Учреждение патриаршества в России год

Присвоение русской церкви статуса патриархии, совершенное Вселенским патриархом Иеремией II в 1589 г. и подтвержденное Константинопольскими соборами 1590 г. и 1593 г.

Предпосылки

Учреждение патриархии произошло во время царствования Федора Иоанновича (1584-1598). Однако фактическим правителем Русского государства тогда являлся боярин Борис Годунов, женатый на сестре царя. Годунов был неоднозначной исторической фигурой, однако он был государственником, стремившимся к укреплению международных позиций своей страны. Совершение такого значимого предприятия, как учреждение патриаршества, сильно повышало престиж и власть русской церкви в православном мире и ощутимо укрепляло положение России на международной арене.

Существовала и идеологическая база для подобного перехода. Религиозно-политические учение о Москве как Третьем Риме, оформившееся в начале XVI в., оставляло за Россией историческую роль хранительницы истинного православия. Согласно данной идее, Москва переняла эстафету в этом призвании у самого Рима и второго Рима – Константинополя, который был завоеван турками-османами в XV в. Москва тем самым становилась Римом третьим и последним, так как четвертому не бывать.

Ход событий

Первым патриархом, посетившим Москву и вступившим в переговоры о присвоении митрополии нового статуса, стал патриарх Антиохийский Иоаким V. Это произошло в 1586 г. Сам он принимать каких-либо решений не мог, однако обещал обсудить это с другими главами восточных церквей, в первую очередь – с патриархом Константинопольским Иеремией II.

Последний прибыл в Москву летом 1588 г. Правительство Годунова оказывало на иерарха большое давление, тот фактически оказался под домашним арестом. Длительные и непростые переговоры в итоге привели к тому, что в 1589 г. Иеремия единолично возвел в патриаршество митрополита Московского Иова, ставшего первым патриархом Московским (1589-1605).

Подобное решение Иеремии вызвало возражение среди некоторых восточных иерархов, одним из которых был патриарх Александрийский Мелетий Пегас. Однако на соборах 1590 г. и 1593 г. в Константинополе высшими чинами православной церкви были подписаны соответствующие грамоты. Согласно им, новый патриарх занял пятое место в диптихе – после патриарха Иерусалимского, хотя Москва видела для себя третье место – сразу после Вселенского (Константинопольского) и Александрийского патриархов (собственно, это и стало причиной проведения повторного собора 1593 г.).

Помимо главной перемены, в иерархии русской церкви произошли и другие сопутствующие ей изменения. Так, архиепископы Новгородский, Казанский, Ростовский и Крутицкий стали митрополитами, были созданы шесть архиепископий.

Значение

Учреждение патриаршества имело по-настоящему большое значение, как для самой русской церкви, так и для страны в целом. Повысился международный престиж и авторитет Московского царства. Русская православная церковь встала на один уровень с древними патриархами, усилив свой статус в христианском мире. Кроме того, патриаршее достоинство укрепляло положение церкви внутри страны, что вело ее к попыткам обрести независимость от светской власти и даже превысить ее. Особенно ярко это выразилось на примере патриархов Филарета Романова (1619-1633) и Никона (1652-1658).

Как и почему у нас возникло патриаршество?

Сергей Перевезенцев: Патриаршество на Руси официально возникло в конце XVI века. Но еще в середине XV века произошла известная Флорентийская уния, на которой Константинопольский патриарх признал главенство Римского Папы и согласился исповедовать в Православной церкви католические догматы. Большинство православного мира (в том числе и в самом Константинополе) восприняло весть об унии крайне критически. И на Руси в том числе. Митрополита-грека, приехавшего в Москву с Флорентийского собора и объявившего эту весть, вскоре просто выгнали из страны. А когда в 1453 году турки-османы взяли Константинополь и Византийская империя погибла, на Руси это восприняли как Божье наказание за предательство веры. С конца XV века стало заметным стремление русских богословов, политиков и мыслителей утвердить идею о том, что в мире осталась только одна-единственная независимая православная держава — Русь, Россия. С этим нарастающим ощущением единственности соглашались и все восточные христиане, уповавшие на то, что Россия их освободит от турецкого владычества. В итоге в середине XV века утверждается автокефалия (независимое самоуправление) русской митрополии, а через 150 лет — и патриаршество, пятое вслед за четырьмя предшествующими. Константинопольский, Антиохийский, Александрийский и Иерусалимский патриархи существовали с древности, где-то с IV века. На Руси они все именовались Вселенскими и почитались главными в решении богословских вопросов. Но до середины XVII века к греческой церкви сохранялось критическое отношение, считалось, что греки предали веру. Только церковная реформа патриарха Никона и царя Алексея Михайловича в середине XVII столетия перенесла на Русь правила греческой церкви, но она же привела и к расколу, очень многие не приняли новшеств и стали «старообрядцами».

Сколько патриархов сегодня в мире, какова их иерархия и значимость?

Сергей Перевезенцев: Сегодня официально признается существование 15 поместных православных церквей. Во главе их не обязательно стоят патриархи, может стоять (как, например, в Элладской церкви) и архиепископ. В православной традиции нет правила единого главы всей церкви. Главы каждой из поместных церквей равны между собой и самостоятельны в принятии решений на подчиненных им церковных территориях. Вмешательство других церквей порождает политические конфликты. Такой конфликт как раз сейчас существует между Антиохийским и Иерусалимским патриархатами из-за православных приходов в Катаре.

Из него в том числе выросла невозможность собрать по-настоящему Всеправославный собор на Крите?

Сергей Перевезенцев: Да, это одна из причин отказа Антиохийской церкви от участия в Соборе на Крите. Конфликт по поводу некоторых канонических территорий существует и между Сербской и Румынской церквями. В 90-е годы был конфликт между Константинопольским патриархом и Русской православной церковью, когда часть эстонских приходов ушла под власть Константинополя. Хотя тот с канонической точки зрения не имел права брать под себя эти приходы. Но и эти конфликты подчеркивают важную вещь: в Православной церкви нет единого главы, которому все обязаны подчиняться. Это — с древности — традиция Римского Папы, и во многом именно она послужила разделению церквей в XI веке. Константинопольский патриарх отнюдь не является «главным» в Православной церкви, лишь «старшим по чести» — признается некое его старшинство, но не юридическое, а моральное.

Название патриарших титулов менялось?

Сергей Перевезенцев: Конечно. Патриарх он тоже епископ, а в епископский титул обычно включаются названия тех территорий, на которые распространялась власть той или иной церкви. После присоединения Малой и Белой Руси во второй половине XVII века Московский патриарх стал носить титул Патриарха Белой и Малой Руси. В XIX веке уже не было понятия Русь, говорили: Россия.

Но сегодня мы говорим «…всея Руси», однако слово «Русь» теперь стало обозначать весь мир, который духовно и культурно связан с нашей церковью?

Сергей Перевезенцев: Да, за этим стоит идея Русского мира. Не политического, не обозначенного государственными границами, не связанного ни с какой экспансией, но мира духовного. Под словом «Русь» подразумевается духовная связь людей, живущих в разных концах Земли, но исповедующих православие и признающих ценности русского мира как главные для себя.

Чем вы объясните почти двухвековой пропуск в истории патриаршества? Насколько было важно его возрождение в начале XX века?

Сергей Перевезенцев: В этот период русской истории Церковь оказалась подчиненной государству. Этот процесс начался задолго до правления государя Петра Первого. Еще во времена его отца, Алексея Михайловича, предпринимались попытки подчинить Церковь государству и в экономическом, и в политическом, и в судебном смысле, но окончательно эта тенденция возобладала в XVIII и XIX столетиях. Результаты были противоречивыми. С одной стороны, Церковь получала прямую государственную поддержку, например, в своей миссионерской деятельности на Востоке. Именно в XVIII и XIX веках прославились великие православные миссионеры — Иннокентий Иркутский, Иннокентий Московский, просвещавшие Сибирь и Аляску. Но, с другой стороны, на Церковь — в народном мнении- возлагались все государственные грехи. И это имело серьезное отрицательное значение. Недаром в конце XIX — в начале XX века и в русских интеллектуальных, и в священнических кругах возникает движение за восстановление патриаршества. Еще перед Первой мировой войной планировался Собор, на котором должен был быть решен этот вопрос. И государь Николай II это дело поддерживал. Война не дала его провести. И сегодня, мне кажется, Церковь должна быть самостоятельной организацией.

Что собой представляли патриархи как личности. Среди них есть святые. Наверное, есть и неудачники?

Сергей Перевезенцев: Быть патриархом — тяжелое дело. Он ведь несет духовную, нравственную, физическую, юридическую ответственность за всю Церковь. Не говоря уж о том, что человек, находящийся на этом высочайшем посту, должен быть идеалом нравственной чистоты. Потому что именно через него чаще всего воспринимается и сама церковь.

Надо сказать, что большинство глав Русской церкви, начиная с XI века (со времен первых митрополитов), были людьми очень высокой культуры, глубокими знатоками и последователями христианского вероучения. Трудно назвать кого-то, откровенно сделавшего что-то плохое. Правда, один епископ в начале XVII века, при Лжедмитрии I, согласился занять патриарший престол после того, как с него силой свели первого русского патриарха Иова и отправили доживать в монастырь. Но он потом сбежал из Москвы и сейчас не вспоминается среди патриархов.

Какое место занимает Патриарх Московский и всея Руси среди других патриархов?

Сергей Перевезенцев: Номинально — пятое. На первом месте стоят первые четыре. Но фактически Русская православная церковь сейчас самая многочисленная по числу воцерковленных людей. Ее приходы находятся по всему миру. Поэтому фактически Русская православная церковь сейчас занимает положение, равное Константинополю. И по авторитету она одна из самых влиятельных. Не случайно на довольно часто проходившие в последние годы встречи Константинопольского патриарха с Папой Римским никто не обращал внимания, а встреча Святейшего патриарха Кирилла с ним вызвала огромный ажиотаж.

История

Краткая история русского патриаршества

Патриаршество в Москве было учреждено в 1589 году. Первым патриархом был Иов. В 1721 году оно было упразднено. Последовал так называемый синодальный период в истории Русской православной церкви, когда ею управлял Священный синод. В 1917 году на Всероссийском поместном соборе патриаршество было восстановлено. Патриархом стал митрополит Московский Тихон (Беллавин).

Как менялось название патриаршего титула

Первый патриарх Иов именовался «святейшим Патриархом царствующаго града Москвы и Великаго Росийскаго царствия» и «Патриархом царствующаго града Москвы и всеа Русии».

«Всеа Руссии и всех северных стран Патриарх» — так обычно звучал титул до петровских времен. «Божиею милостию великий господин и государь, архиепископ царствующаго града Москвы и всеа великия и малыя и белыя Росии и всеа северныя страны и помориа и многих государств Патриарх» — так писал свой титул патриарх Никон. На гробнице патриарха Адриана его титул написан так: Архиепископ Московский и всея России и всех северных стран Патриарх.

Патриарх Тихон носил титул «Московский и всея России». Современная форма «Святейший Патриарх Московский и всея Руси» была выбрана патриархом Сергием (Страгородским) в 1943 году, но она использовалась и в древности.

Кстати

Кандидат в патриархи должен быть по Уставу церкви архиереем РПЦ не моложе 40 лет, иметь высшее богословское образование и достаточный опыт церковного управления епархией. Сан патриарха является пожизненным.

Учреждение патриаршества

Строительство земного царства имело своим основанием у Бориса Годунова заботу о строительстве царства небесного. В первую очередь это касалось украшения родового для Годуновых Ипатьевского монастыря, высокопарно называемого ими Лаврой (обычно лаврами именуются самые известные монастыри, находящиеся под прямым управлением главы церкви). На одном из монастырских зданий сохранилась древняя закладная доска с надписью: «Лета 7094 (1586) повелением благоверного и боголюбиваго и великаго государя царя великаго князя Федора Ивановича всея Руси самодержца, и его благочестивыя и христолюбивыя царицы великиа княгини Ирины, в третие лето государства его начаты бысть делати сии святые врата и оградки… около сея превеликиа Лавры святыя пребезначальныа Троица Ипацкого монастыра тщанием и верою боярина Димитриа Ивановича Годунова да боярина конюшево Бориса Федоровича Годунова на память от рода в род и по душах своих и по своих родителех в вечной поминок». Такие внутренние, глубоко личные мотивы действий Годуновых редко учитываются. Между тем монастырское строительство было началом всех мирских дел. В роду Годуновых продолжали молиться о «царском чадородии», соименные царской семье храмы появились в Пафнутьев-Боровском монастыре. «Тщание и вера» Годуновых простирались и дальше, к этому времени относится создание знаменитых украшенных книг (например, так называемой Годуновской псалтыри — вклада в Ипатьевский монастырь), строительство каменных храмов в вотчинах Бориса Годунова. Автор «Пискаревского летописца» с уважением перечислял эти постройки в селе Хорошеве, Вяземах и на Борисове городище в Верейском уезде.

Учреждение патриаршества в России тоже отнюдь не случайно пришлось на конец 1580-х годов, когда вполне обозначилась ведущая роль Бориса Годунова как ближайшего советника царя Федора Ивановича. О русском патриаршестве думали давно, но приступить к делу со всей решительностью и свойственным ему умением смог именно Годунов. Новый правитель царства прежде остальных понял те выгоды, которые сулил приезд за милостыней одного из восточных патриархов — Иоакима Антиохийского. Само по себе появление на границах Московского царства православных греков, ехавших за вспомоществованием в Москву, было рутинным событием. Но в 1586 году в Москву приехал один из вселенских патриархов. В своей грамоте царю «Иоанну Федору» антиохийский патриарх Иоаким писал, что решение о поездке возникло у него в Царьграде, когда он встретился с вселенским и александрийским патриархами: «…изволением от братии и единослужителей во Христе патриархов устремихъся ити во страну отечествия твоея царьския державы со великим желанием яко богомолец твоего благочестия видети и здравие ти посетити». Эта ссылка на соборное решение патриархов придавала еще больше веса приезду антиохийского патриарха Иоакима и его небольшой свиты из четырнадцати человек.

Поездку патриарха Иоакима в Москву попытались использовать в сложном дипломатическом торге между политиками Речи Посполитой и московской Думой, обсуждавшими возможность заключения нового мира. Путешествие антиохийского патриарха через «Литовскую землю» было удобным поводом для трансляции тех идей, которые напрямую не смог изложить посол Речи Посполитой Михаил Гарабурда московским боярам и митрополиту Дионисию. К свите антиохийского патриарха присоединился гонец, везший грамоту «о патреархове походе» к московскому митрополиту. Однако в ее текст вошло «непригожее дело о посылке митрополичей и боярской к цесареву брату, будто слух их дошел, что ищут себе приязни с чюжими и з далекими народы, а мимо их короля». По-иному можно взглянуть и на внутриполитический фон приема патриарха Иоакима, приехавшего в Москву 17 июня 1586 года.

Патриарх Иоаким был удостоен высокого царского приема в «золотой подписной палате». Он вручил царю Федору Ивановичу грамоту и дары — частицы мощей святых. В грамоте речь шла о далеких делах антиохийской патриархии, где сместили прежнего патриарха Михаила, запросившего большей власти у константинопольского патриархата. Так в Москве «из первых рук» узнали о сложностях константинопольской кафедры, занятой в тот момент патриархом Феолиптом, который, по характеристике историка церкви А. В. Карташева, «был человек недостойный, матерьялист и интриган». Для покрытия убытков антиохийского патриархата от случившейся «смуты» и просили «помощи» у царского двора. Во время последовавшего затем торжественного богослужения в Успенском соборе возникла проблемы церковного этикета, намеренно нарушенного русским митрополитом Дионисием. Он первым благословил патриарха. Все произошло быстро и неожиданно, и единственное, на что решился патриарх Иоаким, так это «поговорить слехка» о том, что «пригоже было митрополиту от него благословенье принята наперед». Однако дело было сделано, и, несмотря на публично высказанное недовольство, просителю милостыни было показано его настоящее место. Тем сложнее было потом заводить какие-либо переговоры о русском патриаршестве. Так гордый митрополит Дионисий, сам не зная того, вмешался в дальние расчеты Бориса Годунова. Стало очевидно, что сперва надо поискать другого, более склонного к соблюдению церковного этикета и более покладистого претендента на московский патриарший престол. Больше встреч патриарха Иоакима с предстоятелем русской церкви не было.

Идея русского патриаршества не была еще предметом официальных переговоров с антиохийским патриархом Иоакимом. В «греческом статейном списке» 1586 года нет ни одного намека на обсуждение других тем, кроме помощи восточной церкви. Хотя, скорее всего, пожелания русского правительства были сформулированы и озвучены уже тогда. Об этом говорится в рукописи, сохранившейся в синодальной книгохранительнице (возможно, что она восходит к патриаршему архиву). В ней описывается порядок переговоров Бориса Годунова с патриархом Иоакимом «о патриаршестве московском всего росийскаго царствия». Царь Федор Иванович поручил «шурину своему» и советнику просить благословения вселенских патриархов на устройство в Московском государстве патриарха. Именно Борис Годунов, упомянутый по такому поводу с дипломатическим чином «ближнего великого боярина и конюшего и наместника Казаньского и Астороханского», и провел все переговоры. Патриарху Иоакиму было передано решение царя Федора Ивановича и его царицы Ирины, обсудивших с Боярской думой («и с бояры поговорили») возможность устроения «в государьстве нашем Московьском росийскаго государствия патриарха». Патриарха Иоакима просили известить об этом желании московского царя «цареградского» патриарха, чтобы далее глава восточной церкви «посоветовал о таком великом деле с вами со всеми патриархи… и со всем освященным собором». Патриарх Иоаким отвечал осторожно, что «такому великому достоянию в его Московьском государьстве Росийскаго царьствия пригоже быть». Однако ни в коем случае не брал на себя решение: «то дело великое, всего священного собора».

На отпуске антиохийского патриарха, по официальному статейному списку его посольства, наградили «милостиней», за которой тот и приехал. Одновременно щедрые дары были отправлены константинопольскому и александрийскому патриархам (возможно, в видах дальнейших переговоров о русском патриаршестве). Церковные власти просили молиться за умершего царя Ивана Грозного и погибшего царского брата царевича Ивана Ивановича, а также за всю царскую семью. В грамоты антиохийскому и александрийскому патриархам вписали еще дополнительную просьбу — молитву о чадородии царицы Ирины. Московские политики свой ход сделали, теперь они ждали ответа на свои инициативы. Однако вместо этого, услышав о царской щедрости, в Москву стали тянуться разные просители, преимущественно с Балкан. Им тоже не было отказа, но, принимая сербских архиереев и священников, хотели, прежде всего, услышать ответ константинопольского патриарха. Наконец, в июне 1587 года, спустя целый год после приема патриарха Иоакима, в Москву приехал «греченин» Николай. В расспросе в Посольском приказе он ссылался на устное поручение ему от константинопольского и антиохийского патриархов, которые якобы послали к иерусалимскому и александрийскому патриархам, чтобы учредить собор: «и о том деле соборовать хотят, что государь приказывал, и с собору хотят послати патреарха Ерусалимского и с ним о том наказать, как соборовать и патреарха учинить». Так и осталось неясно, говорил ли «греченин» Николай то, что от него хотели услышать, или же выдумывал на ходу, заботясь больше о получении из Москвы денег. Во всяком случае, прошел еще почти год, прежде чем стало известно, что в Москву едет сам константинопольский патриарх — но не Феолипт, которому была передана просьба об учреждении патриаршества, а вернувший себе вселенский престол его предшественник патриарх Иеремия.

Появление вселенского патриарха на смоленском рубеже в июне 1588 года стало полной неожиданностью для смоленских воевод (им даже выговорили, чтобы они вперед «так просто» не делали и не допускали безвестного приезда посланников или подданных других стран). В своей грамоте царю Федору Ивановичу патриарх Иеремия много говорил об отце нынешнего царя — Иване Грозном, к которому ему так и не удалось приехать, хотя он и хотел. Ныне же, как только он получил возможность, сразу отправился в путь из Константинополя в Московскую землю. Причина приезда была все та же: во время правления Феолипта казна константинопольского патриарха исчезла, а соборный храм был превращен в мечеть. Турецкий султан, сначала изгнавший Иеремию с патриаршества, а потом вернувший на престол, разрешил ему собирать милостыню в христианских странах. Москва оставалась единственным местом, где патриарху могли помочь возродить константинопольскую кафедру в прежнем блеске и силе.

Явление нового старого патриарха чрезвычайно озадачило московских дипломатов, тайно пытавшихся разузнать, что стало с его предшественником. Оставалось неясным, везет ли с собой патриарх Иеремия соборные постановления, о подготовке которых говорил ранее «греченин» Николай. Приставу Семейке Пушечникову было велено тайно расспросить, «каким обычаем патриарх ко государю поехал, и ныне патриарх патриаршество держит ли и нет ли ково иного на ево место и о прочей его нужи, что он едет о милостине просити мил остины, есть ли какой с ним ото всех патриархов с соборного приговору ко государю приказ». Оказалось, что два года в Москве напрасно тешили себя иллюзией продвижения вопроса о русском патриаршестве. Предстояло начинать все заново. Но, несмотря на это, царь Федор Иванович и его советники решили не упускать своего шанса.

Приезд константинопольского патриарха Иеремии в сопровождении митрополита Иерофея Монемвасийского и архиепископа Арсения Элассонского все же стал великим событием в истории русской церкви. Не приходится сомневаться, что именно Борису Годунову удалось решить главную задачу и убедить константинопольского патриарха и приехавших с ним архиереев учредить новую патриархию в России. В ход был пущен весь арсенал способов достижения цели: за полгода, проведенные в Москве, константинопольский патриарх и его свита испытали многое. Сначала их удивила пышная встреча в Смоленске, куда они попали на большой «двунадесятый» церковный праздник — день Петра и Павла 29 июня 1598 года. Затем их с честью встретили в Москве, разместив на подворье рязанского архиепископа. Был устроен пышный царский прием; занявший русскую кафедру митрополит Иов, не в пример своему предшественнику, соблюдал иерархию и смиренно первым подходил под благословение константинопольского патриарха. При этом, обнадеженные в успехе своей миссии, члены посольства иногда чувствовали себя арестантами, не понимая причин своего стесненного положения. Такова была обычная практика Посольского приказа, пресекавшего любые контакты и попытки получения информации о том, что делается в Московском государстве. Но у московских дипломатов были и другие виды, они усиленно наблюдали за окружением патриарха Иеремии. Монемвасийский митрополит Иерофей пытался удержать его от создания патриаршей кафедры в Москве (впрочем, безуспешно), предвидя будущие соборные затруднения в Константинополе.

Самому константинопольскому патриарху демонстрировали все знаки почета и уважения, особенно зорко следя за соблюдением норм церковного этикета. Правда, настоящую цену московских церемоний патриарх Иеремия узнал тогда, когда, убеждаемый со всех сторон учредить патриаршество, решил остаться в Московском царстве и править здесь. Так было бы проще, но не этого хотели в Москве. Жизнь в Московском царстве, безусловно, облегчила бы участь главы восточной церкви, жаловавшегося на притеснения басурман. Однако царь Федор Иванович не хотел портить отношений со своим «братом» — турецким султаном Мурадом. Постоянное присутствие константинопольского патриарха в Москве могли расценить в Османской империи как вызов и чуть ли не оживление старых претензий русских князей на Царьград. Патриарху Иеремии предложили, если он действительно хочет остаться, ехать во Владимир. Всё это дипломатично обосновывалось тем, что именно во Владимире находилась древняя кафедра русских митрополитов. Переговоры с патриархом «по боярскому приговору» должен был вести боярин и конюший Борис Федорович Годунов. Царь Федор Иванович «велел» ему «о том с патриархом поговорити и с ним посоветовати, возможно ли тому статися, чтобы ему быти в его государьстве в Росийском царьстве в стольном граде в Володимере». Годунов вел переговоры «тайно»; от имени царя он предложил патриарху Иеремии «быти на патриаршестве в нашем государьстве в Росийском царьствии, на владимирьском и всея великия Росии». Патриарх соглашался остаться в Российском царстве, если это было угодно царю Федору Ивановичу, однако настаивал на том, чтобы постоянно находиться в самой Москве. «И яз от того не отмещуся, — отвечал вселенский патриарх Борису Годунову, — толко мне в Володимере бытии не возможно, заиже патриархи бывают при царе всегда, а то что за патреаршество, что жити не при государе, тому статься никак невозможно».

Конечно, если бы в Москве действительно хотели оставить у себя патриарха Иеремию, то пошли бы ему навстречу во всех его пожеланиях. Но мысль о пребывании патриарха Иеремии «на владимерьском и всея Росии патриаршестве» была компромиссом. Оба собеседника хорошо понимали, что тогдашний Владимир представлял из себя захолустье, а настоящий патриарх должен находиться там же, где и царь. Скорее всего предложением переехать во Владимир патриарху Иеремии недвусмысленно намекали, что в Москве не просто желают присутствие вселенского патриарха, а хотели бы утвердить новый чин нынешнего митрополита Иова. Поэтому сначала велись осторожные переговоры, когда же патриарх Иеремия выразил свое согласие на создание патриаршества в России, то отступать ему уже было некуда.

Для продолжения переговоров царь Федор Иванович снова обратился к Боярской думе, но сразу дал понять, что речь больше не идет о присутствии константинопольского патриарха в России. В обоснование отказа патриарху Иеремии находиться в Москве вспоминали о судьбе самого Иова, которого никак нельзя было лишить московской кафедры. «То дело нестаточное, — говорил царь Федор Иванович, — как нам то дело учинити таковаго сопрестолника великих чюдотворцов Петра и Алексея и Ионы и достохвалнаго жития мужа свята и преподобнаго отца нашего и богомольца, преосвященнаго Иева митрополита всея Великия Росия от Пречистыя Богородицы и от великих чюдотворцов изженути и учинити греческаго закона патриарха». К тому же царь Федор Иванович мог общаться с константинопольским патриархом только через переводчика, а это обстоятельство, как считалось, повредило бы делам царства («а он здешняго обычая, и рускаго языка не знает, и ни о которых делех духовных нам с ним советовать без толмача не уметь»).

Боярская дума поручила Борису Годунову и дьяку Андрею Щелкалову сложную задачу: им следовало получить согласие патриарха Иеремии на то, в чем было отказано ему самому, и избрать на патриаршество русского митрополита Иова. Кроме того, это должно было быть не обычное избрание, а соответствующее по своему чину поставлению других вселенских патриархов: дабы он «благословил и поставил в патриархи на владимерское (выделено мной. — В. К.) патриаршество российского собору отца нашего и богомольца преосвященнаго митрополита Иева всеа Росии по тому ж чину, как поставляет на патриашество патриархов александрийскаго и ерусалимского». В Московском царстве хорошо знали историю своей церкви и помнили, сколько времени потребовалось некогда, чтобы добиться ее автокефалии. Поэтому от патриарха Иеремии требовалось еще дать разрешение на то, «чтобы впредь поставлятися патриархом в Росийском царстве».

Каким образом посланникам Боярской думы удалось убедить патриарха Иеремию согласиться на все эти продиктованные ему условия, остается тайной. Можно обратить внимание на то, что Борис Годунов и Андрей Щелкалов на решающих переговорах 13 января 1589 года несколько скорректировали данный им наказ. Они не прямо просили согласия патриарха Иеремии на избрание митрополита Иова, а говорили о будущих выборах на владимирское и, добавляли, московское патриаршество. Вот как звучала их просьба патриарху Иеремии: «…благословити и поставити в патриархи на владимерьское и московское патриаршество из российского собору кого Господь Бог и Пречистая Богородица, и великие чюдотворцы московские изберут». Вопрос о том, когда и с какой целью стали употреблять новый чин будущего патриарха, нуждается в дальнейшем изучении. В царской речи, сказанной при избрании Иова и излагавшей обстоятельства предшествующих переговоров, уже говорится о титуле «патриарха Московского и всеа Росии». Отнюдь не исключено, что константинопольского патриарха намеренно запутали новой патриаршей титулатурой. Он вполне мог продолжать думать о том, что русский патриарх будет жить во Владимире, а у него останется возможность обосноваться когда-нибудь в Москве. Впрочем, всё это не больше, чем предположение. Очевидно лишь то, что согласие патриарха Иеремии было получено с большим трудом. После многих переговоров константинопольский патриарх всё «положил на волю» царя Федора Ивановича.

Сбывались чаяния целых поколений идеологов величия Русского государства, мечтавших о духовном наследовании Константинополю и обосновавших концепцию «Москвы — Третьего Рима». Мысль об этом войдет в грамоту об учреждении патриаршества: «Понеже убо ветхий Рим падеся аполинариевою ересью, вторый же Рим иже есть Констянтинополь агарянскими внуцы от безбожных турок обладаем, твое же, о, благочестивый царю, великое российское царствие третий Рим благочестием всех превзыде и вся благочестивая царствия в твое воедино собрася, ты един под небесем хрестьянский царь имянуешися во всей вселенной, во всех хрестьянех». В появлении патриарха в Москве лежал прямой политический расчет, связанный с усилением Российского царства как православной державы и одного из оплотов борьбы христианского мира с «басурманами».

Политические обстоятельства иногда закрывают каноническую сторону учреждения нового патриаршества в Москве. Практика первых вселенских соборов, устанавливавшая соотношение властей в христианском мире, неизбежно входила в противоречие с единовластным решением одного константинопольского патриарха, нуждавшимся еще в одобрении других вселенских патриархов — антиохийского, александрийского и иерусалимского. Поэтому на переговорах с Иеремией много времени уделили тому, чтобы добиться от него обещания письменно подтвердить состоявшееся избрание на будущем общем церковном соборе в Константинополе. В православной церкви были и другие патриархии — в Сербии и Болгарии, но Иов получил статус именно вселенского патриарха. Более того, московские политики и богословы пытались укрепить за ним даже более высокое место среди вселенских патриархов. Но это не удалось, и московский патриарх Иов стал пятым вселенским патриархом. Позднее сам он в Житии царя Федора Ивановича упоминал о своем избрании на патриаршество: «…нариця его быти четвертому патриарху; вместо же папино Констянтинопольский патриарх оттуду начат нарицатися». Б. А. Успенский, подробно исследовав вопросы избрания патриарха Иова, показал, что, действительно, речь тогда шла о возможном замещении «папиного места». Это позволяет вписать события 1589 года, к которым Борис Годунов имел самое прямое отношение, в более широкий контекст истории православия на Востоке: «…учреждение патриаршества в Москве отнюдь не сводится к повышению иерархического ранга московской кафедры: глава русской церкви не просто стал именоваться «патриархом», он вошел в число «вселенских» (первопрестольных) патриархов, возглавляющих Вселенскую Церковь, и тем самым принципиально изменил свой статус».

Избрание патриарха Иова и новых митрополитов русской церкви произошло 23 января. Еще несколько дней спустя, в воскресенье 26 января 1589 года, была проведена церемония поставления Иова на патриаршество в Успенском соборе Московского кремля. В эти дни отчетливо видно, что Борис Годунов уже признан первым советником царя Федора Ивановича. Его имя названо среди первых бояр, пришедших поздравить патриарха Иова с избранием, следом за князем Федором Ивановичем Мстиславским, князем Федором Михайловичем Трубецким и Дмитрием Ивановичем Годуновым. Рядом были и другие бояре Годуновы — Степан, Григорий и Иван Васильевичи.

Церемония поставления патриарха Иова, как и при возведении в сан митрополитов, сопровождалась «шествием на осляти», символизировавшим въезд Христа в Иерусалим. Такой объезд Москвы был совершен после приема патриархов Иеремии и Иова в Золотой палате Кремля, где Борис Годунов, как всегда, находился рядом с царем Федором Ивановичем. Патриарх Иов, по сохранившемуся описанию, выехал «на осляти» через Фроловские ворота и проехал «около града» для «молитвы и благословения». Когда он вернулся в Кремль, к Красному крыльцу, то здесь его встретили сошедшие с лестницы Грановитой палаты Борис Годунов и другие бояре, дворяне и приказные люди. В самый первый раз перед патриархом шли окольничий Петр Семенович Лобанов-Ростовский и патриарший боярин Андрей Васильевич Плещеев. Вероятно, это был один из немногих пунктов церемонии, в котором Борис Годунов просчитался и не поставил себя на первое место. Само по себе шествие новоизбранного, первого в московской истории патриарха через Кремль и Китай-город было ярким и незабываемым. Специально спешившись на Фроловском мосту, патриарх обращался к народу с молением. На следующий день окольничему князю Петру Семеновичу Лобанову досталось только звать патриархов к царскому столу в Золотой палате и ответно участвовать в патриаршем праздничном столе вместе с боярами Степаном и Иваном Васильевичами Годуновыми. 28 января, во вторник, состоялось новое шествие патриарха Иова на «осляти», подаренном ему патриархом Иеремией. Московский патриарх должен был повторить церемонию «около града большого нового каменнаго Царя-града» (речь идет о недавно возведенных или даже еще продолжавшихся строиться стенах и башнях Белого города). Борис Годунов быстро сумел поправить положение. От патриаршего двора, через Фроловские ворота, от «Неглиненских ворот» и до Тверской улицы он шел впереди патриарха, вместе с патриаршим боярином Андреем Васильевичем Плещеевым. Потом, от Тверских ворот, когда Годунова срочно позвали обратно во дворец, «в его место» по приказу царя продолжил церемонию окольничий князь Петр Семенович Лобанов-Ростовский. Все это можно было бы посчитать не заслуживающим особого внимания эпизодом. Если бы не одно обстоятельство: в обряде шествия патриарха «на осляти» (точнее на заменявшей ее лошади) на Вербное воскресенье обычно впереди патриарха шли сами цари или первые бояре, возглавлявшие Боярскую думу!

Оставалось добиться соборного утверждения решения об учреждении патриаршества в Москве. И такие грамоты с подписями вселенских патриархов вскоре были получены. Новая эпоха русской церкви началась. Москва унаследовала славу Третьего Рима, и это было связано с именем Бориса Годунова.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на Litres.ru