Жизнь в тюрьмах

Конец октября в России ознаменован странным стечением дат. 30 октября — день памяти жертв политических репрессий, символом чего является ГУЛАГ, а 31 октября — профессиональный праздник работников СИЗО и тюрем. Получается некоторый парадокс. Несмотря на то, что политические репрессии признаны и подлежат осуждению, в современной России продолжает сохраняться система, унаследовавшая черты ГУЛАГа. Сможет ли она однажды стать исключительно исправительной системой, а не местом, где за высоким забором процветает произвол и садизм и сами тюремщики становятся преступниками? Об этом Znak.com беседует с председателем межрегиональной общественной организации «Комитет против пыток», членом Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека Игорем Каляпиным.

«Самое печальное, что не удалось изменить за все годы реформ, — это субкультура надзирателей»

— На ваш взгляд, в чем причина несовременности пенитенциарной системы России? Вроде бы с конца 80-х эта система стала открываться, но что-то потом пошло не так. Что именно?

— Если в начале 90-х все государственные чиновники были настроены на то, что нужно учиться жить и работать по-другому, прежде всего были настроены на восприятие каких-то западных моделей, то к «нулевым» все эти процессы остановились. Я склонен это связывать с тем, что начали расти цены на углеводороды. И уже не так стало важно, как работает экономика, как живут люди и так далее. Появились реваншистские настроения: нам Запад не нужен, нечего нас учить, у нас свой путь, мы сами с усами. Это была общая тенденция, которая коснулась всех сфер жизни в России. В том числе это коснулось и тюрьмы.

Соответственно, вспомнили старый советский опыт о том, что осужденные должны быть не просто ограничены в свободе, но должны испытывать муки.

Сотрудники ФСИН — это те люди, которые должны обеспечить строгую изоляцию заключенных от внешнего мира, и не надо им там никаких правозащитников, наблюдателей, журналистов и так далее. То есть произошел возврат к старым гулаговским традициям.

— Но есть же Совет по правам человека при президенте, есть масса правозащитников, ваш комитет. Есть интернет, куда время от времени попадают кадры пыток из тюрем. Как сейчас обстоят дела?

— Из всех силовых структур тюремная система претерпела изменений больше всех. Она действительно значительно гуманизировалась. Хотя прежде всего это коснулось материально-бытового аспекта. Если сравнить условия содержания сейчас и в начале 90-х, то это совершенно разные вещи. То, что тогда было нормой, вы сейчас не найдете даже в качестве какого-то эксцесса. То есть условия содержания улучшились радикальным образом.

Что касается открытости пенитенциарной системы, то ее стало меньше. Хотя ФСИН все равно остается, если не открытой, то наиболее готовой к сотрудничеству. Нельзя сказать, что эта служба устроена так, что туда нельзя совсем зайти. Что-то удается рассказать, что-то удается решить. Те же общественные наблюдательные комиссии хоть и в изуродованном виде, но все еще существуют. Потенциал реформы во ФСИН был достаточно высокий. И та последняя команда, которая была во главе с Геннадием Корниенко, показала свою эффективность. Во главе системы поставили людей, которые ранее никакого отношения к тюрьме не имели. Но, тем не менее, все эти начинания год от года слабеют, и постепенно тюремная система снова становится закрытой.

Самое печальное, что не удалось изменить за все годы реформ, — это субкультура, которая существует среди надзирателей. Про тюремную субкультуру осужденных знают все. А про субкультуру надзирателей немногие.

Практически все сотрудники пенитенциарной системы ею поражены. На мой взгляд, с этой субкультурой практически невозможно бороться. У нас все учреждения ФСИН — это наследство советской системы. Все они находятся где-то у черта на куличках, разбросаны по лесам, удалены от очагов цивилизации. Сотрудники колоний — это зачастую представители династий, то есть эта субкультура передается из поколения в поколение в семьях тюремщиков. Это создает эффект замкнутости системы, все эти сотрудники живут в своем мирке.

У них у всех есть свои представления о том, как надо нести эту службу. Зачастую эти представления не имеют никакого отношения к закону. Переубедить их практически невозможно. Все то же самое касается других контролирующих служб. У них там свой прокурор по надзору, который зачастую живет в соседнем поселке. Он годами проверяет одни и те же учреждения, всех в тюрьме знает, он вместе с начальниками тюрьмы ходит на охоту и рыбалку. Понятно, что в такой ситуации ни о какой эффективности надзора речи идти не может. Заменить там кого-то тоже невозможно, никто же не мечтает поехать служить в лес за 200 километров от областного центра и провести там большую часть жизни. Это делает эту систему практически непригодной к реформированию.

Как пытают в российских тюрьмах

— Какие нарушения прав заключенных и арестованных чаще всего сегодня распространены?

— Осужденного могут лишить передачи или свидания. Эти нормы предусмотрены уголовно-исполнительным кодексом. Другое дело, что они зачастую применяются незаконно и произвольно. Просто потому, что какой-то осужденный что-то не так сказал гражданину начальнику.

Или вот еще. Например, человека могут поместить в штрафной изолятор. И когда у него заканчиваются максимально положенные 15 суток, ему могут дать еще аналогичный срок, а затем еще раз. Я знаю людей в колонии, которые месяцами не выходят из штрафных изоляторов. То есть, по сути, человека незаконно помещают на тюремный режим. При этом в данном изоляторе могут отключать отопление для усиления воспитательного эффекта. Представьте, если на улице зима. Как только приходит какая-то проверка, то все восстанавливают.

Или можно сделать в камере неудобную табуретку. Например, на 15 сантиметров ниже. И через час сидения на ней у человека начнет болеть спина. А это единственная мебель там. Кажется, мелочь. Но на самом деле это приносит настоящие страдания. Орудия пытки в тюрьме можно сделать из чего угодно.

Если говорить про всякие изощренные издевательства, то это подвешивание на решетках. Или включают издевательскую музыку на полную громкость. Если заключенный в тридцатый раз на полной громкости слушает «Голубую луну», то понятно, что нервы уже сдают и человек бьется в истерике. Я уже не говорю про банальные избиения, которые мы видели в Ярославле, когда человека колотили по пяткам.

Еще одна практика пыток — это использование одних осужденных для расправы над другими. Могу привести пример из Оренбургской области. Там осужденный писал жалобы на то, что его и других осужденных нормально не лечат. И вот за это он, как говорится, был опущен. Сначала его били за эти жалобы, и он, не выдержав, попытался совершить побег. После чего ему придумали вот такую экзекуцию. Замначальника колонии завел его в штрафной изолятор, где так называемые «активисты» сильно избили его, а потом свершили то, что было квалифицировано как насильственные действия сексуального характера. Руководил всем этим безобразием начальник колонии в присутствии еще порядка 15 сотрудников колонии. Замначальника снимал это на камеру, чтобы потом показать эту запись другим осужденным и тем самым провести с ними «профилактическую» работу: будете себя плохо себя вести, с вами будет то же самое. Такое случается достаточно часто. И никакая прокуратура это не выявляет. И никакие жалобы, которые потом эти бедолаги пишут, не приводят к возбуждению уголовных дел, потому что там все свои.

— Надзиратели находят оправдание своей незаконной деятельности: это способ остановить особо зарвавшихся зэков. За что люди подвергаются пыткам? Возможно, это злостные нарушители тюремных правил?

— Какие там проступки бывают? Например, человека третий раз поймали с расстегнутой верхней пуговицей на построении. Может быть, он забыл или таким образом протестует, но в любом случае за это существует наказание, предусмотренное законом. Ему можно объявить выговор или поместить в ШИЗО на несколько дней. А его объявляют отрицательно настроенным и отправляют в ШИЗО на полгода. Или уже приведенный пример. Законно ли было опустить человека за то, что он писал жалобы о том, что его не лечат? Нет. Я уверен, что тюремщики в данном случае совершают более тяжкое преступление, чем осужденный, который не застегнул пуговицу.

— Каковы сегодня масштабы пыток в правоохранительных органах и, в частности, в ФСИН?

— Это не поддается статистике. Жалоб много и меньше не становится. И, пользуясь случаем, хочу сказать, что в последнее время стало принято говорить, что пытки прежде всего связаны с ФСИН. Я вам могу точно сказать, что мы получаем гораздо больше жалоб на пытки в полиции. Там однозначно бьют чаще. И это при том, что после избиения в полиции люди обращаются реже. Почему так? Потому что в колонии осужденного избивают с целью наказания или мести, как, например, в Ярославе осужденный обозвал сотрудника псом и его решили проучить. У полицейских задача практичная: им нужно получить показания, заставить кого-то сознаться в преступлении. У них палочная система, и другого выхода, чтобы выполнить план, нет.

— В последнее время в Сеть просачиваются видеосъемки с пытками заключенных, затем возбуждаются уголовные дела. Насколько это влияет на изменение ситуации?

— Хотя это и капля в море, но свое дело она делает: кого-то это ужасает, появляются публикации, кого-то из тюремщиков наказывают. Хоть какое-то давление идет на руководство ФСИН. Я думаю, если бы завтра мы могли узнать обо всех избиениях, то в нашем беспробудно дремлющем обществе даже произошел бы какой-то взрыв.

— Вообще, на ваш взгляд, есть ли в обществе сочувствие тем, кто сидит в тюрьмах? Может быть, одна из причин того, что ситуация не меняется десятилетиями, это одобрение жестокости в самом обществе? Не зря недавно большинство участников опроса на странице Госдумы в соцсети выступило за возврат смертной казни. «Горбатого могила исправит» — это русская поговорка.

— Люди в России в большинстве своем достаточно жестокие и озлобленные, вы правы. Но такое отношение присутствует до тех пор, пока это не коснулось тебя или кого-то из твоих близких. Как только начинается личная история, отношение сразу меняется. Люди начинают вспоминать, что у нас следствие работает из рук вон плохо, сплошь и рядом судебные ошибки, а оправдательных приговоров нет. У нас судьбу человека зачастую определяет какой-нибудь сержант полиции, которому ты случайно под руку попался. И никакой следователь с тобой разбираться не будет и тебя не оправдает. И те, кто еще вчера ратовал за возврат смертной казни, начинают говорить, что у нас никуда не годная следственная система. Так что эмпатии в российском обществе действительно не хватает, но все меняет случай.

— Что бы вы могли сказать о рядовых сотрудниках ФСИН, это, вообще, нормальные люди или наблюдается некая профессиональная деформация?

— Профессиональная деформация в такой системе неизбежна, несмотря на отдельные случаи. И это не просто профессиональная деформация, а профессионально-бытовая. Человек, который работает в колонии, он и живет в колонии. Где колония, рядом и поселок, где живут тюремщики и их семьи. И в такой среде человек варится постоянно. 24 часа он чувствует себя надзирателем.

Есть и те, кто туда идет потому, что там можно безнаказанно проявлять свои садистские наклонности.

Разве нормальный человек может придумывать различные пытки? Например, «музыкальную шкатулку», которую мы видели в Челябинске. К коробке приделывают автомобильные динамики, саму коробку надевают на голову человеку и включают на полную громкость музыку или сирену. А сам осужденный в это время привязан к батарее. Все это не имеет отношения ни к закону, ни к желанию наказать наглого зека. Это чистой воды садизм.

— Но есть примеры, когда сотрудников ФСИН самих сажают за различные преступления. Разве это не способно остановить их сослуживцев?

— Нет, тюремщики делают из этого совсем другие выводы. Вот он попался, значит, надо быть осторожным, никому ничего лишнего не говорить, не показывать, все скрывать, чтобы не попасться самому. Но менять себя и среду никто из ФСИНовцев не собирается. А значит, надо все делать для того, чтобы в тюрьмы пореже приезжали правозащитники, адвокаты, журналисты и так далее. И потом давайте прямо скажем: за что чаще всего сажают тюремщиков? Не за нарушение прав заключенных, а за коррупцию. За пытки и бесчеловечное отношение надзирателей сажают крайне редко. Сейчас в тюрьме сидит примерно миллион человек и столько же тюремщиков. И что мы знаем про этот мир, и как часто про него что-то пишут? Да практически ничего.

— Что бы вы предложили для модернизации пенитенциарной системы в России?

— В целом нужна целенаправленная материально-финансовая реформа, которая будет осуществляться 20-30 лет. Опасаюсь, что с уходом Корниенко у нас вообще всякие изменения в пенитенциарной системе исчезнут, все усилия будут направлены лишь на то, чтобы не было скандалов и никто ничего не знал. При этом у нас хорошее законодательство, но оно систематически не исполняется. Поэтому я бы предложил усилить общественный контроль за данной системой, за тем, как тюремщики следуют закону. Если бы наши замечательные Общественные наблюдательные комиссии не гнобили, не пытались бы в них заменить правозащитников на всяких замечательных ветеранов наполеоновских войн, которые приезжают в колонию попить чаек с начальником, то общественный контроль постепенно привел бы в порядок эту систему. У нас бы и прокуратура сразу стала хорошо работать. Если прокурор не выявил каких-то нарушений при проверке, а через три дня вслед за ним приехала ОНК и нашла нарушения, то ему ничего не останется, как только их признать. У нас огромная армия чиновников, которая должна вскрывать все эти нарушения, но они фактически занимаются их сокрытием. Сейчас, на мой взгляд, общественный контроль сворачивают, потому что у тюремщиков не получается договориться с общественниками. А со своим прокурором — другое дело.

— На ваш взгляд, есть что отмечать сотрудникам ФСИН 31 октября?

— Может быть, есть отдельные добросовестные сотрудники ФСИН. Но в целом нечего отмечать. Система находится в бедственном положении. ФСИН — это явно не тот институт, которым может гордиться российское государство и общество.

«Нужно запугать население, отбить у него всякую охоту к выражению своего мнения»

— 30 октября в России — это день памяти жертв политических репрессий. Насколько оправдано называть сегодняшние административные и уголовные дела против протестующих и пишущих против власти «политическими репрессиями»? Тем более президент России как-то заявил: «Сейчас же не 37-й год — что хочешь, то и говори, тем более в интернете, «черный воронок» за тобой завтра не приедет. Чего прятаться-то?» Так ли все плохо?

— Это, безусловно, политические репрессии. Конечно, пока это далеко не тот масштаб, который был в сталинские времена. Цель у этих репрессий несколько отличается от периода «большого террора». Тогда была еще и экономическая задача: нужно было кому-то работать на великих стройках, поэтому нужна была армия рабов.

Сейчас армия рабов не нужна, но нужно запугать население, отбить у него всякую охоту к выражению своего мнения.

Есть еще одна важная черта. Эти репрессии носят абсолютно случайный характер. Если вы пошли на митинг протеста, то необязательно что-то выкрикивать или оказывать сопротивление полицейскому. Репрессии сегодня носят характер рулетки — вам просто не повезло и вот вы в автозаке и можете получить реальный срок лишения свободы. Такая случайная выборка запугивает большое количество людей.

— Помнится, в 2017 году в день открытия памятника жертвам политических репрессий — «Стены скорби» — Людмила Алексеева, обращаясь к Путину, заявила: «Хватит всяких запретов! У нас уже запрещено более чем нужно, для того чтобы можно было свободно дышать. И не нужно, чтобы для этого приходилось бежать из своей страны. Надо изменить отношение власти к гражданам. Нас нужно убеждать, а не запугивать». Алексеевой уже нет, а что с репрессиями, что изменилось за это время?

— На мой взгляд, с тех пор ситуация стала хуже. Дурных запретов стало больше. И это скорее демонстративные запреты, чем способные что-то отрегулировать. Нам, правозащитникам, не удается переломить этот тренд.

— Тогда напрашивается вывод, что Совет по правам человека — это декоративный орган, если ситуация становится только хуже. Так ли это?

— В некотором смысле это так. Но по крайней мере, СПЧ генерирует очень много разных сигналов, которые совершенно точно раздражают власть и оказывают на нее давление. Соглашусь с тем, что не все наши рекомендации выполняются. Но при этом кому-то из чиновников от СПЧ за последнее время сильно досталось, и они недовольны нашей деятельностью. Но при всех минусах этого органа есть и весомый плюс: мы время от времени имеем возможность задавать неудобные вопросы президенту. А он вынужден на эти вопросы публично отвечать. И кроме встреч с президентом, мы периодически встречаемся с руководителями ведомств в регионах, имеем возможность и там что-то говорить.

Игорь Каляпин

— Как оцениваете фигуру нового главы СПЧ Валерия Фадеева?

— Я его не знаю. Но то, что он заявил о приоритете неких социальных прав в ущерб политическим правам и свободам, настораживает. Если СПЧ изменит содержание своей работы, согласно данной установке, то в этом не будет ничего хорошего. Я, по крайней мере, останусь заниматься тем, чем я занимаюсь сейчас. В составе СПЧ или за его рамками как глава Комитета против пыток.

— Вообще, вам уютно работать в этой системе?

— Большинство людей, которые работают в СПЧ, это мои единомышленники. В том числе и те, кто вынужден был покинуть СПЧ, — это Федотов, Шульман и Морщакова. Они действительно занимались отстаиванием прав человека, говорили вещи неприятные многим чиновникам. Но мне с ними было уютно. Это не значит, что с их уходом СПЧ пришел конец, как пишут в некоторых СМИ. Оставшиеся члены СПЧ — достойные люди. Будем продолжать работать.

Как новый глава СПЧ Валерий Фадеев делал карьеру около Кремля

Что касается власти, то для нее, естественно, профессия правозащитника неприятна. Она вынуждена нас терпеть. Наверняка представители ФСИН предпочтут меня не видеть на заседаниях в администрации президента. Возможно, что они попытаются меня выдавить из состава СПЧ. Приятно ли президенту меня слушать? Наверняка и ему иногда неприятно. Михаилу Александровичу Федотову порой иногда приходилось даже сдерживать мой порыв. Но это не значит, что нужно отступать. Проблема нарушения прав заключенных глубоко укоренена в нашей системе, и кто-то должен серьезно ею заниматься.

Первая неделя в тюрьме

Говорят, что первая неделя в тюрьме – самая тяжелая. Человеку нужно привыкнуть к новым порядкам и новому статусу. Человек, попавший за решетку, лишается всех личных вещей, за исключением часов. Поэтому носить следует модель недорогую, крепкую и желательно такую, чтобы работала не от батареек, которые придется регулярно менять, а в тюрьме это большая проблема.

В тюрьме человеку не дадут просто так отсидеть весь срок в камере – его заставят работать уборщиком, поваром, прачкой и т. д. Ни в коем случае не следует избегать такой работы, она сделает сон более крепким, а мышцы – сильными. И конечно, огромную важность для заключенных имеет тюремный этикет. Заключенные, скованные жесткими правилами и представляющие собой сложное общество неуравновешенных и непредсказуемых личностей, за долгое время выработали свои собственные правила поведения в тюрьме. За соблюдением этих правил заключенные следят очень строго. Малейшее их нарушение или пренебрежение этикетом обычно карается быстро и жестоко.

Знакомство

Итак, вы прибыли в тюрьму под конвоем суровых охранников. Первое, что сделает администрация этого исправительного заведения, – поместит вас на несколько часов или дней в карантин. В самых простых тюрьмах в течение этого времени новичку исправно дают чай и сигареты. Отсутствие таких поставок может свидетельствовать в первую очередь о том, что вам радикально не повезло, потому что тюрьма, где вы оказались, – «красная», или, выражаясь официальным языком, режимная.

Но как бы то ни было, уяснив для себя, что ситуация сложилась не очень хорошая, не следует падать духом и мастерить себе заточку для вскрытия вен или, наоборот, витать в облаках и мечтать о досрочном освобождении или внезапном заступничестве могущественного покровителя. В тюрьме нет места как отчаянию, так и бесплодным надеждам. Чтобы выжить, необходимо рассчитывать только на свои силы.

Находясь в карантине, постарайтесь расспросить соседей о тюрьме, в которую попали, о жизни и порядках в ней. Помните, что вам могут солгать или утаить некоторые сведения, несмотря на вполне убедительный тон.

Карантин, пожалуй, можно назвать прихожей тюрьмы. Заключенные здесь находятся в крайне неопределенном состоянии, а по-настоящему первый день в тюрьме для заключенного начинается в тот момент, когда его переводят в камеру.

«Шаг в хату был каким-то обморочным. Сравнение с баней верно: она и есть. Примерно 40 градусов воздух, 100 % влажность. В желтом горячем мареве стеной стоят в одних трусах и тапочках потные люди, покрытые сыпью и язвами, смотрят враждебно и чешутся…» («Все должно было быть не так», Алексей Павлов).

Итак, что же диктуют правила тюремного этикета новичку, первый раз в жизни входящему в камеру, которую ему придется делить с одним или несколькими товарищами по несчастью? Войдя в открытую охранником дверь в камеру, громко и отчетливо поздоровайтесь: «Здорово, пацаны!» или «Здорово, народ!».

Прежде чем вас проведут в камеру, вам выдадут матрас, на котором вы будете спать. Войдя, бросьте его на пол, но как можно дальше от унитаза.

Не протягивайте руку для рукопожатия, поскольку вам еще не известно, кому ее можно протягивать, а кому нет.

Ни в коем случае не понтуйтесь, не пытайтесь казаться матерым, все повидавшим зэком – все равно ваши беззащитность и неопытность будут очевидны.

Вежливо объясните соседям, что в тюрьме вы впервые, порядков не знаете, и почтительно поинтересуйтесь, с кем вам нужно побеседовать, чтобы узнать те правила, в соответствии с которыми надо вести себя в камере. Вас обязательно отправят к опытному уважаемому человеку – смотрящему, который спит на самой нижней койке, расположенной у окна.

Разговаривая со смотрящим или другим опытным человеком, не пытайтесь казаться круче, чем есть, и тем более не врите. Наивные вопросы не заставят окружающих людей думать о вас хуже, наоборот, ими вы как бы покажете свое желание усваивать новое и вызовете симпатию. Даже если какие-то вещи вам хорошо знакомы, все равно поинтересуйтесь ими.

Если вы задаете вопрос по делу, а в ответ слышите нечто, не соответствующее настоящему положению вещей, обратитесь к более опытному человеку за разъяснениями. Этим человеком может оказаться смотрящий за всей тюрьмой или корпусом. Солгавший, а тем более представившийся как «авторитет», будет жестоко наказан.

Когда вам начнут задавать вопросы о том, по какому обвинению вы попали в тюрьму, или просто о жизни, не врите – правда все равно рано или поздно станет известна, а ваша репутация будет сильно испорчена. Лгать рекомендуется, только если на свободе вы были работником милиции, служили в МВД или если получили срок за сексуальные извращения. Люди, служившие в армии, не считаются изгоями, но и не особо приветствуются.

Вопросы экономики, политических взглядов и искусства в тюрьме открыты. На эти темы, если они ни в коей мере не затрагивают тюремную жизнь, можно говорить совершенно откровенно – вас никто не упрекнет и не осудит. Традиционно заключенные придерживаются идеи интернационализма. На вопрос, как вы это понимаете, нужно ответить, что часть названия «национал», с вашей точки зрения, это ни что иное, как духовная общность населения страны. Кстати, идеи расизма в тюрьме запретны.

Если другие заключенные спросят у вас, общались ли вы раньше с другими сидевшими людьми, ответьте правдиво, но не называя имен. При этом добавьте, что, хотя раньше не имели возможности изучить тюремные законы, теперь горите желанием сделать это как можно быстрее.

На вопрос «Ты кто по жизни?» или любой другой, похожий по смыслу, отвечать следует очень осторожно. Если вас посадили по политическим причинам – говорите, что вы «политический», если нет – скажите, что все еще обдумываете этот вопрос. Если заданный вопрос не касается вас лично, не отвечайте на него конкретно, достаточно уклончивого «не знаю». Если вопрос задан относительно знакомого вам человека, вежливо поясните, что имеете право отвечать только за самого себя, а этот вопрос надо задать человеку, которого он непосредственно касается.

Если заданный вам вопрос неудобен и вы желали бы обойти его стороной, ответьте какой-нибудь шуткой, остроумие ценится в тюрьме.

Если с вами беседуют на отвлеченные темы, не думайте, что это делается для того, чтобы скоротать время, и старайтесь быть сдержаннее. Дело в том, что следствием любого неосторожного слова может быть создание у заключенных неверного мнения о вас, которое может навредить всем обитателям вашей камеры. Слова, сказанные в тюрьме, не имеют ничего общего со словами, сказанными на свободе в кругу друзей. Слово заключенного приравнивается к совершенному поступку и судится также сурово.

Тщательно соблюдайте правила личной гигиены, но ни в коем случае не справляйте нужду прилюдно или в то время, когда ваши соседи по камере сидят за столом, пьют чай или едят. Это считается не просто признаком дурного тона, но и оскорблением. Всегда обязательно благодарите заключенного за любую услугу, даже самую маленькую, которую он оказал вам.

Если у вас есть просьба в пределах разумного, не стесняйтесь, обращайтесь с ней к человеку, который, по вашему мнению, сможет ее выполнить, но будьте готовы расплатиться за ее выполнение. Слова «спасибо» и «пожалуйста» говорить в тюрьме совсем не обязательно. Первое можно заменить на «я очень признателен», а второе – «по возможности». Более подробно о том, что можно и чего нельзя говорить в тюрьме, будет рассказано ниже.

Вежливость среди сокамерников очень важна. Помните, что никакое доброе слово или поступок не останется незамеченным и обязательно вернется к вам с процентами.

Тюремный этикет позволяет заключенным обращаться на «ты» даже к людям, которые намного авторитетнее и старше их.

Правила поведения, диктуемые тюремным этикетом, позволяют употреблять в общении прозвища и уменьшительные формы имен.

Если вам предлагают сыграть на интерес, вежливо, но твердо откажитесь даже в том случае, если на свободе вы считались одним из лучших игроков. Вашими противниками будут виртуозные шулеры, выиграть у которых, если вы не профессионал в той же области, невозможно. Возможно, в первый раз вам и дадут выиграть, но затем пощады ждать не придется. Дело в том что, в отличие от джентльменских правил, тюремный этикет позволяет и даже приветствует обман в игре. Объявить результат шулерской игры недействительным можно только в том случае, если вы продемонстрируете шулеру и свидетелям тот самый прием, с помощью которого вас обманули, но для этого надо разбираться в нечестных приемах лучше самого обманщика, а это практически нереально. Более подробно об играх будет рассказано ниже.

Никогда не берите из общака камеры больше, чем вы можете туда внести.

Не делайте звонков по сотовому телефону, если в этом нет крайней необходимости, ведь вам придется не только оплатить сам разговор, но и положить определенную сумму в общак.

Не берите ничего в долг. Согласно тюремному этикету, единственным долгом, который можно признать, является игровой.

Никогда не давайте обещания внести в общак определенную сумму или конкретную вещь. Обещать можно только то, что реально выполнимо. За невыполненные обещания так или иначе придется расплатиться.

Стукачи в тюрьме

Попав в тюрьму, приложите все силы, чтобы научиться понимать людей и ладить с ними. Обязательно следует общаться с сокамерниками, ведь только в процессе разговора можно узнать друг друга, хотя, конечно, заключенные не столько слушают, сколько наблюдают за движениями людей, абсолютно верно считая это единственным способом действительно узнать человека.

Дело в том, что под маской матерого заключенного или неопытного новичка вполне может скрываться подосланный, которого на тюремном жаргоне принято называть стукачом или гадом. Он может скрываться и под личиной смотрящего в камере. Узнав о подсыле, следует подумать, как избавиться от него, ведь просто перейти в другую камеру вам не позволят охранники, да и сами заключенные без восторга отнесутся к такому переселению, особенно если не будут предоставлены доказательства, что в камере стукач.

Подсыл, или, как его называют сами заключенные, стукач, необходим охране и милиции для того, чтобы быть в курсе разговоров арестантов. В первое время новички находятся в очень возбужденном состоянии, а потому говорят много, охотно и не всегда контролируют свою речь. Когда пройдет определенное время и человек освоится в новых условиях, разговорить его будет значительно труднее, чем в первые дни.

Как показывает практика, довольно часто заключенные точно знают, кто из их соседей является «курицей», но в силу некоторых причин ничего не предпринимают. Их логика в данном случае довольно проста: зачем наказывать стукача, если он уже сам извелся мыслью о неминуемом разоблачении? К тому же показать, что другим заключенным известен стукач, и выгнать его, значит, ожидать вскоре прихода нового, которого узнать будет очень трудно. А когда знаешь, кто стучит, становится легче, тем более что в одну камеру обычно вселяют только одного стукача, реже – двоих. Стукач в камере может даже оказаться полезным, если надо донести до сведения работников милиции какую-то информацию или дезинформацию.

О присутствии в камере стукача может быть известно далеко не всем его соседям. Однажды случилось так, что один из заключенных узнал, что его хлебник (сосед по камере, с которым он вынужден был делить еду и есть из одной тарелки) – стукач. Возмущение обманутого заключенного было огромным, тем более что остальные арестанты, зная о деятельности стукача, не сочли необходимым предупредить неудачливого арестанта. Когда обиженный заключенный попытался предъявить претензии в связи с этим обстоятельством несознательным соседям по камере, ему логично ответили, что, по негласным правилам, нельзя откровенно называть человека стукачом, если в этом нет абсолютной уверенности. Необходимо предоставить железобетонные доказательства, а это далеко не так просто, как может показаться на первый взгляд.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на Litres.ru

Сергей ЕретновОбжив три закамских СИЗО и нижнекамскую колонию, Сергей Еретнов рассказал о тюремном быте и жизни зеков Фото: Олег Спиридонов

КУРЕВО КОНВЕРТИРУЕТСЯ СВОБОДНО, ЧАЙ — ПО ДОГОВОРЕННОСТИ

Зачастую подследственный проводит в камере СИЗО многие месяцы, а то и годы, ожидая решения суда, и с ним еще человек 20. Каждый день в камере начинается с уборки — мытья полов, унитаза, раковины. Делают это сами зеки, определив очередность дежурства. От уборки можно и отказаться — никто заставлять не будет, но стоит ли противопоставлять себя всем? К дежурству не привлекают обычно только пожилых людей. Все нужные для уборки инструменты и средства администрация предоставляет. В Чистополе, например, начальник СИЗО так горячо любит порядок, что сотрудники сами проходят по камерам с вопросом, кому что надо для поддержания чистоты. Чистота — главное правило тюремного быта, как в камере, так и личная. Если кто-то начал пахнуть, ему сделают замечание, не помыл руки после туалета — «пойди помой». Так или иначе грязного сожителя помыться заставят. Поскольку рукоприкладство запрещено, могут стукнуть тазиком, если уж совсем слов не понимает. Не столько больно, сколько унизительно.

Никаких зарядок или утренних прогулок тут не проводят, просыпаются зеки кто во сколько хочет, лишь бы до утреннего развода. Заключенных пересчитывают утром и вечером. В камере делать нечего, поэтому все постоянно стираются. Хочешь подстричься — обращаешься к надзирателю за ножницами, к нему вообще по любому подобному поводу можно обращаться. Кроме того, хозтовары или предметы личной гигиены продаются в тюремном магазине.

Деньги на зоне запрещены, но у каждого зека есть счет. В этом магазине нет витрины — есть список товаров, по которому можно сделать заказ: продукты, сигареты — в общем, все необходимое есть, список обширный. Ассортимент, конечно, разнообразием не отличается — допустим, пряников тут не 20 видов, а один, но категорий товаров достаточно.

Во внутреннем обороте главной валютой остаются сигареты. Попав сюда, я в очередной раз поздравил себя с тем, что не курю. Трудности с куревом испытывают даже финансово обеспеченные зеки — у них стреляют. Это, конечно, не принято, но что остается тем, у кого совсем нет денег? За отказ никто слова не скажет, конечно, но откровенно богатых людей на зоне почти нет, а у большинства зеков возможности ограничены весьма и весьма — родственники денег не присылают, больших посылок не шлют. Сигаретами же можно платить за услуги. К примеру, парикмахеры из числа зеков работают за сигареты и за сладкое. В нижнекамском лагере их было трое с профессиональными машинками для стрижки, у каждого ежедневно по несколько клиентов. Парикмахеры нужды не знают.

Чай — тоже валюта, но не однозначная, надо договариваться. Чифирь пьют многие, но я бы советовал не забывать, что он вреден. Сам я не чифирил.

НЕ СТОИТ ОТКРОВЕННИЧАТЬ С ПРЕСТУПНИКАМИ

Передачами с воли лучше делиться, хотя никто и не обязывает. Чего и сколько заключенный выделит «на общак», зависит только от него: можно чая отсыпать, можно сладким угостить. Без разрешения никто ничего не возьмет, если только в камере или в комнате не сложилось особое взаимопонимание. Проще всего, кстати, получать передачи через ИВС, когда приезжаешь на следственные мероприятия, — стоит предупредить родственников, чтобы приносили туда. Когда приезжаешь из ИВС с посылкой, ее повторно не досматривают — считается, что она уже проверена. В некоторых случаях это имеет значение — в частности, можно провести сигареты целыми, а то при досмотре в лагере их часто ломают.

Табуированных тем для разговоров за решеткой, по большому счету, нет, но есть темы, от которых лучше воздерживаться. Я бы не советовал распространяться о своих отношениях с женщинами. Есть люди, которым это интересно после долгого целибата — они могут раскрутить на откровенность, а это чревато. Вообще не стоит особо раскрываться, особенно с тех сторон, которые никого не касаются. Бывали случаи, когда из-за неосторожных высказываний человек оказывался в камере с «опущенными». Расскажу, как обычный деревенский паренек лет 25 попал «в шерсть». Спросили его — как с женой, будет ли ждать? Будет, говорит. Целоваться-то любите? Любим. Оральным сексом занимаетесь? Не без этого. И все — ушел парень в другую камеру, потому что признал, что сначала жена его орально стимулировала, а потом теми же губами… В общем, о себе много рассказывать не надо — люди-то все равно чужие, преступники. Если провокационные вопросы чересчур настойчивы, настораживают, можно просто спросить: «С какой целью интересуешься?» Пусть сначала объяснят, к чему вопросы.

Говорить ли о том, за что оказался в СИЗО (или в лагере), всякий решает сам, но вот спрашивать об этом не очень вежливо. Если все-таки спросят, то скрывать смысла нет — все равно узнают. Позорная статья всплывет сразу, но сейчас их осталось немного. Лет 20 назад насильнику на зоне жилось трудно, но в какой-то момент зеков, севших за изнасилование, стало слишком много. Они перестали выделяться. Статья, конечно, и сейчас остается неуважаемой, но люди на зоне теперь стали разбираться в индивидуальном порядке, зверь ли ты на самом деле или жертва обстоятельств. Много было случаев, когда девушки писали заявления из-за каких-то обид, не связанных с насилием. У нас сидел парень, который «изнасиловал» свою жену. Зато реального насильника вполне могут перевести к «опущенным» по просьбе зеков — был, например, и человек, севший на 11 лет за изнасилования малолетних. Получив срок от государства, в лагере он живет как в аду, фактически расплачиваясь за преступление в двойном размере. В этом я вижу высшую справедливость.

Осторожность в разговорах о статье и твоем уголовном деле особенно актуальна на этапе ИВС, потому что здесь среди сокамерников может оказаться подсадной провокатор. В ИВС сидят люди с улицы, здесь проще подсадить сотрудника — не нужно заводить уголовного дела. Кроме того, интерес следователей к откровенности арестанта в это время самый живой. В СИЗО человек не появляется ни с того ни с сего, он уже под следствием, а в лагере и смысла нет подсаживать агента — там все уже осужденные.

ГОЛОДОВКА — НЕ ЛУЧШАЯ ФОРМА ПРОТЕСТА

Особый сленг в лагере для первоходов, конечно, тоже существует, но он не так развит, как на зонах для бывалых. Ну, например, человека, склонного к обману, не очень порядочного, могут характеризовать как «кудрявого», сказать о нем, что тот «кудри плетет». Это не клеймо и вроде не оскорбительно, но все понимают, о чем речь.

Азартные игры регламентируются. Если новичку предлагают поиграть на интерес, например в карты, то игра допускается только на то, что есть при себе. Игра в долг запрещена в принципе — не только соглашаться, но предлагать такое нельзя, если инициатор знает, что платить нечем. Перед игрой необходимо показать, на что играешь — пренебречь правилом может только тот, кому верят на слово, о ком знают, что он всегда за свои слова ответит.

От просьб типа «пойди и что-то мне принеси» следует отказываться в большинстве случаев. Попросить может человек, с которым сложились доверительные отношения, — это нормально. Пожилому человеку тоже не зазорно помочь. Нужно чувствовать грань между дружеской просьбой и эксплуатацией. Для просьб о каких-то услугах нужна причина, чересчур исполнительный человек легко может обзавестись ярлыком «шестерки». В то же время есть определенные обязанности, к которым нужно относиться с пониманием. К примеру, в СИЗО по ночам между окнами протягивают веревки, по которым ходит почта. Это называется «дорога». Кто-то должен полночи сидеть и следить за «дорогой». Этот способ общения официально запрещен, конечно, но поскольку ничего страшного в этом нет, администрации тюрем это допускают. На «дорогах» сидят молодые — люди за 40 автоматически освобождаются от этой обязанности.

При мне не случалось, но все равно бывают обстоятельства, когда приходится жестко протестовать против действий администрации. Если до этого дошло, хочу предупредить, что голодовка — не лучшая форма протеста. Сегодня есть способы кормить насильно, закачивать питательные вещества в организм. Если все-таки принято решение голодать, первым делом необходимо написать об этом прокурору, передав заявление через адвоката. Но вообще, если ситуация назрела, как бы это дико ни звучало, проще «вскрыться». Опытные зеки, кстати, умеют вскрываться так, что угроза жизни минимальна. Я уже писал, что на зоне всегда есть люди, готовые вскрыть вены ради общего блага, хотя в Татарстане заключенных до такого стараются не доводить.

В следующий раз, в завершающей части серии о тюрьме, речь пойдет о различиях между тремя татарстанскими СИЗО и о главной системной проблеме регионального УФСИН.

Сергей Еретнов

Андрей Вячеславович Кудин

Как выжить в тюрьме

Маме,

подарившей мне жизнь

Маме,

Спасшей мне жизнь

ценой собственной жизни

Вступление

«Сидеть будут все…»

(глубокое внутреннее убеждение сотрудников правоохранительных органов)

Ты перешагнул порог и остановился у входа в камеру, рассеянно оглядевшись вокруг. Чего стоять? Проходи, братуха, присаживайся. Здесь ты никому и ничем не обязан. Никто не вправе лезть в твою душу, выпытывая, кто ты и за что тебя кинули за тюремные стены. В местах «не столь отдаленных» чрезмерное любопытство справедливо рассматривается как проявление дурного тона, а посему тот, кто собирается жить долго, не страдает вышеупомянутым недостатком. Это там, наверху, мусора стремятся любыми правдами и неправдами нас раскатать и выудить побольше интересующей их информации, а здесь, в камере, вполне достаточно назвать статью, по которой тебя закрыли, да имя, чтобы мы знали, как к тебе обращаться. Всё остальное — сугубо личное дело. Хочешь молчать — молчи, хочешь общаться — общайся. Живи, как подобает свободному человеку, и поступай так, как считаешь нужным.

Не знаю, как ты, но я не вижу ничего странного в том, что мы встретились именно за решеткой, а не в ложе оперного театра. Это абсолютно нормально для данного государства. Трудно найти жителя Украины, который хотя бы раз в жизни не ночевал на казенных нарах. Впрочем, чему удивляться? Мы родились и выросли в стране, которая сама по себе является не чем иным, а местом «не столь отдаленным». Тюрьма — всегонавсего её копия в миниатюре.

Видно чтото мы не так сделали в предыдущей жизни, раз в этой тут родились. С какой стороны ни посмотри, а наша нынешняя Родина далеко не самый лучший обломок некогда могущественной Российской империи, где понятия не имеют, что такое Закон и какого… мировое сообщество ворчит и требует, чтобы на Украине начали возводить пусть чтото, пусть отдаленно, но всётаки напоминающее правовое государство.

Однако Украина — не Америка, не Европа и даже не Россия. Надеяться на то, что завтра здесь чтолибо изменится к лучшему, может только пациент больницы имени Павлова. Привычный для жителя цивилизованной страны вопрос «Как дела?», заданный «среднестатистическому украинцу», звучит, по меньшей мере, глупо и в высшей степени бескультурно. Более идиотский вопрос трудно вообразить. Чего, собственно, спрашивать? Тебе что — повылазило? Не видишь что ли — человек пока ещё жив, а если человек жив, то у него всё хорошо и нечего с расспросами приставать. Всё равно правду никто не скажет.

На Украине залететь белым лебедем за решетку достаточно просто. Для этого не следует прикладывать какихлибо особых усилий и утруждать голову мыслительной деятельностью. У нас такая страна, что не успеешь опомниться, а ты уже там, то есть здесь, прямо как «здрасьте» среди ночи.

Что любопытно — стоящие у власти сажают соотечественников в тюрьмы с нескрываемым удовольствием, а выпускают из них с такой явной неохотой, да ещё морды кривят такие, словно, выходя на свободу, мы тем самым наносим оскорбление всему цивилизованному человечеству.

Кстати, по поводу освобождения. Это — не просто незабываемое в жизни событие. Это целая эпопея, которая начинается с первых минут заключения и затягивается у кого на годы, а у кого на десятилетия. Мало того, что данный процесс во времени растянут до неприличия, так он к тому же достаточно дорогостоящий со всех точек зрения. Далеко не все, а правильнее будет сказать — никто не бывает готов к такому повороту событий, а посему, как поется в песне Владимира Высоцкого: «Тот, кто выжил в катаклизме — пребывает в пессимизме».

Немало пассажиров, очутившись в тюремной камере, сразу же начинают биться головой о стену. Прямо как рыбки об лед. Не думаю, что удары головой о бетон особо способствуют улучшению мыслительной деятельности внутри черепной коробки. Как бы кто ни старался, а тюремные стены почемуто всегда оказываются чуточку крепче, чем буйные арестантские головы.

За время, проведенное в заключении, мне пришлось видеть разных людей в далеко не самые лучшие минуты их жизни. Заживо погребенные за тюремными стенами, лишенные элементарных человеческих прав, съедаемые друг другом, как пауки в банке, заключенные медленно, но уверенно превращались в затравленные комья человеческой глины. Им казалось, что жизнь закончена, что всё лучшее, что только может быть — свет, радость, любовь, абсолютно всё, что входит в понятие «счастье», — далеко позади, а впереди только беспросветный мрак, безысходность и пустота. В глазах подавляющего большинства сокамерников не было жизни — это были глаза мертвецов.

«Ого! — сказал я себе. — Здесь делать нечего. Пора выбираться на волю». Это была первая мысль после того, как я переступил порог тюремной камеры и увидел, с кем мне придется сидеть. Публика мало чем отличалась от сборища бомжей, небрежно утрамбованных в обезьянник привокзального отделения милиции после очередной облавы.

Характерной чертой коллег по несчастью было тупое равнодушие как к своей дальнейшей судьбе, так и к собственному здоровью. Часть заключенных давнымдавно перестала за собой следить (а зачем?), живя, пока живется, жизнью примитивных животных (съесть, что дадут, оправить естественные надобности, а в остальное время валяться на нарах, воткнув неподвижный взгляд в потолок). Другие арестанты, наоборот, проявляли недюжинную активность, носясь как угорелые из угла в угол, распустив пальцы веером, а сопли пузырями. По всей видимости, они еще не набегались на свободе, в их задницах продолжало пылать пламя пионерских костров. Им нравилось изображать из себя тюремных авторитетов и время от времени изрекать глубокомысленные фразы типа: «Наш дом — тюрьма» или «На свободе делать нечего». Окружающие поддакивали, как попугаи, кивая в такт головами.

Вместе с тем, большинство арестантов прекрасно понимало, что делать нечего как раз в тюрьме. Они суетились, нервно грызли ногти и вечно кудато спешили. Старались сделать как лучше, а получалось как обычно — всё хуже и хуже… Их энергия, не находя выхода, выплескивалась на грязные тюремные стены, многократно усиливая и без того отрицательно заряженный фон мест «не столь отдаленных».

Не проходило и дня, чтобы ктото не пытался объявить голодовку в знак протеста против произвола властей, наивно полагая, будто бы на Украине можно когонибудь удивить голодовкой. Простодушные, доверчивые существа! В этой стране на взрывы ядерных реакторов возле столицы никто внимания не обращает, а тут голодовка какогото зэка… Ну и что? Пускай себе голодает, раз хочется. Тем более, что интересоваться у голодающего, чего ему, собственно, не хватает для полного счастья, по меньшей мере, бесперспективно. Обычно не хватает именно того, что давать никто не собирается. Например, освободить изпод стражи или подарить на день рождения ящик с тротилом, чтобы было чем взрывать Министерство Внутренних Дел.

Периодически на тюремном горизонте появлялись радикально настроенные элементы, которые не разменивались на растянутые во времени голодовки, а настойчиво резали подручными средствами вены.

Я както задумался — а почему именно вены? Предположим, сделать полюдски харакири не совсем удобно в условиях тюремной антисанитарии, но зато перерезать себе глотку или воткнуть в нее заточенную ручку от ложки не менее, если не более, действенно и эффективно.

Однако люди вскрывают себе именно вены. В их подсознании до последнего вздоха живет надежда на то, что их обязательно спасут, пожурят, словно в детстве, и пожалеют. В реальной жизни их и вправду чаще спасают, чем нет. Только вот жалеть никто не собирается. Без наркоза и нежных слов вгоняют в руки металлические скобы, добавляют для верности дубинкой по почкам и водворяют обратно в камеру. Тюремщики отчегото свято верят, что чем больше боли причинить потенциальному самоубийце во время так называемого «спасения», тем меньше желания повторить то же самое у него возникнет в будущем. Спасенные почемуто думают подругому и продолжают угрюмо размышлять о том, какой путь на тот свет наиболее прост и комфортен.

В наше время маразма стало чуть меньше. Но совсем недавно идиотизм доходил до крайностей. До 1991 года заключённые отрицательно относились к советской власти. «Комсомолец», «коммунист» среди зэков означали ругательства. Власть была красная, и малолетки не признавали этот цвет. Нельзя было курить «Приму», потому что пачка красная. Даже если мать на свидание приезжала в красной кофте, сын отказывался от встречи. Потом переживал, конечно, но не показывал вида. Эти понятия исчезли после смены режима в стране.

Кое-где у несовершеннолетних ещё в ходу нелепые обычаи, касающиеся некоторых предметов, особенно еды. Даже существует целый свод правил-одностиший. («Сало, масло — западло. Колбаса — на член похожа. Сыр — мандятиной воняет. Курицу — петух топтал. Хлеб — растили коммунисты. По картошке — мент топтался. Воду — рыбы обоссали».) И так далее на все продукты питания. Это, конечно, скорее, шутка. Но в описанной выше колонии малолетки не едят ячневую кашу: сечка считается петушиной пищей. И не употребляют капусту, капуста — козлиная пища.

Тяжелее всех приходится тем кастам, которые принадлежат к «высшему свету». Те, кто ниже «пацанов», — опущенные. Тронь их — побегут жаловаться, даже в штаб, минуя активистов своего отряда. Только «пацаны», чтобы не прослыть «ломовыми» (ябедами) и не потерять лицо, терпят издевательства. С низшими мастями опасаются связываться из-за их мстительности. Ведь им терять нечего. Они и пакостят. Можешь, обидев такого вечером, проснуться утром с «прокачкой» (вантузом для пробивки унитазов). Этого достаточно для перевода в «обиженку». Или кинут половой тряпкой в лицо.

Естественно, такое не касается активистов. Строптивых, покусившихся на авторитет актива, изобьют и могут макнуть головой в унитаз.

Из-за таких порядков весь спецконтингент постоянно живёт в напряжении. Малолетки зарабатывают неврозы и психозы.

Странно одно: зоны для несовершеннолетних называются воспитательными колониями. Неужели администрация этих учреждений, создавая подопечным такие условия существования, надеется, что способствует их перевоспитанию?

Глава 4.

Зона — школа выживания

В «блатные» и «смотрящие» лучше не лезть!

Как вести себя за решёткой — тут универсальных советов нет. Как ни банально звучит, многое зависит только от вас.

Подъезжая к зоне, помните, что в России больше нет тех профессиональных преступников, которых вы видели по телевизору. Не очень важно, в какую колонию вы прибыли. Ведите себя как мужчина и будете жить нормально.

Посидев на всяких «командировках», скажу, что мне даже нравятся «махновские» зоны. Да, с одной стороны, там творится страшный беспредел, а с другой — хорошо себя чувствуют нормальные люди, а не говоруны и приспособленцы.

Так же, как и «прописка» у малолеток, беспредел — не такая уж глупая штука. В «махновской» зоне вас жёстко избивают в карантине зэки. Но ведь и побои можно снести достойно — не скулить, не молить о пощаде, не ломиться потом жаловаться ментам. Тогда отстанут. Дадите слабину — будут прессовать весь срок. Такой «естественный отбор» в чём-то даже справедлив.

Но, допустим, вы едете в обыкновенную колонию (они сейчас все смешанные: на «чёрных» хватает «красноты», на «красных» — «черноты»).

Во-первых, сразу усвойте, что исправительно-трудовые учреждения — это деревня. Пусть в ней все зэки — горожане, но от ограниченности пространства и общения они уподобляются деревенским жителям в худших их проявлениях. Привыкают сплетничать, жить мелочами, стремиться всё знать про соседей. Многие осуждённые перестают соблюдать этикет, приличия, гигиену.

Так что встретите в зоне хорошего знакомого по воле, помните, что он был хорошим именно на воле. Здесь среда обитания заставляет человека выживать. Будьте осторожны: неизвестно, какая гниль из него попрёт.

Прибыв в колонию, я лучшего друга юности встретил, который там отсидел уже два года. Пока был в карантине, дал ему свои вещи на сохранение, а он, чтобы «с члена соскочить» и с карточными долгами рассчитаться, их продал. Потом напрочь отказывался, что я ему что-то давал…

При встрече со знакомым сошлитесь на плохое самочувствие и пообещайте, что пообщаетесь позже. За короткое время точно узнаете, сколько «косяков он впорол» (совершил гадких поступков) за время срока.

Пишу это в расчёте на нормальных людей. Так что будем считать, ваша цель — освободиться досрочно.

Для этого лучше всего устроиться работать на промзону. Только не на должность бригадира, кладовщика, коменданта, а простым тружеником. И спокойно живите. Не конфликтуйте с ментами и зэками. Не становитесь передовиком, нужным администрации. Иначе в суд на условно-досрочное освобождение вам даже характеристику прекрасную напишут, чтобы отношения не портить, а сами судью попросят, и тот не отпустит. А сотрудники будут лицемерно вздыхать и всячески вам сочувствовать…

С работой не торопитесь. Срок большой: главное — не ошибиться. Должность завхоза отряда, заведующего столовой, баней, клубом, нарядчика, активиста секций занимать не советую. Зэки их не любят, да и менты порядком «достают».

В «блатные» и «смотрящие» тоже лучше не лезть. Нет, если вы на воле ошивались по «хазам» и «малинам», играли в карты и душой болеете за уголовный мир, тогда, конечно, идите в «смотрящие». Но эта группировка тоже жестоко наказывает своих за проступки или слабину — поломать могут. А сотрудники, хоть и пользуются такими, но досрочно не отпускают.

Остальные советы, не зная человека, давать сложно. В одной голодной зоне кто-то на помойке питается, спит в переполненной грязной секции на пятом ярусе под потолком. В то же время на промзоне у другого зэка есть кабинет с городским телефоном, спальня, оранжерея, спортзал, душ, а еду ему доставляют из ресторана.

Или в «красной» зоне менты избили весь карантин, а со мной с первого дня на «вы» общались.

Встречались мне в колонии барыги, чей ежемесячный доход составлял несколько тысяч долларов, а на воле они от голода пухли.

Бывает, что авторитеты за решёткой имеют власть, несколько слуг (не самых глупых зэков), по одному их слову решаются судьбы, жизнь и смерть арестантов, а на свободе они в канаве валяются и на них собаки ссут. Так что в неволе только от вас зависит, кем и как вы будете жить.

Как общаться с вертухаями

Теперь поговорим про сотрудников в колонии. Ни в чём не верьте им, особенно офицерскому составу. За все годы, проведённые за решёткой, видел сотни «граждан начальников», и у меня сложилось стойкое впечатление, что их в специальных учебных заведениях учат врать осуждённым. Чтобы добиться сиюминутной выгоды, чтобы зэк сделал как им надо или отстал от них, они дают обещания, легко клянутся погонами. Так что к сотрудникам пенитенциарной системы (и МВД тоже) надо относиться как к радио, — их можно послушать, но нельзя с них спросить.

В зоне, по моему мнению, работают очень непорядочные люди: начальник, заместитель начальника по безопасности и оперативной работе (то есть глава двух отделов — безопасности и оперативного), у каждого из них есть свои начальники, заместители, старшие и простые сотрудники. Дальше — заместитель начальника по кадрам и воспитательной работе. К воспитательному отделу относятся начальники отрядов. Потом — заместитель по тылу (хозяйственник) со своим штатом, спецотдел, психологи, социологи, медики.

В исправительной системе практикуется старый испытанный метод «разделяй и властвуй». Начальник колонии и его зам по БОР имеют разную «крышу» в Управлении исполнения наказаний и стучат друг на друга. В свою очередь, на них и своих коллег «сливают» информацию в управу другие замы, начальники отделов и их подчинённые. Так что хоть менты и делают общее дело, но между собой они тихо враждуют. Межвидовая борьба!

В зоне не всегда доминирует «хозяин». По должности он главный, но если у него стали слабоваты «крыша» и собственная голова, то власть может перейти в руки к любому хваткому заместителю.