Женщина в древней Руси

Возможно, мы сгущаем краски, и в крестьянской среде с волеизъявлением женщины все было не так плохо, но свидетельств о реальном укладе жизни того времени почти нет. Это либо церковные тексты, предписывающие «как должно быть», вроде свода правил управления семьей, одно название которого – «Домострой» – коробит нас сегодня. Либо это судебные дела, ничего хорошего не освещающие, зато свидетельствующие, что мужья регулярно избивали жен, изменяли, а женщины крепко пили, чтобы забыться от горя. Это сказы и повести, в которых мы видим только идеал женского персонажа, если он вообще упоминается в тексте. И – частная переписка, которую вели только представители дворянства, всегда имеющие «писчего» или «читающего», то есть ничего особо личного из нее не узнать.
Повести и сказы – отдельная песня. До XV века о женщинах просто не говорили. Потом появились безликие и безэмоциональные красавицы, ожидающие своего добра-молодца дома. И только в XVI веке образы героинь стали объемнее и сложнее, в женщине стали ценить не только «красоту лица», «тихость», «верность», но и «разум».
Фольклор рассказываем нам, что в крестьянской среде все было немного лучше. Страсть, свобода противиться желанию родителей, измены, разводы, матери-одиночки ­– всем этим, как и сегодня, жили простые люди. «Стыд не дым – глаз не выест» – поговорка как искорка свободы в бесстрастном мужском мире Древней Руси, в котором московских дворянок заточали в терема на долгие годы жизни.
Свободы очень номинальной. Способом выживания у крестьян был труд. Встав с петухами в четыре утра, покормив скот и приготовив еду на семью, убрав дом, женщина пахала в поле до захода солнца, а потом садилась прясти и вышивать. «Хитроручное изрядство» было необходимым навыком каждой русской девы, и только в нем она могла найти немного свободы и медитативное успокоение от тяжелой женской судьбы.

Женский идеал в русской литературе

Национальные черты присущи не только традициям, обычаям, гастрономическим изыскам и музыкальным предпочтениям. Наиболее ярко отражается народная суть в литературе того или иного государства, страны, нации. Самым же явным, обличительным признаком в литературе можно назвать женский образ. Именно он может дать наиболее точное определение всего народа.

За всю историю русской литературы были созданы сотни и тысячи женских образов. Одни лишь имена – Татьяна Ларина, Анна Каренина, Наташа Ростова, Настасья Филипповна, Ирина Прозорова, Маргарита – мгновенно вызывают ассоциативный образ и море эмоций. Что уж говорить о детальном изучении характера героини, ее жизни и смерти.

Юная Наташа Ростова
(Наташа Ростова)

Если говорить об отличительных чертах героинь русской литературы, то на ум приходит жертвенность и трагизм. Начнем с трагизма. Он может быть вызван не столько внешними обстоятельствами, сколько внутренним душевным разладом. Все самые яркие и известные героини золотого и серебряного века русской литературы пережили серьёзную душевную драму.

Советская актриса Татьяна Бедова в образе Сонечки Мармеладовой
(Соня Мармеладова)

Это может быть несчастная любовь – Татьяна Ларина, Анна Каренина, противоречивая судьба – Настасья Филипповна, трудная жизнь – Соня Мармеладова, разбитые надежды – Ирина Прозорова, Лиза Калитина, Лариса Огудалова. Во всех случаях эти совсем не идеальные, порой капризные и дерзкие, барышни столкнулись с обстоятельствами, во много раз превышающие их силы. Однако все они либо извлекли из этого урок и стали сильнее, мудрее, либо погибли, оставаясь верными своему року до конца.

Лариса Огудалова
(Лариса из «Бесприданницы» Островского)

Женщина становится женщиной, когда познает любовь. Но в русских женщинах любовь идет наравне с жалостью. Этот симбиоз — национальная черта, иная степень любви как таковой. Любить и жалеть – в этом особая сладость для русских женщин. Жертвовать всем ради любимого – вот идеал, который уловили и воспели в своих произведениях великие писатели России. Известные и любимые литературные героини не были бы так близки и понятные читателям, если бы в них не было правды.

Кирюшина Галина Александровна в роли Катерины, Малый театр
(Катерина, как луч света из темного царства, «Грозы» Островского)

Женский идеал в русской литературе – это нежность, верность и жертвенность. Именно такие качества как сила души, целомудренная верность и цельность были воспеты русскими поэтами и так полюбились нам. Не красота лица или стана, не внешний лоск – это все пустое, приходящее.

«Княгиня перед ним, одна,
Сидит не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой»

(А.С. Пушкин «Евгений Онегин»)

Именно здесь, в этой сцене так ярко, так гениально и просто, показал нам великий поэт, всю цельность натуры Татьяны. Для нее, уже величавой княгини, так же естественно любить Онегина всю жизнь, как и то, что жизнь ее закончилась уже давно. В тот самый вечер, когда Онегин читал ей свои холодные нравоучения.

Татьяна Ларина
(Татьяна Ларина – любимая героиня Пушкина)

Женский идеал русской литературы вобрал в себя черты многих героинь. Иногда такие разные свойства как дерзость и скромность, послушание и капризы, простота и лукавство. И трудно порой разобраться и понять эту неведомую «русскую душу», тем более женскую… Но может быть и не нужно разбираться? Достаточно просто восхищаться и любить.

О жизни женщины в домонгольской Руси почти ничего не известно. От большинства осталось лишь имя. Arzamas собрал то немногое, что мы знаем в точности

Подготовила Мария Лавренченко

Семья Ярослава Мудрого (фрагмент ктиторской композиции в Софийском соборе в Киеве). XI век Кто здесь изображен и что обозначают фигуры со свечами — предмет научной дискуссии. © Heritage Images / Hulton Fine Art Collection / Getty Images

Имя и статус

Если взглянуть на источники с прицельным желанием узнать побольше о жизни женщины в Древней Руси, то первое, что обращает на себя внимание, — всюду женские имена появляются реже, чем мужские. В летописях и во многих берестяных грамотах женщина называлась по отцу (Всеволодковна, Мстиславна) или по мужу (Глебовая, Мишиная), реже — по брату (сестра Всеволожа). Порой такое именование занимает несколько строк, как, например, в граффити Граффити — средневековые надписи и рисунки, оставленные священниками и посетителями в церквях и соборах. из Софийского собора в Киеве: «Володимиряя…  Володимиряя — то есть жена Владимира. се  Се — здесь. была многопечальная Андреева сноха, Ольгова сестра и Игорева и Всеволожа …»

Как мы видим, перечислены ближайшие родственники княгини, но не названо ее имя. Первый порыв — увидеть в таком именовании угнетенное положение женщины, но основная его причина — в том, что для автора важнее было сообщить статус женщины, ее принадлежность к определенному боярскому или княжескому роду, чем ее имя, относящееся скорее к личной, персональной информации, более важной для нас сейчас.

До последней трети XII века мы чаще встречаем в летописных источниках имена тех княжон, которые предпочли монастырь замужеству, или имена тех княгинь, чей брак сложился неудачным образом, что выводило женщину за рамки родовых отношений. Начиная со второй трети XII века учащаются браки между линиями Рюриковичей и в летопись начинают попадать личные имена невест. Кроме того, княжеских дочерей все чаще именуют женским аналогом мужского династического имени — Ярослава, Всеслава (дочери Рюрика Ростиславича), Ростислава (дочь Мстислава Удатного).

В берестяных грамотах женские личные имена встречаются гораздо чаще: как правило, они используются в ситуациях, в которых женщина выступает как хозяйка усадьбы — посылает с хозяйственными распоряжениями (известны группы таких писем: от Марены, от Домны), личные имена используются в переписке двух женщин (от Евфимьи Передьславе, от Янки с Селятой Ярине), в переписке жены и мужа (от Бориса к Настасье, от Луки к Марфе).

Дом отца или дом мужа?

Женщина в средневековом мире, раздираемом междоусобной враждой, вечно оказывается между двух очагов: с одной стороны — семья отца и братья, с другой — муж и его родственники. Но что, если ее обязательства по отношению к этим двум семьям противоречат друг другу?

Случается это довольно часто, ведь брак — один из основных инструментов скрепления союза между конфликтующими сторонами, а такие союзы легко рвутся. Это противоречие лежит в основе ряда эпических сказаний: так, например, Гудрун из Старшей Эдды жестоко мстит мужу Атли за смерть братьев. В «Песне о Нибелунгах», записанной в конце XII века, Кримхильда, прообразом которой является Гудрун, мстит уже братьям за убийство мужа Зигфрида, используя при этом свое новое замужество. Можно ли видеть в такой трансформации одного и того же сюжета изменение статуса женщины со временем: изначально она принадлежала роду отца, но со временем стала ближе к семье мужа — вопрос по-прежнему открытый, но двойственность положения женщины присуща многим средневековым культурам, в том числе и древнерусскому обществу.

Княгиня-иностранка

Многие русские княгини были иностранного происхождения. В первые века правления династии Рюриковичи были еще слишком связаны родством между собой, поэтому невесту для княжича часто искали в Западной, Центральной или Северной Европе.

Браки с «латинянами» осуждались церковью, но это, очевидно, никак не влияло на реальную жизнь. В таких межнациональных семьях создавалась своя уникальная атмосфера, сочетающая элементы разных конфессиональных культур, национальных и языковых традиций, тем более интересная для нас потому, что правители Европы и Руси принадлежали к очень тонкой прослойке образованных людей Средневековья.

Одним из немногих свидетельств этой особой межкультурной семейной атмосферы является Кодекс Гертруды — жены Изяслава Ярославича
(1024–1078) и сестры польского короля Казимира I. Помимо Псалтыри и других священных текстов, он содержит почти 90 личных молитв Гертруды. По желанию княгини молитвенник был украшен пятью миниатюрами византийского стиля, слова личных молитв Гертруды написаны на латыни, а надписи на миниатюрах выполнены по-славянски и по-гречески, так что в целом молитвенник представляет собой удивительное сплетение романских и византийских традиций в Древней Руси.

1 / 3
Гертруда (на коленях), ее сын Ярополк Изяславич и невестка Кунигунда в молении cвятому Петру. Миниатюра из Кодекса Гертруды. Конец XI века

Святой Петр — покровитель Ярополка.

© Wikimedia Commons

2 / 3
Христос коронует Гертруду и Ярополка. Миниатюра из Кодекса Гертруды. Конец X века© Wikimedia Commons

3 / 3
Богоматерь с младенцем на троне. Миниатюра из Кодекса Гертруды. Конец X века© Wikimedia Commons

Русская княгиня у половчан

В начале XIII века усиливается взаимодействие русских князей с половцами и увеличивается количество браков с ними. Такие браки были строго асимметричны: только русские княжичи женились на половчанках, но никогда никакой русский князь не выдал бы свою дочь за язычника половца.

Cлучались, впрочем, и непредвиденные события: так, например, вдова черниговского князя Владимира Давыдовича (?–1151) вышла замуж за половецкого князя Башкорда, бежав «в половцы». По-видимому, она овдовела довольно рано и по древнерусским традициям уже не могла выйти замуж на родине. После нового замужества она получила возможность помогать своему сыну Святославу. Летопись сообщает о войске, возглавляемом лично Башкордом, спешившем на помощь Святославу Владимировичу и его дяде, причем Башкорд назван отчимом Святослава (вероятно, это единственный древнерусский князь, у которого был отчим, не считая Святополка Окаянного).

Сестра и королева

Геза II и король Франции Людовик VII во время Второго крестового похода. Миниатюра из Chronicon Pictum. XIV век © Wikimedia Commons

Девушка из княжеской семьи могла добиться значительной власти и авторитета, будучи выдана замуж за западноевропейского правителя. Например, младшая сестра Изяслава Мстиславича (ок. 1097 — 1154) Евфросиния Мстиславна стала женой молодого венгерского короля Гезы II и приложила немало усилий для процветания военного союза между мужем и братом. Не в последнюю очередь благодаря ей Геза II присылал Изяславу Мстиславичу военную помощь, отчасти по инициативе Евфросинии ее брат Владимир женился на дочери великого жупана  Жупан — князь или старшина у южных славян, правитель какого-нибудь округа. Белоша. Летопись сообщает о том, что Изяслав советуется «с сестрою своею королевою» — явление более чем исключительное: традиционно в числе советников князя упоминаются только братья, союзники и дружина. Старшая сестра Изяслава Мстиславича, имя которой нам достоверно не известно, вышла замуж за Всеволода Ольговича, киевского князя, и также помогала братьям: летопись сохранила просьбу Изяслава к сестре — «испроси у зятя Новгород Великий брату твоему Святополку», что она и исполнила.

Брат и сестра

Однако бывало и так, что сестра вдалеке от дома оказывалась в тяжелой ситуации, и тогда брат обеспечивал ей помощь и поддержку. Так, дочь Юрия Долгорукого Ольга была выдана замуж за сына Владимира Галицкого Ярослава. Политический союз между Юрием и Владимиром не просуществовал долго, а Ярослав, женившийся довольно рано, вскоре нашел себе другую женщину. Ольга и ее сын оказались в тяжелом положении и бежали из города. Затем ситуация улучшилась, но известно, что в последующие годы Ольга жила во Владимире у брата — Всеволода Большое Гнездо. По-видимому, она принимала активное участие в жизни его семьи: сообщается о том, что она крестила дочь Всеволода Верхуславу и даже в записи о смерти Ольги княгиня названа по брату — «сестра Всеволожа». Влиятельный брат Ольги, Всеволод Юрьевич, оказывает покровительство и ее сыну Владимиру, гарантируя ему свободное правление в Галиче.

Грамота № 705. Новгород. 1200–1220 годы © gramoty.ru

О том, что братья проявляли заботу о сестре даже после ее замужества, свидетельствуют и берестяные грамоты. Так, сохранилось письмо № 705 от Домажира к Якову, в котором автор, обращаясь к мужу больной сестры Анны, проявляет беспокойство о ее здоровье, просит отпустить ее домой, к брату, а в случае, если сестра умрет, послать к нему ее сына на время — «пусть он побудет у меня за сына, и я им утешусь». В берестяной грамоте № 531 (это одно из самых длинных и запутанных из известных писем, неповторимое по своему эмоциональному накалу) сестра Анна просит брата Климяту защитить ее от несправедливых обвинений Коснятина, причем муж Анны, Федор, поддерживает сторону Коснятина, а не жены. Обвинение направлено и против дочери и зятя Анны, тем более удивительно, что Федор не принял сторону своего ребенка. Письмо содержит такие строки: «…если найдутся свидетели, подтверждающие это, — я тебе не сестра, а мужу не жена. Ты же меня и убей, не глядя  То есть не принимая его во внимание. на Федора».

Грамота № 531. Новгород. 1200–1220 годы © gramoty.ru

Замужняя дочь и отец

Не всегда родные уже взрослой княгини пекутся о ее благополучии и поддерживают ее. Известен жестокий поступок Романа Мстиславича (ок. 1150 — 1205), выдавшего свою дочь Феодору замуж за сына Владимира Ярославича, чтобы усилить свое влияние в Галиче, несмотря на то, что галицкий князь был известен своими легкими нравами. Когда Владимир с сыновьями бежали в результате подстрекательств самого Романа, галичане прислали Феодору обратно к отцу, а тот отправил ее к своему брату Всеволоду, где она, по-видимому и жила до самой смерти. Еще один случай глубоко драматичен: перед Липицкой битвой Мстислав Мстиславич предлагает мир своему зятю Ярославу Всеволодовичу, но тот отвергает это предложение. После поражения Ярослав убивает новгородцев — сторонников Мстислава, находящихся у него в заложниках, а Мстислав в отместку отбирает у него княгиню — свою дочь. Летопись сообщает о том, что Ярослав, несмотря на известную гордость, многократно обращался к Мстиславу Мстиславичу с просьбой вернуть супругу («многажды сосылая с мольбою к князю Мстиславу, прося княгини своя к себе»), но всякий раз получал отказ. Итог этой истории достоверно не известен, и историки придерживаются разных мнений касательно того, вернул ли Мстислав свою дочь Ярославу Всеволодовичу и, следовательно, стала ли она матерью Александра Невского (на что указывают ономастические признаки, празднование Александром Невским свадьбы в Торопце  Торопец — владение Мстислава Мстиславича, отца княгини. и пр.), или Ярослав снова женился и Александр был сыном уже другой княгини — что менее вероятно. 

POETICS OF THE FEMININE IMAGES IN ANCIENT RUSSIAN LITERATURE

Бондарева H.C., Ставрополь, ГБОУ ВО «Ставропольский государственный педагогический институт», старший преподаватель кафедры русского языка и литературы, кандидат филологических наук.

E-mail: Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script

Аннотация. В статье рассмотрены основные принципы создания женских образов в произведениях древнерусской литературы, обусловленные жанровыми особенностями, спецификой сюжетно-композиционного построения и способами повествования. Привлечение в качестве материала изучения разновременных и разножанровых источников позволяет наиболее полно выявить особенности поэтики образов женщин в литературе XI-XVII вв. .

Ключевые слова: древнерусская литература, женский образ, фольклорная традиция, агиографический жанр, гиперболизированный образ.

Keywords: ancient russian literature, female image, folk tradition, hagiographic genre, hyperbolized image.

Наблюдающаяся в последнее время переоценка культурных ценностей закономерно требует обращения к нравственным идеалам прошлого и, непосредственно, к пониманию женщины как носительницы моральных основ семейных ценностей, воплощения материнского начала и идеи бесконечной жертвенности. Вопрос о том, какими были русские женщины в XI-XVII вв., актуален для создания общей картины социальной, политической и культурной истории Древней Руси, ведь как заметил французский философ Ш.Фурье, «общественный прогресс может быть точно измерен по общественному положению прекрасного пола» .

Положение женщины в семье и обществе в Древней Руси достаточно противоречиво. С одной стороны, документальные и художественные свидетельства демонстрируют образ жизни «теремной затворницы» полностью порабощенной мужем и обособленной от общества: женщина занимает положение только в соответствии с положением своего отца или мужа, ее так обычно и называют: «Глебовна» или «Ярославна» (о дочери), «Андреева» или «Святополча» (о жене); она предана своим заботам жены, матери, дочери или вдовы; как правило, серьезные государственные обязанности не становятся ее уделом. Как отмечает Е.М. Марченко, «только во второй половине XX века было доказано, что роль заботливой и самоотверженной матери не всегда была обязательной в ролевом наборе женщины» . С другой стороны, известен ряд фактов, когда женщина активно вмешивается в социальную и политическую жизнь княжеств (посадница Марфа Борецкая, княгиня Ольга), тем самым внося свой неоценимый вклад в развитие истории Руси.

Двойственность положения женщины наблюдается и в христианском мировоззрении. Здесь сходятся два диаметрально противоположных взгляда, связанные с ветхозаветной и новозаветной традицией. В первом случае женщина обвиняется в первородном грехе (Ева, соблазненная змеем, уговаривает Адама съесть плод с древа познания добра и зла, за что первые люди изгоняются Богом из рая), считается «сосудом дьявола», соблазняющим мужчину и препятствующем ему в обретении Царства Небесного. Новозаветная традиция, напротив, выводит на ключевые позиции образ Святой Богородицы — женщины духовной, максимально в своей непорочности приближенной к Богу, культ которой был особо чтим в Древней Руси .

Не удивительно, что древнерусская книжность переняла из сферы общественной и духовной жизни традиции деления женских образов на два противоположных и исключающих друг друга типа.

Вообще, обращаясь к древнерусской литературе, необходимо учитывать, что это литература, исследующая личность, сознающая ценность каждой индивидуальности и неповторимость человеческой души, но одновременно убежденная в существовании сверхличностных ценностей. Это литература, строящаяся на системе религиозных представлений о мире, устремленная к вечной гармонии мира и Бога, пытающаяся решить вопросы философского осмысления действительности, ищущая смысл человеческого существования. Именно эти черты делают русскую литературу одной из вершин художественного, философского, нравственного развития человечества.

Для искусства средневековья характерен органический сплав категорий этического и эстетического: красиво то, что нравственно, согрето любовью к Богу и милосердием к ближнему. Добро всегда божественно прекрасно, оно ассоциируется с понятиями «свет» и «тепло», в то время как зло являет собой безобразное, дьявольское, нечто мрачное и холодное. Отсюда контрастность в изображении героя древнерусской литературы, душа которого представляет арену борьбы сил добра и зла. Для древнерусской литературы характерен «светлый» взгляд на человека, вера в возможность его нравственного возрождения.

Безусловно, что воспроизведение человека в средневековой литературе, как и в новой, зависит от стиля и жанра произведения. Но в отличие от современной литературы, жанры древнерусской словесности довольно многогранны. Без их понимания нельзя представить себе художественное своеобразие памятников Древней Руси. В соответствии с тем или иным жанром и его канонами в средневековых художественных произведениях создаются образы героев. Если перед нами житие — на первый план выдвигаются монашеские качества святого, если воинская повесть — доблесть и бесстрашие князя, в сатире подчеркиваются находчивость героя из простого народа, его умение смеяться над собой.

Исследователи (вслед за Д.С. Лихачевым) выделяют в древнерусской литературе жанры «объединяющие» и «первичные» . Последние являются своего рода строительным материалом для сборников-ансамблей. Вместе с тем, подобное деление весьма условно и производится только исходя из конкретного литературного контекста. Способность объединять в рамках большого художественного целого произведения малых форм отличает древнюю литературу от фольклора.

Таким образом, обращаясь к осмыслению поэтики женских образов в контексте древнерусской литературы, необходимо учитывать жанровое своеобразие художественных текстов, от которого во многом зависят создаваемые средневековым автором образы женщин.

Древнерусская литература формирует удивительные по своей человечности образы тихих и мудрых женщин. В большинстве случаев женщина неизменно выступает в обаянии нежной заботливости, проникновенного понимания государственных тревог своих мужей и братьев. Любовь к мужу, отцу или сыну не притупляет ее любви к родине, ненависти к врагам, уверенности в правоте дела любимого человека.

Огромный и относительно точный в хронологическом отношении конкретно-исторический материал, заключенный в летописных свидетельствах, раскрывает роль женщин на внешнеполитическом поприще, их участие в законодательной и административной деятельности. Однако не стоит забывать о характерной для средневековой литературы нарративной тенденции к идеализации и стандартному описанию жизни и деятельности знатных женщин. Так, следуя фольклорной традиции, создается образ княгини Ольги: в нем легко прослеживается эпическая назидательность. «Веками ткалось кружево народных преданий о княгине Ольге как о деятельной, мудрой, «вещей» правительнице и защитнице земли Русской» . Народные сказания переплетались с историческими фактами и ложились в основу летописного свода. Обман и коварство княгини, жестоко мстящей за убийство мужа, прославляются летописцем как высший, справедливый суд и совершенно не осуждаются, так как являются привычными, соответствующими моральным принципам того времени.

Светлый образ Ярославны, жены князя Игоря, создан в лучших фольклорных традициях и воплощает идеал русской женщины — преданной, любящей супруги, мудрой правительницы. В этом образе заложены поэтические основы, которые позже разовьются в нашей классической литературе: необыкновенная самоотверженность русской женщины, ее полное подчинение интересам мужа-воина, защитника родины, и безграничная вера в правоту его дела.

В произведении создается образ русской женщины, которому отводится особое место в идейном замысле поэмы. Ярославна заключает в себе идею созидания, противопоставления войны и мира, мысль о семье и доме. Наделяя героиню типичными чертами, автор не случайно передает ее чувства в фольклорном жанре плача, позволяя тем самым раскрыться поэтическому, полному нежности и грусти народному характеру.

Главным героем «Повести о Петре и Февронии Муромских» является не князь, способный на обман и предательство, идущий на поводу у коварных бояр, а мудрая и прозорливая крестьянка-целительница. Феврония без суеты разрешает жизненные трудности; ум, благородство и кротость помогают ей преодолеть враждебность бояр. В каждой конфликтной ситуации автор противопоставляет высокое человеческое достоинство крестьянки низкому и корыстному поведению ее высокородных противников.

Финал повести достаточно традиционен для жития, однако именно здесь прослеживается максимальная сюжетная напряженность и психологическая сложность внутреннего конфликта. Петр и Феврония перед смертью принимают монашество под именами Давида и Ефросиньи. Герои дают друг другу обещание умереть в один день, но когда Петр посылает к Февронии гонца с известием о приближающейся к нему смерти, она выполняет обет, данный богу, — вышивает воздух с ликами святых для покрова Святой Чаши. И лишь когда в третий раз Петр призывает Февронию, она оставляет свою работу: «Она же остаточное дело воздуха того шьяше, уже бо единого святаго риз не дошив, лице же нашив и воста и вотче иглу свою в воздух и преверте нитию, ею же шиаше. И послав ко блаженному Петру, нареченному Давиду, о преставлении купнем. И, по- молившеся, предаста вкупе святыя своя душа в руце божий месяца июня в 25 день» .

Характер подвига Юлианин Лазаревской — каждодневный труд на благо ближнего и не знающее границ милосердие. Святость героини, всю жизнь занимающейся ведением домашнего хозяйства и рукоделием, рождением и воспитанием детей, заботой о муже и его родителях, уравнивается в своем значении с молитвенным подвигом и аскезой святого.

М.О. Скрипиль считает, что данное произведение носит оттенок светско-биографической повести с элементами семейной хроники. С точки зрения исследователя признаки агиографического жанра не могли превратить историко-бытовую повесть в житие святой: «в повествование в большом количестве проникал материал, чуждый агиографическому жанру. Под его влиянием изменилась житийная схема и условные житийные характеристики. Важнейшая в житийной схеме часть, — подвиги святого, — заменена в повести хозяйственной деятельностью Ульянии. И это описание только отчасти орнаментировано чертами агиографического стиля: аскетизм (и то — в быту), демонологическое видение и элементы чуда. В результате — за привычными формами житийной характеристики виден портрет живого лица — умной и энергичной женщины второй половины

XVI века, Ульянии Осорьиной, и вместе с тем идеал женщины, сложившийся у автора — дворянина начала XVII века» .

Д.С. Лихачев, напротив, полагает, что данный литературный памятник отличается своеобразием, но находится в рамках агиографической традиции. Ученый лишь отмечает примеры проникновения быта в житийную литературу .

Так или иначе, но возникшая в житии идея «спасения в миру», возможность посвятить свою повседневную будничную жизнь служению богу, деятельной любви к людям сделало произведение особо популярным у средневекового читателя, придавая ему в некотором роде воспитательную функцию. Именно в этом Ф.И. Буслаев видит новаторство произведения: «Веет свежим духом в смелом выражении этих идей, примиряющих древнерусского благочестивого писателя и с семейным счастьем, и с семейными добродетелями женщины, как супруги и матери» .

Если ранее агиограф пытался очистить образ святого от подробностей быта, то в «Житии Юлианин Лазаревской» он погружен в быт, предстает в повседневных делах и заботах.

Образ Татьяны в «Повести о Карпе Сутулове» кардинально отличается от добродетельных образов святых жен традиционной средневековой литературы. Появление подобного персонажа связано, прежде всего, с изменившимися условиями русской жизни второй половины XVII в., с обновлением бытового уклада, новыми реалиями и ценностями, возникающими в связи с появлением буржуазии. Как отмечает М.О. Скрипиль, Тятьяна Сутулова представляет собой типичный образ женщины переходного периода — инициативной, деятельной, активно охраняющей семейный очаг. «Новое время, иная общественная среда отразились на более житейски-практическом подходе автора к вопросу о женской добродетели. Татьяна, конечно, «не оскверни ложа мужа своего», соблюла завет мужа, но она не возмущается поведением своих поклонников, а весело смеется над ними вместе с воеводой» .

Помимо образов святых жен в древнерусской литературной традиции встречаются образы «жен злых». Эти два диаметрально противоположных характера сталкиваются в многочисленных оригинальных и переводных «Словах». Как замечает Т.В. Чумакова, «в древнерусской книжности встречается немало произведений, рисующих образ «злой жены», злоба и глупость которой служат медиаторами злых сил. Это объясняется не только реалиями повседневной жизни, но и дохристианскими представлениями. Способность женщин к продолжению рода, а значит и связь их с древними могучими хтоническими силами, вызывала в народном сознании образы чародеек, колдуний, ведьм» . Причем, как и большинство образов средневековой словесности, данные образы гиперболизируются: «добрая жена» становится средоточием всех христианских добродетелей, «злая» же, напротив, лишается человеческих черт, является исчадием ада, в который, в конце концов, будет ввергнут ее муж. В работе «Гармония и симметрия» К.Э. Штайн и Д.И. Петренко отмечают, что «единство всех элементов произведения достигается благодаря расширению системы понятий и введению противоположных образов для характеристик того или иного явления; такого рода произведения, а иногда и творчество в целом, и следует рассматривать в единстве взаимоисключающих образов, иначе разрушится гармония произведения, которая создается не столько соотношением отдельных элементов, сколько парадоксальным их соединением» .

Таки образом, проведя анализ ряда произведений древнерусской литературы, мы определили следующие поэтические особенности формирования женских образов:

  • 1. Как правило, подобные образы формируются на стыке фольклорно-мифологической и библейско-агиографической книжной традиции. Здесь необходимо отметить, что в определенный период христианство и исторические реалии активно вносят свои коррективы в схему создания женских образов: деятельные и самобытные характеры сменяются образами по-христиански идеальных «кротких жен». Однако с течением времени в житийный текст все более и более начинают проникать черты фольклорной легенды, сказки и новеллы. Таким образом, уже в XVII веке новая демократическая литература, разрабатывая светскую тематику, смело опирается на фольклор, широко использует не только его образы и сюжеты, но и жанрово-стилистические особенности. Женские образы вновь становятся самобытными, создаются при помощи использования сюжетных элементов народной сатирической сказки.
  • 2. В агиографических текстах образы женщин подвергаются демократизации, что ведет к постепенному обмирщению житийного жанра. Так, например, повествование о Петре и Февронии Муромских во многом отступает от классического канона, акцентируя внимание лишь на наиболее ярких эпизодах в жизни героев; бытовые описания придают образу Юлиании Лазаревской черты реальной женщины, что уже само по себе является существенным нарушением агиографической традиции.
  • 3. Одним из наиболее распространенных стилистических средств создания женских характеров в памятниках древнерусской словесности выступает гипербола. Гиперболизированные женские образы могут вбирать в себя как сугубо положительные черты, воплощая традиционные христианские добродетели (образы святых жен), так и являться средоточием всех отрицательных качеств, представляя собой абстрактное злое начало (образ «злой жены»).
  • 4. В ряде случаев в созданные древнерусскими авторами женские образы проникают мотивы средневековой переводной новеллистики (Феврония Муромская, Татьяна Сутулова). С одной стороны, здесь можно говорить о включенности данных персонажей в галерею женских образов мировой литературы, с другой, отмечая своеобразие и яркие национальные черты данных характеров, выявляется их самобытность и уникальность.

Подводя общий итог, можно отметить, что по причине далеко не главенствующего социального положения женщины в обществе ее образ в древнерусской литературе был в значительно меньшей степени, по сравнению с образами мужчин, подчинен жестким правилам литературного этикета. Благодаря этому фольклорные элементы с легкостью проникали в произведения, женские образы создавались на стыке традиционно-книжного и устного народного творчества, что заставляло автора отступать от нормативного жанрового канона. Таким образом в литературе начинается поиск новых путей изображения человека. Рост интереса к психологии героя ведет к постепенной смене типичных характеров яркими самобытными образами.

Литература

  • 1. Бондарева Н.С. Образ женщины в древнерусской литературе // Развитие системы педагогического образования в современной России: антропологический аспект: мат-лы XI Междунар. научно-практич. конф. / Под ред. Л.Л. Редько, С.В. Бобрышова, Е.Г. Пономарева. — Ставрополь: Изд-во СГПИ, 2015. — С. 358-362.
  • 2. Буслаев Ф.И. Идеальные женские характеры Древней Руси // Древнерусская литература в исследованиях: Хрестоматия / Сост. В.В. Кусков — М.: Флинта, 1986. — С.254-283.
  • 3. Лихачев Д.С. Зарождение и развитие жанров древнерусской литературы // Исследования по древнерусской литературе. — Л.: Наука, 1986.-С. 79-95.
  • 4. Лихачев Д.С. Избранные работы: В 3-х т. Т. 2. — Л.: Худож. лит., 1987.
  • 5. Марченко Е.М. Материнство как исторический феномен в контексте Северного Кавказа: методологический аспект//Гуманитарные и юридические исследования. — Выпуск № 4. — 2014. — С. 47-50.
  • 6. Повесть о Петре и Февронии Муромских // Памятники литературы Древней Руси: конец XV- первая половина XVI в. / Подг. текста М.Д. Каган-Тарковской, Н.А. Кобяк. — М.: Худож. лит., 1984. — С.626-647
  • 7. Полное собрание русскихлетописей:В41 т.Т. 1. Лаврентьевская летопись. — М.: Языки русской культуры, 1997.
  • 8. Скрипиль М.О. Повесть о Карпе Сутулове // История русской литературы: В 10 т. Т. 2. Ч. 2. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1948. — С.228-230.
  • 9. Скрипиль М.О. Повесть об Ульянии Осорьиной (Исторические комментарии и текст) // Труды Отдела древнерусской литературы. — М.-Л.: Худож. лит, 1948. — С. 256-323.
  • 10. Фурье Ш. Избранные сочинения: В 3 т. Т. 1. Теория четырех движений и всеобщих судеб. — М.: Соцэкгиз, 1938.
  • 11. Чумакова Т.В. Человек и его мир в «Домострое» // «В человеческом жительстве мнози образы зрятся». Образ человека в культуре Древней Руси. — СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001.-С. 132-146.
  • 12. Штайн К.Э., Петренко Д.И. Гармония и симметрии: Учеб, пос. — Ростов н/Д: ЗАО «Книга», 2015.