Вехи 1909

Сборник статей «Вехи», был выпущен в Москве по инициативе М. О. Гершензона.

В числе авторов статей: Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, М. О. Гершензон, А. С. Изгоев, Б. А. Кистяковский, П. Б. Струве и С. Л. Франк.

Авторы «Вех» считали Революцию 1905 года ошибкой и предлагали свои рецепты социальных реформ в стране на пути различных духовных исканий… Вот краткий пересказ основных идей 2 разными критиками сборника:

«Для Бердяева спасение русской интеллигенции в «религиозной философии»; для Франка — в «религиозном гуманизме»; для Булгакова — в «христианском подвижничестве»; для Струве — в «государственной мистике», для Изгоева — в «любви к жизни»; для Кистяковского — в «истинном правосознании»; для Гершензона — в старании сделаться «человеком» из «человекоподобного чудовища». Семь нянек семью песенками баюкают дитя: семь врачей семью лекарствами лечат больного. Но недаром говаривал Амвросий Оптинский, давать советы — бросать с колокольни маленькие камешки, а исполнять — большие камни на колокольню таскать».

Мережковский Д.С., Семь смиренных, в Сб.: Вехи pro et contra, СПб, «Русского Христианского гуманитарного института», 1998 г., с. 103.

«Вот что говорит, например, А.С. Изгоев: «Средний массовый интеллигент в России большей частью не любит своего дела и не знает его. Он — плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник. Его профессия представляет для него нечто случайное, побочное, не заслуживающее уважения». Это, так сказать, общая характеристика. В других статьях сборника она развивается. Н.А. Бердяев утверждает, что у интеллигенции нет любви к истине, открываемой философией. С.Н. Булгаков нашел в ней антихристово начало. Б.А. Кистяковский говорит, что в ней слабо правосознание. П.Б. Струве обвиняет её в анархизме. М.О. Гершензон ставит такой почти медицинский диагноз интеллигенции: «Наша интеллигенция на девять десятых поражена неврастенией. Между нами почти нет здоровых людей — все желчные, угрюмые, беспокойные лица, искаженные какой-то тайной неудовлетворённостью. Все недовольны, не то озлоблены, не то огорчены. То совпадение профессии с врождёнными свойствами личности, которое делает работу плодотворной и дает удовлетворение человеку, для нас невозможно, потому что оно осуществляется только тогда, когда личность выражена в сознании». Он же в другом месте другими словами выражает ту же мысль, которую, очевидно, ощущает с большой остротой и болезненностью: «Мы не люди, а калеки, все, сколько нас есть, русских интеллигентов, и уродство наше даже не уродство роста, как это часто бывает, а уродство случайное и насильственное… Жизнь русского интеллигента — личная, семейная, общественная — безобразна и непоследовательна, а сознание лишено существенности и силы». Или ещё: «В целом интеллигентский быт ужасен: подлинная мерзость запустения, ни малейшей дисциплины, ни малейшей последовательности даже во внешнем; день уходит неизвестно на что, сегодня так, а завтра по вдохновению, все вверх ногами. Праздность, неряшливость, гомерическая неаккуратность в личной жизни, грязь и хаос в брачных и вообще в половых отношениях, наивная недобросовестность в работе, в общественных делах необузданная склонность к деспотизму и совершенное отсутствие уважения к чужой личности, перед властью то гордый вызов, то покладистость, не коллективная, — я не о ней говорю, — а личная».

Дживелегов А.К., На острой грани (К вопросу о русской интеллигенции), в Сб.: Вехи pro et contra, СПб, «Русского Христианского гуманитарного института», 1998 г., с. 436-437.

Издание получило общественный резонанс выдержало за год четыре переиздания общим тиражом 16 000 экземпляров.

Многие критиковали авторов-веховцев:

«В сборнике «Вехи» сошлись люди разных специальностей, и каждый из них зовет русскую интеллигенцию к своему суду и судит её по своим законам. Г. Бердяев (Здесь буква «Г.» в начале фразы означает «господин» — Прим. И.Л. Викентьева) считает себя — неизвестно на каком основании — философом, и он нашёл, что интеллигентская правда противоречит философской истине. Г. Булгаков, в качестве христианина и православного, открыл грех интеллигенции в её героизме, противоположном христианскому подвижничеству и христианскому смирению. Г. Гершензон приглашает русского интеллигента просто «стать человеком», уверенный, очевидно, в том, что сам он, Гершензон, достиг этого высшего из всех званий» — по определению Жуковского. Юрист Кистяковский громит интеллигенцию за то, что она «никогда не уважала права». Политик и государственник Струве уличает интеллигенцию «в безрелигиозном отщепенстве от государства». Для г. Франка, философа культуры, вся беда в нигилизме русской интеллигенции, а г. Изгоев — в чём его специальность, не берусь сказать — пересказывает по чужим трудам, какой процент студенческой молодежи занимается онанизмом. (Точнее, А.С. Изгоев, утверждал, что 75% русской революционной молодёжи — онанисты — Прим. И.Л. Викентьева). Если бы в эту компанию затесался подлинный сапожник, он бы написал статью «Русская интеллигенция и сапоги», из которой было бы совершенно ясно, что интеллигенция в сапожном деле ничего не понимает и что это есть главный её порок. И от этого нестройность хора лишь немногим увеличилась бы. Мы ведь и теперь не знаем, потому ли оказалось у русской интеллигенции семь смертных грехов, что нашлось столько же охотников её обличать, или же перечисленные обличителями пороки все неразрывно связаны с многогрешной природой русского интеллигента и в то же время вполне исчерпывают её греховность. Остаётся неизвестным также, в чем, собственно, общая основа всех этих грехов — по крайней мере, авторы прямо не указывают этого. Мелькает, правда, по всем страницам сборника «безрелигиозность», которая будто и есть мать всех пороков интеллигента. Но господа обличители не потрудились сговориться насчёт того, что понимают они под религией, и мы поэтому не знаем, что такое безрелигиозность. То, что по этому поводу говорится в предисловии, слишком недостаточно и тёмно. «Первенство духовной жизни над внешними формами общежития» — это может значить столь многое и различное, что без дальнейших пояснений оно ничего не значит. Вместо общей мысли — общая фраза».

Бикерман И., «Отщепенцы» в квадрате, в Сб.: Вехи pro et contra, СПб, «Русского Христианского гуманитарного института», 1998 г., с. 226.

ВЕХА

ВЕХА

В современном русском литературном языке слово веха, кроме своего народного значения `шест, втыкаемый, ставимый (в поле, на снегу и проч.) для указания пути, границ владений и участков и т. д.’, выражает еще — преимущественно в формах множественного числа — другое — книжно-переносное значение `наиболее значительные моменты (в истории, в развитии чего-нибудь)’. Например: вехи творчества, «одна из важных вех в истории духовного развития общества» и т. д. Сюда же примыкают фразеологические обороты: смена вех, сменить вехи, свойственные главным образом публицистическому языку и характеризующие резкий перелом в чьих-нибудь политических воззрениях, общественной идеологии, деятельности .

В деловом и разговорном языке Московского государства слово веха получило широкое употребление еще в древнерусский период — в XIV, XV, XVI вв.

Образование веха, кроме русского языка, свойственно украинскому (виха), чешскому (vicha) и польскому (wiecha). Ему родственно областное народное слово вехоть (по Далю — тверское) со значением `клок соломы, сена’ (ср. словинск. vehert — `связка сена’; польск. wiecheć — `клок соломы или сена’, `метла, помело’) (сл. Даля 1880, 1, с. 188; см. также: Срезневский, 1, с. 499). Слово веха вошло в русский литературный язык с ударением на конце (вехá им. множ. вéхи, откуда и произошло современное вéха (Преображенский, 1, с. 110). В. Вондрак, а за ним и А. Г. Преображенский этимологически сближают слово вѣха с вѣяти (там же). Смысловая связь остается не вполне ясной. Г. А. Ильинский производил слово вѣха от корня *еi- `вить, сплетать’, расширенного детерминативом -s-. Согласно этой гипотезе, вѣха должно быть возведено к oi-s-а. Первоначальное значение — `прут, нечто сплетенное, скрученное’ (см. Ильинский, Звук ch, с. 22)27.

По словам Г. А. Ильинского, «прасл. vĕchъ (ч. vich `пучок’), vĕcha (с. véha ”Krautblatt», ч. vĕcha — `венок из соломы’, вл. wĕcha, п. wiecha — `метелка’, р. вѣха `дорожный шест с пуком соломы’), vĕchъtь (с. véhat — `связка сена’, ч. vĕchet, вл. wjechc, п. wiechec — `метелка’, мр. вiхоть — `мочалка, пук соломы’, др. вѣхъть, р. вѣхоть — `клок, пучок соломы’) ведут начало от корня *uō (i)-s- `вить, сплетать’, в котором, согласно с исследованиями Persson’а Beitr, 321, s представляет детерминатив корня *ei = `вить'» (Ильинский Г. А., там же, с. 74).

Заметка ранее не публиковалась. Публикуется по авторской рукописи, сохранившейся на двух пожелтевших листках разного формата. — Е. X.

27 Ср. Коген М. О. Несколько поправок и дополнений к «Этимологическому словарю русского языка» А. Преображенского // Изв. ОРЯС. Т. 23. Кн. 1. 1919. С. 22.

В. В. Виноградов. История слов, 2010