среди остальных.

И первая светлая мысль побелила её перо.

Когда же ворона поняла, что жизнь стаи – это разбой, непрерывная рознь и драка, – у неё посветлело ещё одно перо.

На это никто пока не обратил внимания. Но ворона продолжала размышлять о нравах стаи. Одна светлая мысль рождала другую, третью, а вместе с этим светлели новые перья. И этого не могли не заметить.

Её спросили:

– Что с тобой происходит?

И она ответила. Она не могла далее молчать. Она ниспровергала подлые нравы ворон, обличала их жадность, хищность, бесчестность поведения и многое другое…

Ей хотелось верить, что слова, идущие от самых глубин сердца, отзовутся в чёрных душах.

Она говорила без боязни. В её словах звучала истина. В её голосе звенел протест. И от этого она становилась светлее и светлее.

Чёрная стая молча слушала окончательно побелевшую ворону. Тысячи злых крылатых разбойниц пронизывали их белую сестру, тысячи когтей и клювов готовы были вонзиться в неё и развеять по ветру ненавистное перо.

И, может быть, им это удастся. Но ничего не изменится. Белая ворона никогда не станет чёрной ни в дедушкиной сказке, ни в светлой людской молве.

Другие сказки автора