Твердь небесная

Светлой памяти моего сына Артёма АБАЛЕШКИНА.
Бессонница часто бывает назойливо болтливой – крутит старые пластинки твоих мыслей – острых, словно камушки, или мелких, будто посечённые зёрна. Её тягостно навязчивая услужливость не позволяет забыться до утра. Но иногда бессонница приходит иная. Приходит неожиданно. Смотришь в темноту комнаты и понимаешь – нет мыслей, нет сна. Есть звенящий звук во внезапно расширившейся пропасти твоего восприятия. Ты называешь это пространство символически – звенящей пустотой. В ней даже эта мысль больше похожа на лёгкое дрожание век, чем на слова. Затем приходит другое ощущение или телесная метаморфоза. Кажется, ты перестаёшь быть человеком, а внутри тебя живой клеточный порядок сменяется узорным кристаллическим рисунком.
И внезапно ты слышишь:
— Человек – это буква, способная занять место в любых словах и предложениях, пока молчит совесть. Если совесть говорит, буквы стремятся к доброму сочетанию. Так повелось издревле, но в Начале…
Ты пытаешься понять, что происходит, однако Он продолжает свой рассказ, не давая возможности опомниться:
Когда бессонница стара`,
Ума чуть слышное смятенье
Ползёт улиткой до утра –
От мыслей к буквенным сплетеньям.
От тёмных пятен на стене,
Враждующих за тон обоев,
К святой начальной белизне,
Где нет словес, но звук удоен.
Идёт гроза на млечный зов,
В молчанье солнечные ветры.
Но гром упал в рычаг весов,
Рассыпав гласных километры.
Буквален свет, троичен звук,
И твёрдый знак кристально прочен.
Согласным дан простой досуг –
Крепёж вселенских червоточин.
Винты, шурупы, костыли –
Букварь космического права.
А между ними глас Земли –
Ступеней первая октава.
И вышла истинно игра –
От долгих звуков вечной Мекки.
До новой азбуки ядра
В земном геноме человека.
Последний катрен своей поэтической мысли Он произносит особенно торжественно, и невольно хочется плакать. Ты не успеваешь понять от радости или печали катятся слёзы, а он продолжает:
— Может ли очень образованный человек передать словами информацию о временах и судьбах, не утратив образно смысловой линии? Может, но всего лишь небольшую её часть. Смысл рисуется быстро, подобно наброску, сделанному на вокзале в зале ожидания, но затем небрежно штрихуется и летит под лавку ограниченности, где бесславно покоятся образы, не передаваемые привычными сочетаниями звуков. Одна буква, пусть даже заглавная, не способна понять весь замысел земного текста. Но ей дано понять, что сочетание в слове букв возвеличивает их или низводит, приносит радость или печаль, мир или ссору. Буквы часто не прощают друг другу ошибок. Если ты встал не в своё слово, ты изменил его смысл, а значит, мог сделать окружающих несчастными. Кто-то обвиняет слова в злопамятстве. Нет, они не такие. Им всего лишь приходится соответствовать своему значению, за которое они не несут ответственности. Но знай, любое слово, выбранное буквой – её судьба, даже если буква ошиблась в выборе. Иногда люди осознают случившееся с ними, понимая всю его необратимость, и чувствуют в сердце острый укол печали. Иногда, перечитывая свои мемуары, не могут сдержать горькой усмешки – из-за пафосных проблесков величия, сквозящих в шершавом покрывале повествования. Какую же бездну подобных интонаций несут в себе люди, подчас гордо называя торжество своей глупости – достижениями. Несут, пока не получают свой горький опыт…
Из книги в книгу – сын и дочь.
Из жизни в смерть – рассвет и темень.
Скрипичный ключ, начало, семя…
Порядок дней не превозмочь.
С чего начнёт свой путь игрок?
Какие звуки в нём сойдутся?
Широк умом в пальтишке куцем?..
Ответов нет, вопросы – впрок.
Но тянется рука в ответ,
Гнездятся буквы, строят слово,
А смысл иной забит в основу
Всех добрых дел и страшных бед.
Поёт пила, ровняя лес
Больших и малых человечков.
Со стружкой бабочка беспечно
Летит, куда позволит вес.
К твоей семье, в свою ли смерть,
На чью щеку, в какую пропасть,
Пока шипящих звуков ропот
Пытает уличный мольберт.
Где каждый сам себе башмак,
Порой без пары и грошовый,
Мечтает снова стать обновой
В строю таких, как он, зевак.
Ты вслушиваешься в Его речь с трепетом и лёгким недоумением. Из омута твоих чувств выплывает радость, цепляющаяся за мысль: ты слышишь Его потому, что Он говорит с тобой! Но откуда Ему ведомы звуки твоей души, потайные мысли и мечты? Ты вглядываешься в темноту, пытаясь познать Его облик. Напрягаешь глаза, заставляя их с кошачьей зоркостью осматривать самые тёмные уголки комнаты, и не видишь. Но голос Его звучит совсем рядом:
— Момент рождения человека – это первый звук и начало материализации новой буквы. Она ещё не прописана чётко, но интуитивно чувствует, где искать своё слово, и в каком предложении её судьба. Если зародыш будущего смысла абортируется, соскабливаясь с материнской основы, его звук уходит к своему первоначальному образу, оставляя в Земной Книге пробел, который никто не заполнит. Это семантическая ложь, что Природа не терпит пустоты. Она терпит. Ей больно, но она терпит. Количество пробелов увеличивается с каждым веком, усугубляя непонимание при чтении. А сколько обиженных букв, подобно морской пене выплёскивается из жизни, исчезая в многочисленных пустотах земной тверди?! Сколько из них пишутся, но не читаются. Несмотря на то, что у многих букв свой шрифт и стиль написания, они выгорают или их стирает ластик суеты. Другие смиряются с электронной версией, но перестают правильно видеть знаки, принимая точки за многоточия, считая запятые вопросами, а восклицания – квадратными скобками. Но когда накапливается энергия непонимания – рвутся страницы, вдоль или поперёк, перекраивая территории сказанного. Они рвутся давно. Будь то древнеегипетское письмо, еврейская или греческая азбука, восточные иероглифы, арабская вязь или индийское деванагари, германские руны, латиница или кириллица, их неминуемо захватывает Дух соперничества и войны. И тогда они сражаются за места` в пробелах или хотя бы за границы на порванных страницах. Они и сейчас воюют – в каждой траншее своего времени.
Бесправен уличный фонарь,
В него летит снаряд со свистом –
Своей страной в чужой букварь
Вписались буквы-активисты.
И снова истина в войне,
И снова красные чернила.
Спешит беглец, спешит – вовне,
От азбук, дальше от горнила.
В любую дверь и в тёмный лаз,
Куда-нибудь – дорогой дальней.
Но кровь чужую видит глаз
Пьянящей силою – витальной.
Звонят в душе колокола,
В бою, на паперти – шеренги.
В небесных снах – печаль светла
И крови нежные оттенки.
Белее цвета времена,
Милее лютиков одежды
В небесных снах… В земных – война
За каждый день своей надежды.
За каждый вдох своей груди,
За маковые зёрна веры…
И скажет кто-то: не буди
В себе бессонную химеру.
Ты молчишь, ошеломлённый неожиданной перекличкой Его слов с твоими мыслями. Сколько раз ты мечтал, чтобы сонное состояние тебя не покидало даже в самые активные часы суток. Спать и не видеть всего, что окружает тебя – страшного и несправедливого, необратимого и бесчеловечного. Спать и умереть однажды во сне – вот, чего ты втайне желал и боялся. Он понимает тебя, но по-своему, и отвечает на твои страхи и предчувствия:
— Порой лучше спать, чтобы не видеть огромных чёрных мух. Они нарушают все правила воздушной навигации, чтобы погрузиться в сонный плен Земли. Они опускаются в плотные воды бытия, порой самые солёные от слёз, где сплошь мельчайшие частицы временной взвеси, крошки прошедшего дня и мелкие насекомые памяти. Мухи идут на дно беззвучно, не сетуя на необходимость питаться отбросами чужого прошлого. Испокон веков они отыгрывают свою мрачную роль на Земле, подвергая изменению всё прекрасное и человечное, заражая людей вирусом потери ориентации в выборе своего места и слов. Больно видеть, как они поглощают разложившиеся остатки надежды, мечты, радости, или чью-то мёртвую попытку измениться к лучшему, иногда всплывающую на поверхность земных вод, но неспособную оторваться от неё. С такой же обречённостью не способны оторваться от поверхности своего выбора люди, забывшие своё истинное родство. Оно в том, что каждая земная буква имеет свой первоначальный образ и является одной из многочисленных проекцией Высших Букв. Взгляд души всегда обращён вперёд – во встречу со своим первоначальным образом. Там нет алфавита в том порядке, который установлен на Земле. Ибо любой алфавит – это дискриминация букв. Чередование букв бывает только в слове. Но построение предложений подчиняется законам, где каждый, принявший духовную бессонницу как свою судьбу, понимает – любая буква может стать большой, даже маленькая, и любая буква может стать последней.
Когда бессонница стара`,
Её не злит метла рассвета.
Ещё уютен сон двора
На листьях дольнего буклета.
Еще не крепок голос дня,
Но тихий стук в грудные бубны
Зовёт на линию огня
Настойчивей аккордов трубных.
Манит в начало и конец –
Любая буква кормит место.
Живей живых с утра – живец,
Но время лова – до сиесты.
Избранник букв, за ним – изгой –
Солдат пустынных одиночеств
Плывут словесною рекой
Среди имён, фамилий, отчеств.
Война и смех, любовь и смерть –
Слияние заглавных, малых.
Вот серный дух покинул твердь,
Вот соль Земли растит металлы.
Зубовный скрежет на века,
Равнение на ртутный столбик,
Пока властительный бекар
Не исчезает в книжной колбе…
Он замолкает, а ты вдруг понимаешь – как мало и одновременно много было нужно, чтобы ты услышал Его. Всего лишь пройти всё, что ты уже прошёл. Но почему сейчас ты видишь перед собой другой мир – прозрачные бивни жилищ и змеистые ленты автострад? Почему ты чувствуешь тревожные всполохи сомнения? Ты вдыхаешь воздух, наполненный чёрным перцем с еле уловимым запахом морской капусты, но в твоём сознании возникает лёгкий трепет недоумения. Тебя смущают огромные чёрные самолёты, больше похожие на мух, чем на летательные аппараты. Они машут тебе крыльями, будто зовут к себе. Внезапно ты вспоминаешь фразу, услышанную в одном из ранних снов:
— Повелитель мух всегда стремится манипулировать твоим выбором.
Сейчас в твоей голове она прозвучала отчётливо и резко.
— В любом рассказе печали не более, чем амёб в печени жертвенного животного, — отшучиваешься ты мысленно, понимая, что вслух сказать не получается.
И, всё же, ты стряхиваешь с себя наваждение незнакомого города, вспоминая всех авгуров и воинов, с которыми был когда-либо знаком, улыбаясь мастерам алебастровых саркофагов, почтительно мастерящим достойные вместилища для оболочек букв, прошедших земной путь. Тебе радостно и кажется – ещё чуть-чуть и ты навсегда превратишься в поскрёбыш прошлого, запёкшийся от огня собственного восторга. Но ты вспоминаешь свои первые попытки научиться чтению – сначала по слогам, затем предложениями. Тогда ты не понимал – почему словам всегда тесно, когда ты смотришь на море и горы, на небо и берег. Не понимал, что именно плачет в человеке, когда ему больно или радостно.
Ты понял это сейчас, когда увидел свою букву.

Глава третья

Твердь земная и твердь небесная

В первый и в четвертый день библейский бог занимается устройством освещения, ставит на тверди небесной для освещения Земли Солнце, Луну и звезды. Но в первый день, когда он неизвестно каким светом осветил вечную тьму, в которой пребывал до этого, Земля все еще была безвидна, все представляло собой первобытный хаос. И только на другой день, по словам библии, бог Элогим опять произнес несколько слов, и этого было достаточно, чтобы упорядочить устройство мира.

Библия рассказывает, будто бы Элогим в этот день сделал так:

«6. И сказал бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. (И стало так)».

Прямо поражаешься, с какой легкостью это существо разрешало этакие сложные задачи по устройству Земли! Сказал несколько слов — и стало так! Но тем сильнее и даже у верующего человека должны возникнуть вопросы: отчего бы раньше бог не мог сказать этих нескольких слов? Почему, если так легко было одним словом это сделать, почему бог Элогим не устроил Землю сразу? Кто слышал произнесенные богом слова, когда никого, кроме этого бога, не было? Конечно, библия вам не даст ответа на эти вопросы, потому что библейские рассказы нелепы, а образование Земли происходило совсем не так, как рассказывает библия.

Заметим, однако, что, согласно стиху 6 первой главы книги Бытия, бог творит небо по слову. А в стихах 7 и 8 он опять занимается этим делом, но делает это, по-видимому личным трудом.

«7. И создал бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так.

8. И назвал бог твердь небом. (И увидел бог, что это хорошо.) И был вечер, и было утро: день вторый».

Слово твердь здесь переведено не совсем правильно, так как еврейское слово «ракиа» переводится словами: «твердая стена». Как же в одном случае, в стихе 6, бог просто словом творит твердую стену, которую потом называет небом, а потом уже в стихах 7 и 8 снова творит эту же стену, но не словом, а делом? Все дело здесь, по-видимому, в том, что сначала возник один рассказ, а потом другой, вписанный позднее в виде главы VI.

Подобные рассказы могли возникнуть у народов, которые небо себе представляли твердым, вроде купола, крыши над землей. Раньше почти все так понимали небо, да и теперь найдется много миллионов людей, которые думают, что над ними твердое небо, вроде хрустальной крыши, что звезды и тучи «ходят» по небу, вроде как бы ползают по потолку, как мухи; что там, на небе, живут их боги и ангелы; что туда же, на небеса, возносятся души, а иногда и целые туши человеческие — Эноха, Илии, Моисея, Будды, Иисуса и других. Подобные верования были у очень многих народов на низшей ступени их развития.

Это отразилось и на языке: небесным сводом, шатром неба называется у многих народов небо. Небо сравнивается с домом, с храмом, с теремом. Многие народы его кажущуюся выпукло-круглую форму сравнивают с черепом человеческой головы. Так, индийский рассказ утверждает, что небо создано из черепа бога Брамы, а по скандинавским сказаниям Эдды, оно произошло из черепа Имира.

Другие народы сравнивают небо с горой. Славянское слово «горе?» означает: вверх к небу. «Без ног, без рук на гору дерется» (дым). «Переселиться в горняя» — умереть, отойти к богу. В б. Тульской губернии записаны крестьянские рассказы, что на конце мира, где небо сходится с Землею, можно прямо с Земли взобраться на выпуклую поверхность небесного свода; живущие там бабы затыкают свои прялки и вальки за облака.

По понятиям древних греков, на вершине горы Олимп жили бессмертные боги, Олимп был небесным жилищем; Гомер называет его великим небом. В старинном славянском рассказе сообщается, что бог создал небо хрустальное на железных столбах. Финский народ создал рассказы о творце неба — герое-певце и боге Вейнемейнене. Этот бог в то же время кузнец. Молотом выковывает он небесный свод, украшает его Солнцем, Луной и звездами. Древние люди представляли себе небо в несколько этажей — семиэтажным. Попасть на седьмое небо — попасть в рай. Поэтому раньше людей хоронили часто с лестницами (см. «Житие князя Константина Муромского»). В некоторых местах на «вознесенье» пекут из теста семиступенчатые лесенки и бросают их кверху; и по тому, как упадет лесенка, гадают, на какое небо попадут после смерти. Около 400 лет тому назад новгородский архиепископ Василий писал тверскому «владыке» Федору: «А Ефросин был в раю, и три яблока принес из рая… А то место святого рая находил Мстислав-новгородец, и сын его Яков… Долго носило их ветром и принесло к высоким горам… И пребыша долго время на том месте, а солнца не видеша, но свет был многочастный, паче солнца (должно быть, там, в раю, электрификация! — Ем. Я.), а на горах тех гласы и ликования много слышахуть» (более подробно обо всем этом смотри: А. Афанасьев — «Поэтические воззрения славян на природу», т. I и II).

Конечно, кто допускает достоверность библейского рассказа о сотворении мира, может легко допустить и достоверность других, подобных же рассказов.

Что же такое небо? Если оно не свод, не шатер над Землею, если Солнце, Луна и звезды не прикреплены на небе, если нельзя вознестись на небо, если там нет ни богов, ни ангелов, — то что же там, как оно устроено?

Прежде всего: наука давно уже установила, что Земля не плоская, не блин, а шарообразная. Кругом Землю как бы опоясывает на несколько сотен километров воздушная оболочка. То, что прежде казалось твердым небом, твердью небесной, теперь исследовано человеком: аэропланы подымаются вверх, за облака, на несколько километров. Ни в облаках, ни выше нельзя, конечно, жить. Никто по облакам не может ездить.

Частицы воздуха и мелкие пылинки, носящиеся в воздушной оболочке, обладают особым свойством: они рассеивают, отбрасывают во все стороны один вид лучей — голубые или синие. Все остальные роды лучей (желтые, зеленые и т. д.) они до некоторой степени задерживают. По этой именно причине небо представляется нам голубым или синим при солнечном свете и когда в воздухе немного облаков. Следовательно, видимое нами при дневном свете голубое небо на самом деле есть не что иное, как наша воздушная оболочка (атмосфера), освещенная Солнцем. А истинное, действительное небо есть темное необъятное безвоздушное пространство, окружающее земной шар со всех сторон. В этом пространстве — бесчисленные миры: Солнце, Луна, звезды, планеты и т. д. Наша Земля — это лишь одна из планет, обращающихся вокруг Солнца. Она, подобно Венере, Марсу, Юпитеру, Сатурну и другим планетам, является небесным светилом. Солнце является лишь ближайшей к нам звездой, так что сколько звезд, столько и солнц. Итак, мы живем в «небе», т. е. мы окружены со всех сторон тем, что люди раньше называли небом. На небольшую, пока, высоту этого «неба» мы можем с Земли возноситься на аэроплане. Движущиеся в нем миры — Луна, Венера, Марс, Сатурн, Юпитер, Солнце, Сириус и другие миры-солнца — движутся, как и Земля, в этом необъятном пространстве по определенным путям. Эти движения можно изучить, вычислить, проверить, даже предсказать на основании точных вычислений. Огромные телескопы (трубы подзорные) дают человеку возможность заглянуть в далекую-далекую глубину этого неба, на биллионы и триллионы миль, и нигде, никогда, никто из исследователей не находил там ни бога, ни ангелов, ни святых, о которых нам рассказывают различные религии, учат попы, повествует библия и которые распоряжались бы движением этих миров. «Я исследовал небо и нигде не нашел следов бога», — сказал великий астроном Лаланд. Когда император Наполеон спросил великого астронома Лапласа, почему он нигде в своих сочинениях об устройстве мира не говорит о боге, он ответил: «У меня не было никакой надобности в этой гипотезе»{5} (см. Л. Бюхнер — «Сила и материя»).

Да, в настоящее время наука не нуждается в библейских сказках о создании неба руками или словами бога. Ученый знает, что небо — это не твердь, что Солнце, Луна и звезды не прикреплены к тверди, что все это огромные миры и что среди этих миров наша Земля не занимает никакого исключительного положения. Он знает, что материя при различных изменениях, претерпеваемых ею, не создается вновь и не исчезает, т. е. не возникает «из ничего» и не превращается в «ничто». Отсюда следует, что материя вечна: она всегда существовала и всегда будет существовать. Вместе с тем доказано, что движение является неотъемлемым, неотделимым качеством материи или — как говорят ученые — формой существования материи. Как нет движения без материи (всегда движется «что-то»), так не существует материи без движения. Материя всегда существует в той или иной форме движения, т. е. движение не входит в материю откуда-то извне, снаружи, так что нечего говорить о том, что кто-то «толкнул» материю (вселенную), «пустил» ее в движение и т. д.

Все, что происходит во вселенной, вся история мира, развертывается перед нами как процесс самодвижения, самоизменения материи. Этот процесс соединил частицы материи в те колоссальные скопления газов и метеоров (камней и пылинок), которые мы наблюдаем в мировом пространстве в виде так называемых туманностей различных форм (неправильных, шаровидных, веретенообразных, спиралевидных). Из этих туманностей возникают звезды и все обращающиеся вокруг них миры, которые постепенно переходят в раскаленное состояние, достигают наивысшей температуры и наконец остывают, превращаются в темные холодные тела, подобные нашей земле. Но на этом процесс превращения материи не останавливается: угасающие миры дают материал для новых туманностей, из которых в конце концов образуются новые солнца, планеты и т. д. Стало быть, во вселенной происходит безостановочный круговорот миров, нескончаемая смена форм материи.

Откуда человек это знает? Написано это в каких-нибудь библиях? Какие-нибудь боги, ангелы, святые открыли ему эти тайны природы? Нет, он сам вырвал эти тайны у природы путем наблюдения и опыта, силой науки и техники, силой мысли множества поколений. Точные, руками созданные инструменты и приборы дают человеку возможность изучать все превращения материи, все ее изменения. Они позволяют видеть за миллионы километров, определять и вычислять перемещение, запечатлевать формы планет, комет и туманностей на фотографиях, различать свет далеких звезд и узнавать, из чего состоят эти небесные тела и в каком они состоянии.

И библейская сказка о двукратном творении неба еврейским богом в течение двух дней и сотни других подобных сказок других народов — вся эта так называемая «священная история» есть детский лепет человечества на ранней заре его умственного развития. Она вдребезги разбивается всем тем, что наука узнала о вселенной.

М.Михайлова: Добрый вечер, дорогие братья и сестры. С вами программа «Словарь», ее ведущая Марина Михайлова, и я с большим удовольствием представляю вам нашего сегодняшнего собеседника. Это отец Александр Сорокин, председатель издательского отдела Санкт-Петербургской епархии. Здравствуйте, отец Александр.

Прот.А.Сорокин: Здравствуйте, Марина, здравствуйте, дорогие радиослушатели.

М.Михайлова: Ну что же, сегодня у нас сложная ситуация, потому что мы добрались до загадочного, очень непонятного, очень интересного слова в первой главе Книги Бытия. Это слово «твердь». Поскольку Вы, отец Александр, специалист по Ветхому Завету, и Вашу книжку мы знаем и любим ее, и лекции Ваши звучали на «Граде Петрове», то мы решили Вас попросить поговорить об этом удивительном слове, которое, может быть, мало кто даже и понять может по-настоящему. Что Вы расскажете нам? Что такое твердь в этом библейском рассказе? Как в старославянском, в церковно-славянском языке звучало это слово? Как оно сейчас звучит?

Прот.А.Сорокин: При том, что Вы так почтительно отозвались о моих познаниях в этой области, все-таки я честно скажу: не могу похвастать, что специально какие-то проводил исследования на тему слова «твердь». Идя на сегодняшнюю передачу, я, конечно, посмотрел какие-то комментарии. Прежде всего, если мы хотим серьезно понять смысл того или иного слова, библейского слова, то что мы делаем? Обычно мы стараемся понять, что же это слово означает в оригинальном тексте. Для Библии, для Ветхого Завета оригинальным текстом является, прежде всего, еврейский текст, а затем перевод на греческий, «перевод семидесяти», и так далее, на другие остальные языки, – это уже переводы, в том числе и русский Синодальный перевод, которым мы пользуемся и в котором стоит это самое слово «твердь». Если брать еврейский текст, то в 6, 7, 8 стихах первой главы Бытия, где мы встречаем это слово, еврейское слово «ракиа» буквально означает «купол», подразумевается небосвод, конечно. Библейский еврейский язык отличается, я бы сказал, такой предельной конкретностью, что, кстати говоря, чуждо богословию в современном понимании, где мы пользуемся философскими терминами, абстракциями, обобщениями. Еврейский текст отличается такой конкретностью, ощутимостью, если так можно сказать, тогда как греческий перевод уже привносит определенный переносный смысл, какие-то новые понимания. Я отвлекусь немножко, вот пример такой. Мы знаем: «Господь просвещение мое и Спаситель мой». Это славянский перевод, славянский текст нам знакомый, переведенный как буквальная калька с греческого «просвещение». А по-еврейски, скорее, «свет»: «Господь свет мой».

М.Михайлова: Мой свет.

Прот.А.Сорокин: Сравните: «свет» и «просвещение».

М.Михайлова: Тем более у нас, в нашем языке современном «просвещение» совсем даже другим оказывается.

Прот.А.Сорокин: Да, а по-еврейски все очень просто и наглядно. По-гречески, в греческом тексте мы встречаем, кстати, по корню знакомое русскому уху слово «стереома». Если мы посмотрим в греческо-русский словарь, то мы увидим, что это переводится как «твердыня, крепость, опора». Уже присутствует здесь момент твердости, надежности какой-то, фиксированности. В самом деле, над нами небосклон представляется чем-то твердым, фиксированным, как потолок.

М.Михайлова: Как крыша мира.

Прот.А.Сорокин: Как крыша, да. Конечно, мы знаем, там бесконечное пространство, но все равно, представляется как некая твердая плоская или сферическая, вогнутая поверхность, «firmamentum» по латыни дальше идет.

М.Михайлова: Крепость.

Прот.А.Сорокин: Все современные западные языки этот корень по-всякому используют.

М.Михайлова: Именно в значении твердости и крепости.

Прот.А.Сорокин: Affirm по-английски значит «утверждать», или confirm, конфирмация отсюда – «подтверждение». «Подтверждение» и по-русски тоже. Речь идет, действительно, о чем-то твердом, прочном, в отличие от воды. Здесь явный идет спор или антиномия с водой, чем-то подвижным, аморфным, что меняет форму постоянно, что текуче. А здесь что-то твердое. Это прежде всего. Мы начинаем всегда, так сказать, от печки плясать.

М.Михайлова: Конечно, от формы слова. Твердь – это твердая граница между верхними водами и тем, что находится уже внизу, под небосводом.

Прот.А.Сорокин: Да, конечно, за этим стоит то мироощущение, которое свойственно человеку всегда, не только современному человеку, а любому человеку, который рождается в мир и сегодня, и две тысячи лет назад и до Рождества Христова. Он понимает, особенно в цивилизациях, где действительно различается вода, которая наверху и которая внизу, что та вода, что капает сверху, как когда по крыше стучит дождь, и та вода, что буквально в ста метрах от нас течет в реке, – это разные воды, разные океаны.

М.Михайлова: А как на них смотрели? Насколько я помню, ведь в ветхозаветном сознании верхняя вода лучше, чем нижняя. Нижняя вода опасная, это море со всеми его чудовищами, безднами, а верхние воды – сладкие воды, в отличие от горьких, соленых морских вод нижних.

Прот.А.Сорокин: Такого противопоставления я сейчас не готов проводить, но противопоставление или различение, точнее, этих двух океанов, двух разных вод присутствует не только в этом библейском тексте, но и уходит корнями в добиблейскую древность, языческую. Еще в месопотамских мифах о сотворении мира тоже говорится о том, что было два океана, наверху и внизу. В Египте тоже было представление о двух Нилах: один Нил – тот, который течет и его человек окультуривает, использует для земледельческих нужд, строит систему каналов, мелиорации, а другой Нил – тот, который сверху поливает. Эта двоякость воды понималась людьми с самых древних пор, и в Библии это отражено тоже, конечно.

М.Михайлова: И в рассказе о Ное, когда открылись все окна небесные и потекли невероятные дожди. Человек того времени совершенно по-другому мыслил мир. Получалось, что мы живем как бы в яйце или скорлупе: небосвод сверху нас закрывает, земная твердь снизу, а вокруг текут воды, и сверху, и снизу, и везде.

Прот.А.Сорокин: Это и так, и не так. Вы сказали, что по-другому люди представляли. Конечно, научные мифы сегодня отличаются от научных мифов, что были тогда. Мы сегодня в науке не встретим представления о том, что над нами купол, или о двух океанах, над нами и внизу, но я бы сказал, что на уровне первичного или бытового сознания, я думаю, сегодня человек мог бы и согласиться с представлением, которое идет из древности. Он может, конечно, на это смотреть с улыбкой, с высоты, так сказать, сегодняшних научных представлений, но в целом как-то интуитивно ты чувствуешь, что это стоит перед твоими глазами, и это очень правильно.

М.Михайлова: Да, ведь небосвод существует, мы же видим, как действительно очерчивают дугу все светила.

Прот.А.Сорокин: Да, и небосвод предстает действительно чем-то фиксированным. Ведь ночное небо вращается вокруг Полярной звезды, но при этом взаиморасположение звезд не меняется. Только планеты на небе меняют местоположение, поскольку они в Солнечной системе, они с остальной Вселенной находятся в иных отношениях. Но перед нами небосвод всегда один и тот же, он только вращается вокруг определенной оси.

М.Михайлова: По отношению друг к другу созвездия действительно всегда одинаковы и никогда не меняют конфигурацию.

Прот.А.Сорокин: Конечно. Вы знаете Большую Медведицу, и вы всегда ее найдете в той же конфигурации, только в разном положении в разное время суток.

М.Михайлова: Или пояс Ориона, какие-то простые созвездия, которые мы знаем: наш опыт свидетельствует, что они всегда одинаковы.

Прот.А.Сорокин: Если мы немножко дальше посмотрим в тексте первой главы Бытия вперед, в четвертый день, где Бог творит звезды и светила, то там даже говорится: «И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю». «Поставил»: как повесил, что ли…

М.Михайлова: Укрепил как-то.

Прот.А.Сорокин: Употребляется слово, которое имеет в виду небосвод как потолок, на который мы вешаем лампу, или стену, на которую мы прицепляем светильник. Вот так и звезды.

М.Михайлова: Прочное положение – поставил.

Прот.А.Сорокин: Конечно, здесь слово «твердь», которым названо небо, как мы читаем в 8 стихе, действительно, подразумевает нечто фиксированное, твердое. Дальше уже толкователи развивают эту мысль, понимая и зная, что небо на самом деле не может быть названо твердым в простом смысле слова, что мы никогда там не сможем добраться до потолка и потрогать рукой. Тем не менее, развивая мысль об этой фиксированности и твердости, толкователи комментируют это слово как обозначение тех строго определенных фиксированных физических законов, которые действуют в мироздании. То, что мы называем законами физики, законами химии, – это некие законы, которые не меняются. Всегда, скажем, сила гравитации вычисляется по одной и той же определенной формуле, другие законы в физике – это нечто фиксированное, твердое. В широком смысле слова это тоже может быть включено в понятие тверди, которая Богом сотворена: не просто что-то аморфное, как меняющаяся вода, сегодня одни законы, а завтра другие. Тут всегда все одно и тоже.

М.Михайлова: Получается, что еврейский текст начинает с идеи, скажем, купола-небосвода, а дальше благодаря переводам в слове «твердь» начинают выясняться уже какие-то духовные основания, философские, можно сказать: твердь уже не как твердое тело, а как твердое слово Божье, как закон, которым все укреплено и держится.

Прот.А.Сорокин: Да, но я еще раз хотел бы повторить, что это общая характеристика взаимоотношения еврейского текста и последующих переводов. Я еще раз повторю, что в еврейском тексте все слова носят очень конкретный характер. Например, исход из Египта: Бог вывел Израиль «рукою крепкою и мышцею высокою». Это сейчас мы говорим: «Всемогущий Бог вывел свой народ». «Всемогущий», а еврейский текст библейский пишет «рукою крепкою, мышцею высокою». И мы совершенно не смущаемся этим, представляя Бога как некое существо, который крепкою рукой, как отец маленького ребенка, ведет куда-то. Это свойство библейского языка, на котором мы уже строим какие-то обобщения богословские, философские о всемогуществе Бога и так далее. Так и здесь: твердь – это купол такой, а дальше мы уже дополняем это исходное простое значение какими-то обертонами более многообразными, расширенными.

М.Михайлова: Абстрагированными, получается. Еврейский текст прежде всего конкретен, как Вы сказали, это всегда прямое слово. Отец Александр, получается, что твердь – это в любом случае некая граница. Говорим ли мы о небосводе, или же я заглянула в словарь современного русского языка, там у слова «твердь» есть два значения: первое – «твердь небесная», то есть небосвод, а второе значение, которое дает словарь русского языка, – это «земная твердь», то есть опять же какое-то основание незыблемое и крепкое, на котором строится жизнь человеческая. Понятно, что в библейском тексте все-таки, конечно, первое значение актуализируется и речь идет о небосводе однозначно, скорее всего, но тем не менее, сама по себе идея крепости, твердости, основательности в современном языке развивается. В любом случае мы видим, что твердь есть начало различения, отделения. Что бы Вы сказали бы про это?

Прот.А.Сорокин: Да-да. Конечно, мы должны признать прежде всего, что в библейском тексте слово «твердь» применяется, как Вы правильно заметили, по отношению к небу, к небосклону, к небосводу, так скажем. Кстати, небосвод – очень подходящее слово: неба свод, свод – тоже что-то вроде купола. Потом, когда в нашем языке и в других языках появилось значение твердости, то производным стало и применение этого термина по отношению к земле как к тому основанию, по которому мы, собственно, ходим и на котором стоим в буквальном смысле слова. Поэтому «твердь земная». Хотя в Библии не применяется этот термин, но он произведен совершенно оправданно. Но нужно обратить внимание еще вот на что: процесс творения Богом всего мира сводится во многом к тому, что Бог что-то от чего-то отделяет. Да, он творит, творит из ничего, как толкуем мы вслед за и Святыми Отцами, и другими богословами. С этого начинается сам библейский текст: «В начале сотворил Бог небо и землю», Он творит из ничего. Но в то же время это творение включает в себя не только творение всего из ничего, но и отделение одного от другого. В первый день сотворение света состоялось в том, что отделил Бог свет от тьмы. А здесь мы читаем: «Да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды». Тоже Бог отделяет одно от другого. Дальше, мы увидим, начнется отделение воды, которая внизу, от суши. Суша отделяется.

М.Михайлова: Структурирование происходит, да?

Прот.А.Сорокин: Да. т.е. процесс творения во многом сводится к какому-то разделению, распределению. Из безликого хаотического материала появляются конкретные вещи.

М.Михайлова: Ну что же, у нас есть звонок. Здравствуйте. Пожалуйста, говорите.

Слушатель: У меня такой вопрос. Мне подарили Новый Завет с греческого подлинника. Как он различается с Синодальным переводом и какая у него духовная ценность?

Прот.А.Сорокин: Ну да. Хотя ваш вопрос немножко не по нашей теме, но, тем не менее, я отвечу, конечно.

М.Михайлова: Мы касались переводов все-таки.

Прот.А.Сорокин: Я на 99% уверен, что вы имеете в виду перевод, сделанный епископом Кассианом.

Слушатель: Безобразовым.

Прот.А.Сорокин: Да-да. Обычно его печатают, «Перевод с греческого подлинника». И хотя тот перевод не имеет такой популярности и авторитетности, как Синодальный перевод, тем не менее, им вполне можно пользоваться. Потому что он, во-первых, выполнен православным иерархом и богословом, во-вторых, человеком очень грамотным. Епископ Кассиан был очень крупным в церковной среде филологом-классиком. Его перевод достоин доверия, и можно им вполне пользоваться. Но у него перевод только Нового Завета.

М.Михайлова: Только Новый Завет там, да. Но мы же с Вами говорили о том, что подлинник для нас – это все-таки только исходный текст.

Прот.А.Сорокин: Исходный текст, и что касается Нового Завета, то подлинником является греческий текст. Кстати, вот в чем разница между Ветхим Заветом и Новым Заветом: оригинальный текст Нового Завета – это греческий текст.

М.Михайлова: Ну что же, еще у нас есть звонок. Здравствуйте. Пожалуйста, говорите.

Слушательница: Отец Александр, я, может быть, не по теме задаю вопрос, но давно хочу узнать, так это или нет. Мне сказали светские люди, что храмы строят, и высокий купол, и всегда окошечки там наверху, и нужно подойти к центру, под центр купола, и священнослужители, и прихожане подходят, и туда уходит отрицательная энергия. Но у нас во многих храмах теперь почему-то все там закрыто, и не подойти к центру, где как раз верхний купол. В Лавре Невской, в Казанском соборе не подойти туда. Это так или это просто придумали светские люди, то, что мне сказали? Ответьте, пожалуйста. Спасибо, до свидания, я положу трубку.

Прот.А.Сорокин: Спасибо Вам за вопрос. Скорее всего, верно последнее Ваше предположение: это придумали люди для того, чтобы как-то применить свои разрозненные познания в религиозной области к христианству. На самом деле христианские храмы строились и строятся не для того, чтобы правильно распределять какую-то энергию, плохую или хорошую, а для того, чтобы собираться во имя Христово и молиться. Что касается оформления храмов, в Вашем предположении есть одна правильная догадка: купол очень часто символически изображает собой то самое небо, небосвод, о котором мы рассуждаем, читая Книгу Бытия.

М.Михайлова: Даже очень часто мы видим: звезды, например, изображаются на сводах храма, или облака, или воинство небесное.

Прот.А.Сорокин: Да, это, конечно, не случайно.

М.Михайлова: Поскольку храм подобен мирозданию, то, конечно, свод храма – это купол.

Прот.А.Сорокин: Да, это очевидная символика, и она по-разному обыгрывается.

М.Михайлова: Это действительно очень красиво, потому что получается, что когда Господь строит мир, то мы можем это почувствовать: вот строитель строит небосвод, и это сразу и защита, и крепость, и завершение, между прочим – свод…

Прот.А.Сорокин: Да, в Библии, кстати, нередко встречается сравнение храма с мирозданием. Если я не ошибаюсь, в Книге Иова, может быть, в 37 или 38 главе, там, где описывается красота мира, который создал Бог, мир описан в терминах, которые применяются к храму. И наоборот, конечно: при строительстве храма применяется символика мира как творения Божия.

М.Михайлова: Отец Александр, Вы сказали очень интересно: «научные мифы нашего времени», когда мы говорили о том, что картина мира меняется. Если Вы не против, давайте мы к этому тоже вернемся на секунду, потому что для современных людей, для тех, скажем, кто учится в школе, для моих детей, например, очень актуальна иллюзия, что научная картина мира, которая им преподается, – это уж точно так и есть. Когда я пытаюсь им сказать, что, может быть, это тоже изменится через какие-то десятилетия или века, они смотрят на меня с некоторым недоверием. Как Вы думаете, может ли современная картина мира хоть как-то претендовать на окончательность, или все-таки это тоже некий миф, которому и свое время?

Прот.А.Сорокин: Прежде всего, нужно оговорить, в каком значении мы употребляем само слово «миф».

М.Михайлова: Да, это важно.

Прот.А.Сорокин: Дело в том, что если миф – это для нас синоним лжи и сказки в плохом смысле слова, сказки как лжи опять же, то тогда здесь не о чем вообще говорить. Но я не в этом смысле употребил это слово.

М.Михайлова: И я не в этом. Миф как некий образ.

Прот.А.Сорокин: Шире даже: миф как способ речи, способ высказывания.

М.Михайлова: Язык.

Прот.А.Сорокин: Да. «Мифос» по-гречески – это, собственно, «речь».

М.Михайлова: Да, повествование.

Прот.А.Сорокин: Любая речь в своих исходных формах очень конкретна и, так сказать, мифологична. Вот мы говорим: «Земля притягивает предметы». Это закон физики, и с этим согласится не только человек две тысячи лет назад, хотя он мог и не знать, мог так не говорить, что земля притягивает, а и сегодня наука так говорит, в школе учат, что у земли сила притяжения такая-то. Если мы вдумаемся в слово «притягивает», то мы можем вспомнить, что это слово применяется, когда мы говорим о каких-то одушевленных существах, которые тянут что-то. Один тянет другого за что-то, за крючок, или чем-то, руками. Так и земля, если мы остановимся на этом слове, в нашем сознании может возникнуть такая картинка, как будто земля что-то притягивает. Это же типичное мифологическое выражение.

М.Михайлова: Мифологизация в ходу в современном научном лексиконе. У нас еще есть звонок. Здравствуйте, мы Вас слушаем внимательно.

Слушатель: Отец Александр, накануне престольных праздников, как известно, браковенчание не совершается в храмах. Но известен в христианской истории храм, в котором было 365 приделов. Получается, что в этом храме вообще никогда никого не венчали? Поясните, пожалуйста.

Прот.А.Сорокин: Если рассуждать чисто, математически, что ли, то вы совершенно правы. Но здесь надо сделать оговорку такую: во-первых, каноны о том, что не совершаются венчания накануне престольных праздников, тоже не сразу возникли, хотя под ними есть определенная очень глубокая правда. Она состоит в том, что накануне престольного праздника, когда мыслится, что люди будут участвовать в этом празднике и в главном таинстве Причащения, невозможна свадьба как начало брачной жизни, вот в чем смысл этого канона. Из этого вытекает, что если действительно люди участвовали во всех этих престольных праздниках, что трудно предположить, тогда для них невозможно было и браковенчание накануне, но я не думаю, что эти праздники все имели равный статус.

М.Михайлова: И потом, храм имел какое-то название, то есть у него был один главный какой-то праздник.

Прот.А.Сорокин: Если уж на то пошло, в данном конкретном приделе нельзя было совершать в этот день браковенчание, а в другом можно. Наверное, так. Но это, знаете, немножко похоже на казуистический вопрос.

М.Михайлова: Да, это как загадки такие средневековые: что бывает, чего не бывает… Ну что же, может, мы вернемся к тверди? Как Вы сказали, будем твердить про твердь какие-нибудь слова. Вы начали говорить о различении, разделении, которое является главным действием Божьим в эти первые дни творения.

Прот.А.Сорокин: Да, и продолжая дальше, можно увидеть, что творение продолжается путем этого разделения. Дальше мы увидим, как растения появляются из земли, тоже определенное разделение происходит. Потом разделяются, появляются новые виды: сначала рыбы, птицы, потом животные, – разные виды, все сложнее и сложнее. И вот хаос, если так можно сказать, упорядочивается из первобытного беспорядка и получается космос. «Космос», если Вы знаете, это греческое слово, оно имеет два значения: первое значение – это мир, мироздание… И в русском языке есть слово «космос». А во втором значении космос как красота.

М.Михайлова: Косметика.

Прот.А.Сорокин: Отсюда и «косметика», да. Космос как порядок, целесообразное устройство, где все на своем месте, и все это происходит в результате такого процесса, о котором здесь рассказывается в Книге Бытия, в первой главе.

М.Михайлова: Это очень хорошо: получается, что порядок и красота – это практически одно и то же для греческого сознания.

Прот.А.Сорокин: Да. Кстати говоря, именно сегодня в нашей беседе об этом говорить наиболее уместно в связи со словом «твердь». Именно твердь после света, воды как раз, может быть, является первым творением, что вносит в этот порядок фиксацию.

М.Михайлова: Форму устойчивую.

Прот.А.Сорокин: Форму, да. В Библии уделяется очень много внимания этой оформленности, ограниченности в отношении разных стихий. Вот в Книге Притчей в 8 главе описывается творение мира, и там говорится о Премудрости Божией, которая положила морю предел. Море – тоже к вопросу о воде – это стихия, одна из стихий, перед которой человек бессилен: если оно вышло за пределы, то все смывает на своем пути, и положить морю предел – это власть Всемогущего Творца. Это такая определенность, когда все на своем месте, и твердь выполняет вот эту функцию распределения вод наверху и внизу.

М.Михайлова: Это мне кажется важным и с точки зрения внутреннего строения человека. Мы проводили параллель между храмом и миром, но еще древние греки говорили про то, что есть микрокосмос и макрокосмос, то, что происходит в природе большой, как-то важно и для природы маленькой, человеческой. Может быть, Вы с этим не согласитесь, но мне кажется, что один из самых опасных пороков, искушений современности – это как раз неразличение, отказ различать, когда люди говорят, что и это хорошо, и то неплохо, и в церковь хорошо, но и магия бывает, и экстрасенсы, и энергия течет туда-сюда. У нас внутри нет этой потребности проводить твердую границу, какое-то утверждение понятий совершать, и мне кажется, что это самое опасное для христианства сегодня, потому что в открытую-то никто и не против. Все уже давно сказали: «Да, пожалуйста». Но нет твердости выбора, определенности. Как Вы думаете?

Прот.А.Сорокин: Да. Я совершенно с вами согласен на самом деле. Я бы только здесь обратил внимание вот на такую тонкость. Тот мир, о котором повествуется в первой главе Бытия и который вычленяется из безликого множества, вычленяется в конкретные вещи, которые нужно различать, как Вы говорите. Но мы должны понимать, что этот мир описан в его первозданной красоте, благости, или, как мы говорим языком богословия, до грехопадения. Здесь есть и свет, и тьма, и небо, и земля, и так далее. А вот после грехопадения (в третьей главе мы читаем этот рассказ знаменитый), после грехопадения это разделение вещей будет тесно связано с разделением добра и зла, с тем, о чем Вы говорите: различать вещи плохие и хорошие, приемлемые и неприемлемые. Изначально разделение Богом задумано как качество мира, и в этом разделении все присутствует как Его творение, и свет, и тьма. После грехопадения в том мире, в котором мы сейчас живем, это разделение является носителем разделения добра и зла. Вот почему, съев плоды древа познания добра и зла, человек воспринял мир не просто как совокупность разных вещей прекрасных и добрых, а как совокупность вещей, которые друг другу противоречат, борются друг с другом, уничтожают друг друга. Хищное начало появляется, и разделение, скажем, света и тьмы в нашем сознании сейчас воспринимается как противопоставление добра и зла.

М.Михайлова: Я как раз хотела об этом сказать.

Прот.А.Сорокин: Меняется качество разделения.

М.Михайлова: Та тьма, о которой речь идет в начале, в первой главе Книги Бытия, ни в коем случае не может быть нами однозначно негативно оцениваема, потому что в первозданном мире вообще нет ничего плохого.

Прот.А.Сорокин: «И увидел Бог, что это хорошо». И в конце сказано: «И увидел Бог, что все, что он создал, хорошо весьма».

М.Михайлова: Речь не идет о какой-то, скажем, нравственной поляризации или этической оценке. Вот светлое и темное. Получается, что темное может быть Божьим. При том, что сам Бог – это свет.

Прот.А.Сорокин: Конечно. Более того: темное не только может быть Божиим, но в Ветхом Завете мы встречаем: там, где речь идет о Боге, Его величии и могуществе, применяется понятие мрака.

М.Михайлова: Как Моисей вступил в этот мрак.

Прот.А.Сорокин: То есть все наоборот: мрак как непознаваемая такая бездна Божьего величия.

М.Михайлова: Это запредельный свет, такой свет, что он уже становится…

Прот.А.Сорокин: Это мы начинаем о чем-то другом, мне кажется, говорить. А сейчас мы говорим о том, что изначально Богом создано все, но потом в этом появился некий порок, грех, который заставил на это все смотреть совершенно другими глазами и видеть вражду, взаимоуничтожение. Получается, что приход Христа в мир – это приход, о котором Он говорит: «Я пришел принести не мир, но меч», разделить, и здесь уже разделение, я бы сказал, кровавое: нужно отделить то, что приемлемо, нравственно и добро и может быть с Богом, а то, что к Богу не имеет отношения, Христос отсекает.

М.Михайлова: Почти хирургически: все нежизнеспособное, все, что смерть, должно уничтожиться.

Прот.А.Сорокин: Об этом, скажем, у Клайва Льюиса знаменитая повесть «Расторжение брака», собственно говоря, о том, что не может быть компромисса между тем, что является добром и злом.

М.Михайлова: У нас есть еще звонок. Здравствуйте. Пожалуйста, говорите.

Слушательница: Здравствуйте, отец Александр и Марина. Я небольшую реплику хотела сказать. Дело в том, что вы говорили о Божественном мраке, о том, что Божественный мрак – это такое количество света Божественного, что оно становится мраком. Но ведь это не так. У Святых Отцов Божественный мрак – это то, что, как говорит отец Александр, отделяет Божественный свет, это преддверие Божественного света. То, где нет уже ничего земного, но где нет еще света – вот это Божественный мрак, это преддверие света. Простите, пожалуйста.

Прот.А.Сорокин: Да, спасибо за такую точную подсказку, уточнение, спасибо.

М.Михайлова: Да, это, действительно, состояние, предшествующее богообщению в этом смысле.

Прот.А.Сорокин: Очистительное преддверие.

М.Михайлова: В мистике говорится: увидеть Бога можно не прежде, чем освободишься от всех предрасположений, ложных идей, тогда, когда ум абсолютно чист, пуст, в этом смысле темен. Да, действительно, я неточно выразилась. Ну что же, к чему еще мы бы хотели вернуться: слово «твердь», несущее значение утверждения, твердости, и эта очень важная идея различения, о которой Вы говорили, связаны друг с другом. Получается, что разделение, структурирование, определение мира, установление пределов, границ – это и есть тот самый свод законов, о котором Вы говорили, второе небо над нами.

Прот.А.Сорокин: Да, безусловно, здесь мы можем повторить еще раз, что за словом «твердь» мы можем узнать те незыблемые или воспринимаемые нами как незыблемые законы, по которым действует мироздание, вся природа, и человек как существо, как биологический организм. Кстати, я на что хотел обратить внимание: мы говорим «законы» –законы физики, или химии, или математики, они действуют непреложно, а человек постепенно их открывает, пополняет учебники свои. Но интересно, что у нас ведь есть еще понятие нравственного закона. Тот закон, который в Библии изложен в виде заповедей, действует и в каждом человеке, в том или ином, конечно, виде, в той или иной мере, как совесть. И что интересно: если мы посчитаем, сколько раз в первой главе Бог сказал (вот Он сказал «Да будет свет», вот Он сказал это, это, то), таких «сказал» или «благословил», если включать, там будет ровно десять.

М.Михайлова: Как десять заповедей Моисея.

Прот.А.Сорокин: На этом уровне составители текста Бытия сумели выразить эту идею: Бог сказал – и получилось мироздание во всей незыблемости и непреложности его законов, и тот закон, который Он дает своему народу в виде заповедей – это тоже закон, который должен действовать, как часы, непреложно.

М.Михайлова: Ну что же, к сожалению, наше время подошло к концу. Большое Вам спасибо, отец Александр, за очень интересную беседу.

Прот.А.Сорокин: Спасибо вам.

М.Михайлова: Спасибо всем, кто нам звонил сегодня. Всего доброго.

Прот.А.Сорокин: Всего доброго, до свидания, спасибо.

И вот уже не во мгле я

Аллеи без всех завес

Всей этой дали довлея

Все ближе и тяжелее

Запретная твердь небес.

Райнер Мария Рильке

В первой главе книги Генезис неоднократно упоминается «твердь небесная»: «И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом61.

Известный зубоскал и борец с религией, французский журналист Лео Таксиль комментирует этот фрагмент следующим образом: «Эта история с водой «над» твердью и «под» твердью отражает грубые заблуждения первобытных народов. Согласно давним представлениям, небеса – это нечто массивное, твердое, откуда и самое название «твердь». Существовало убеждение, что по ту сторону этой тверди имеется громадный водоем, которому небо служит днищем»62.

Не мешает напомнить, что неверным пониманием того, о чем на самом деле говорит Библия, отличались не только первобытные народы, но и ученые XIX и даже ХХ веков с блестящим академическим образованием, которые, к примеру, буквально понимали термин «день» в книге Генезис или никак не могли отказаться от идеи стационарной Вселенной.

Как бы ни насмешничали атеисты, «небесные воды» действительно существуют. Это атмосферная влага, играющая очень важную роль в жизни Земли.

Что подразумевает Библия под «твердью небесной», которая отделяет «верхние» воды от «нижних»? Неужели в ее картине мира имеет место нечто вроде таза, висящего над Землей, как нас уверяют атеисты? Такое толкование им весьма импонирует, ведь оно позволяет с саркастической усмешкой говорить: да ведь никакой «тверди» в небе не существует!

Так ее и правда не существует, – в нынешнем понимании слова «твердь», – разве что в воображении атеистов. В оригинальном древнееврейском тексте, в том месте, которое русский переводчик перевел как «твердь», стоит слово «ракия» (ударение на «и»)63, что в переводе означает «пространство», «небо», «небосвод». Например, словосочетание «а-ракия а-швийи» означает «седьмое небо».

Слово «ракия» происходит от глагола «рака» – «растягивать», «простирать», «расстилать». К тому же корню восходит слово «рэка», означающее «фон (то, что лежит в основе)», «пространство». У слова «ракия» есть синоним: «шамаим» – «небеса», «небо». В тексте Пятикнижия часто используется сочетание этих слов: «ракия шамаим» – «небесный свод», «пространство, занятое небесами». Иными словами, «твердь небесная» – это пространство над земной поверхностью или верхняя граница этого пространства.

Этот вывод подтверждают и индийские Веды, в которых тоже говорится о небесной и земной водах, при этом никакая «твердь» не упоминается: «Он создал эти миры, воду, свет, смертное и воды. Эта вода поднялась над небом, и небо – ее опора. Этот свет – воздушное пространство. Смертное – земля, то, что ниже земли, – воды»64.

Как видим, здесь речь идет о небе или «воздушном пространстве», которое служит опорой «небесной» воде.

Под «твердью» в книге Генезис подразумевается та вполне ощутимая граница в атмосфере Земли, на которой происходит фазовый переход (конденсация) водных паров из парообразного состояния в состояние водной взвеси, составляющей материю облаков. Лео Таксиль не мог этого знать, потому что в его времена братья Райт еще не изобрели аэроплан. Сегодня же эту «твердь» можно воочию наблюдать из иллюминатора самолета в виде сверкающего на солнце облачного фронта, похожего на окутывающую землю войлочную кошму, которая представляется настолько плотной, что кажется, по ней можно ходить. Так что ничего смешного тут нет, «небесная твердь» – вполне реальное физическое явление.

В более точном современном переводе с древнееврейского история «разделения вод» звучит следующим образом: «В начале сотворения Всесильным неба и земли… сказал Всесильный: «Да будет пространство (ракия) посреди воды и отделяет оно воду от воды.» И создал Всесильный пространство (ракия), и разделил между водою, которая под пространством (ракия), и между водою, которая над пространством (ракия) … И сказал Всесильный: «Да будут светила в пространстве неба (ракия шамаим) … «и птицы да летают над землёю по пространству небесному (ракия шамаим)»65.

Раз уж речь зашла об атмосфере, следует упомянуть еще об одном фрагменте Библии. Пророк Иов в своей книге говорит о Боге: «Он ветру (т.е. воздуху) полагал вес и располагал воду по мере», «назначал устав дождю и путь для молнии громоносной»66. Материалисты прошлых веков, чьим кредо было «чего не вижу – того не существует», были убеждены, что раз воздух невидим, значит его нет, это просто пустота, а пустота веса не имеет. Это «авторитетное» мнение вошло в учебники. «Факт» невесомости воздуха был признан и подтвержден даже такими светилами науки, как Галилей и Коперник! С «высоты» своих научных «познаний» ученые мужи тех времен потешались над наивным Иовом, утверждавшим, что Бог «положил воздуху вес». «Какой у воздуха вес? – иронизировали академики, крутя пальцем у виска. – Ведь всем известно, что воздух веса не имеет!» Возможно, эти насмешки продолжались бы и сегодня, если бы «познания» (а точнее – необоснованная вера) тогдашних ученых не натолкнулись на правду жизни.

Дело было так. При сооружении фонтанов во Флоренции обнаружилось, что забираемая насосами вода никак не желает подниматься выше 34 футов, хотя согласно научным представлениям того времени нагнетание воды поршнем насоса объяснялось тем, что «natura abhorret vacuum» – «природа боится пустоты». Недоумевающие строители обратились за помощью к самому Галилею, который то ли в шутку, то ли всерьез ответил: «вероятно, природа… перестает бояться пустоты на высоте более 34 футов»67. И только молодой ученый по фамилии Торричелли68, воссоздав в лаборатории модель строящегося фонтана, догадался, что высота поднятия жидкости за поршнем насоса напрямую зависит от плотности жидкости: чем плотнее жидкость, тем ниже высота, на которую ее может поднять поршень. При этом между поршнем и жидкостью образуется настоящая пустота (позже её назовут «торричеллиевой пустотой»). А не выливается жидкость обратно в сосуд потому, что атмосферный воздух давит на поверхность жидкости в сосуде. Это означает, что воздух все-таки имеет вес! Это утверждение казалось современникам Торричелли настолько невероятным, что не сразу было принято учёным сообществом (сейчас-то это знают даже школьники).

Так в очередной раз Откровение посрамило несовершенство человеческих знаний. Ветхозаветный пророк оказался прав, а насмехавшиеся над ним ученые мужи со всей своей наукой в очередной раз попали впросак.

Как видим, те «несоответствия» Библии, которые в прежние времена служили причиной насмешек над священным текстом, – таинственный свет первого дня, «твердь» небесная, вес воздуха, – оказались вполне реальными физическими явлениями, подтвержденными наукой. Были подтверждены наукой и другие утверждения древнего текста, в том числе о том, что Бог «располагал воду по мере, назначая устав дождю»: это формула всем известного в настоящее время явления – круговорота воды в природе. Это явление описано в первой главе книги Генезис, где прямо говорится о водах, которые «внизу на земле» и водах, которые «в небе».

Благодаря этому явлению «дождь и снег нисходит с неба и туда не возвращается»69, но при этом «к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь»70.

«Мы заставили сходить с небес воды в изобилии, чтобы произрастить ею хлеб и растения и сады, засаженные деревьями»71 – говорит Коран. – «Аллах… посылает с неба воду; при помощи ее произращивают плоды, которыми вы питаетесь»72.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на Litres.ru