Алексей кащеев

Кащеев Алексей Алексеевич

Нейрохирург. Специалист по спинальной хирургии, хирургии периферических нервов, хирургии боли. Кандидат медицинских наук, член Европейской ассоциации спинальных хирургов Eurospine, Всемирной ассоциации нейрохирургов WFNS, Российской ассоциации хирургов-вертебрологов, Российской ассоциации интервенционного лечения боли.

Свободно владеет английским, французским языками.

  • Компетенции.

Дегенеративные поражения позвоночника: микрохирургическое и эндоскопическое удаление грыж дисков поясничного отдела позвоночника; микрохирургические и эндоскопические декомпрессии; декомпрессивно-стабилизирующие операции на различных отделах позвоночника при стенозе, спондилолистезе, нестабильности позвоночных сегментов; передняя и задняя хирургия шейного отдела позвоночника (ригидные, динамические импланты, эндопротезирование диска), торакоскопическая хирургия грыж диска грудного отдела; ревизионные операции при синдроме оперированного позвоночника.

Травма позвоночника и спинного мозга: декомпрессивно-стабилизирующие операции, вертебропластика, кифопластика.

Спинальная онкология: удаление экстрамедуллярных и интрамедуллярных опухолей спинного мозга, первичных и метастатических опухолей позвоночника.

Другая патология спинного мозга: декомпрессивные вмешательства при аномалии Киари, микрохирургические и эндоскопические операции при сирингомиелии, спинальных арахноидитах, арахноидальных кистах.

Нейромодуляция и лечение: установка систем хронической стимуляции спинного мозга и периферических нервов (SCS, PNS), систем сакральной стимуляции при хронической тазовой боли, нейрогенных тазовых нарушениях (задержка и недержание), программирование систем спинальной стимуляции.

Хирургия периферических нервов: хирургическое лечение карпального, кубитального, фибулярного тоннельных синдромов, травм и опухолей периферических нервов.

Пункционное лечение болевых синдромов: трансфораминальные, паравертебральные, фасеточные блокады, блокады периферических нервов, радиочастотная денервация (РЧД), пункционная нуклеопластика.

Хирургическая активность – около 400 операций в год.

  • Карьера.

В 2009 году с отличием окончил лечебный факультет Российского Государственного Медицинского Университета. В 2009 — 2011 годах проходил академическую ординатуру в НИИ Нейрохирургии им. Н.Н. Бурденко РАМН по специальности «нейрохирургия», в 2011 — 2014 годах — академическую аспирантуру в Научном Центре Неврологии РАМН по специальности «нейрохирургия».

В 2014 защитил кандидатскую диссертацию по теме «Гибкая эндоскопия в лечении спинальных арахноидитов и арахноидальных кист» (научный руководитель – доктор медицинских наук, профессор А.О. Гуща).

С 2011 года – практикующий спинальный нейрохирург. Преподаватель кафедры неврологии и нейрохирургии медицинского факультет РУДН.

Прошел более 40 обучающих курсов в России и за рубежом по различным направлениям спинальной хирургии и хирургии болевого синдрома. В 2016 году прошел резидентскую стажировку в Schon Kliniken (Мюнхен, Германия) у основоположника европейской спинальной микрохирургии проф. Michael H. Mayer.

Автор более 50 публикаций и тезисов в российской и зарубежной печати, 1 патент на изобретение. Лауреат гранта World Federation of Neurosurgical Societies, лауреат премии Национальной ассоциации вертебрологов Бразилии в номинации «фундаментальные исследования и технические инновации», I Премии Ассоциации хирургов-вертебрологов РФ для молодых ученых.

  • Прямая речь:

«Я выбрал спинальную нейрохирургию своей специальностью не только за колоссальное разнообразие той патологии, с которой приходится работать, и тех хирургических приемов, которые нужно применять в своей ежедневной практике. Я думаю, что именно хирургия позвоночника, периферических нервов и боли – та область медицины, где самые современные технологии встречаются с тщательной коммуникацией с пациентом, а чисто хирургическая компетенция должна всегда подкрепляться индивидуальным подходом к каждому больному. Да и больному ли?

По данным Всемирной организации здравоохранения, именно боль в спине является самой частой причиной обращения к врачу, и только здравый смысл, сотрудничество с пациентом и работа во врачебной команде позволяют нам выделить среди «практически здоровых людей» те 2,5% взрослых, которые, по статистике, действительно нуждаются в операциях на позвоночнике. А это в одной только России — миллионы человек, которым, благодаря современным малоинвазивным технологиям, хирургия способна быстро вернуть утраченное качество жизни без боли и неврологического дефицита.»

Искренне ваш, доктор Кащеев.

Алексей Кащеев

Авторы Произведения Рецензии Поиск Вход для авторов О портале Стихи.ру Проза.ру

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и законодательства Российской Федерации. Данные пользователей обрабатываются на основании Политики обработки персональных данных. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

Алексей Кащеев: «За врачебную ошибку нельзя сажать в клетку»

Как война связана с развитием нейрохирургии, кто виноват в популярности знахарей и шарлатанов и какой фильм является самым реалистичным рассказом о медицине? Bookmate Journal поговорил с нейрохирургом и автором книги «18+» Алексеем Кащеевым о врачебных ошибках, отношению к смерти и о том, что делать, если жизнь условного Гитлера зависит только от тебя.

«От затылка и ниже»

Нейрохирургия — хирургия нервной системы — можно сказать, самая молодая хирургическая специальность. Как наука и как специальность нейрохирургия начала по-настоящему развиваться только в 1930-х. И развивалась она в основном в странах, которые готовились к войне, ждали больших потерь на фронте: СССР, нацистская Германия, Великобритания и США. Уже тогда было ясно, что больным с черепно-мозговой травмой, с травмой позвоночника можно сохранить жизнь, правильно оказывая помощь.

Вплоть до 1990-х годов нейрохирургия была очень опасным предприятием: люди до сих пор боятся нейрохирургических операций, потому что осталась память о чудовищной смертности, о той чудовищной инвалидизации, которая была у пациентов в прежние годы.

В настоящее время нейрохирургия — одна из самых высокотехнологичных медицинских специальностей. Конкретно я занимаюсь подразделом, который называется спинальной нейрохирургией. Это хирургия позвоночника, спинного мозга и периферических нервов.

И четвертое, чем я занимаюсь, — это боль: хирургическое лечение сложных болевых синдромов.

То есть, как я объясняю пациентам, я занимаюсь всем от затылка и ниже.

Алексей у операционного микроскопа в Ильинской больнице (Москва, декабрь 2019 года). Фото из личного архива

«Если есть возможность, то ем»

Я достаточно активно оперирую. Мне 33 года, и я нахожусь в том возрасте, когда нейрохирург может больше всего успеть сделать. Поэтому я дорожу каждым днем.

Стандартный мой день выглядит так: я просыпаюсь в 05:45, выгуливаю собаку, пью кофе, потом еду на работу. Приехав, делаю микрообход, то есть обхожу всех своих больных. Сначала пациентов в реанимации — недавно прооперированных или зависших там по какой-то причине, потом всех больных в отделении, чтобы понять фронт работ. После этого возвращаюсь в кабинет, разбираю почту. Примерно в 08:30 начинаю принимать первых амбулаторных пациентов, которые приходят на консультацию. Дальше ухожу оперировать. С утра я стараюсь ставить себе сложные операции, связанные с опухолями, с установкой винтов в позвоночник. Потом возвращаюсь в кабинет и консультирую дальше. Если есть возможность, то ем. Если нет — сразу иду на следующую операцию. Обычно операций две-три в день. Закончив работу в Научном центре неврологии, часто еду оперировать дальше, в другие клиники — частные или государственные.

Самая длинная операция была у меня в ординатуре, на ней я был в качестве ассистента — длилась 14 часов. Самая долгая в качестве первого хирурга — порядка десяти часов. Средняя продолжительность коротких операций — скажем, грыжа дисков — обычно 30–55 минут.

В год я провожу где-то 500 операций. Истинная моя любовь — это большие операции. Но там, где можно справиться малой кровью, лучше справляться ею.

В среднем мой рабочий день длится 12–14 часов, меня это всецело устраивает. Мне нравится эта история, пока хватает здоровья.

В Научном центре неврологии. Фото: Bookmate Journal

«Современная медицина — это не поле для супертворчества»

Я принадлежу к тому поколению, которое пришло в медицину под воздействием сериала «Скорая помощь». Я смотрел его в шестом — восьмом классах, и он произвел неизгладимое впечатление. Потому что создает романтический и даже немножечко сексуализированный образ врача. И это, с одной стороны, такая жесть-жесть, а с другой — романтика. Многие из моих коллег пришли в медицину под воздействием этого сериала. И многие разочаровались, потому что эти реалии и про американскую медицину неправда, а про российскую — дважды неправда. Или даже трижды.

Сериал «Доктор Хаус» — это очень здорово, там образ интеллектуализированной медицины. Но нужно понимать, что современная медицина — это не столько поле для супертворчества, сколько все-таки технологии.

Мне кажется, что самым реалистичным фильмом о медицине является довольно депрессивный фильм румынского режиссера Кристи Пую, который называется «Смерть господина Лазареску». Есть такой фильм — кстати, о нейрохирургии. О том, как человек умирает от гематомы. На самом деле он, конечно, не о нейрохирургии — он о Румынии периода Чаушеску.

Но я не очень много смотрю фильмов про медицину. Все-таки я и так в этом мире нахожусь.

«Я бы не сказал, что у меня профдеформация»

Наш преподаватель пропедевтики внутренних болезней Юрий Петрович Гапоненков ездил на работу на метро. Я тогда учился на третьем курсе, и как-то мы идем с ним к станции метро, он смотрит под ноги на замерзшие плевки на асфальте и комментирует: «Тут хронический бронхит… это бронхит курильщика… пневмония… этот нормальный».

Когда мы делаем операцию на пояснице, нужно размечать уровни, чтобы попасть на нужный позвонок. А позвонков — их много. Это делается так: лежит пациент, в него втыкают иглу, делают рентгеновский снимок. И потом по снимку ты ищешь нужный уровень, чтобы сделать операцию. А многие — особенно девушки — любят делать себе на пояснице татуировки в виде звездочек, цветочков или чего-то еще. И мы шутили, что было бы лучше, если бы все размечали, где какой у них позвонок — тогда не надо их колоть лишний раз перед операцией.

И, когда приезжаю на море и смотрю вслед девушке в купальнике, первое, что я оцениваю, — это не как она выглядит, а какой у нее сагиттальный баланс и как бы я делал доступ на поясницу или на шею.

Я бы не сказал, что это профдеформация. Профдеформация — это когда то положительное, что ты делаешь, заслоняет отрицательное.

Алексей Кащеев показывает, как размечают уровни позвоночника. Фото: Bookmate Journal

«Выгорание очень быстро приводит к профессиональной гибели»

Многие хирурги старшего поколения считают, что ходить в отпуск — это неприлично. Я совершенно не согласен. Я считаю, что хирург должен много и хорошо отдыхать. Гигиена — психическая и физическая — очень важна.

Хирургия требует очень высокой концентрации: когда ты начинаешь выгорать, вред, который ты можешь принести, может быть колоссальным. И почему-то этот вопрос часто игнорируется — и обществом, и даже где-то нынешней властью.

Выгорание очень быстро приводит, во-первых, к профессиональной гибели, и я знаю много людей, которые выгорели, даже будучи блестящими хирургами. А во-вторых, это просто физически опасно — именно из-за выгорания можно увидеть хирургов, резко начавших злоупотреблять (алкоголем или прочим. — Прим. ред.).

«Я не нахожу в себе решимости сказать людям: „Идите в поликлинику“»

У нас первичное звено здравоохранения очень страдает от отсутствия коммуникативных навыков врачей. Люди находят меня в соцсетях, пишут о своих проблемах со здоровьем в личные сообщения. Я не считаю, что я какой-то там суперхороший — напротив, я достаточно недобрый человек. Но я стараюсь коммуницировать с ними.

Многие коллеги осуждают меня за это, и они в чем-то правы. Потому что я машина, натренированная на другое. Но я все же не нашел пока в себе решимости сказать этим людям: «Идите в поликлинику». Потому что я знаю, что даже в Москве они зачастую не получат простого ответа на свой вопрос. А простой ответ — это направить человека к правильному врачу.

«Ответственность за популярность нетрадиционной медицины лежит на врачах»

Жертв нетрадиционной медицины достаточно много, в России это распространенная история, к сожалению. Приходит к тебе человек с запущенной проблемой, и ты видишь, что он сам себя убил. Самое неприятное в профессии, что этот человек требует лечения на той стадии, когда ему уже очень сложно помочь. Как правило, эти люди оставили огромное состояние у знахарей и других шарлатанов.

На книжном фестивале «Красная площадь» (Москва, июнь 2019 года). Фото: Дмитрий Шишков

Но надо понимать, что ответственность за популярность нетрадиционной медицины и всякого медицинского мошенничества лежит и на нас, врачах, тоже. Потому что это следствие плохих коммуникаций — как на уровне всей системы здравоохранения, так и на уровне каждого отдельного врача.

Почему люди с большим удовольствием идут к гомеопату, чем к участковому терапевту? Потому что там нет талончиков, потому что там им улыбаются и говорят что-то утешительное, пусть и неправду.

А у терапевта в районной поликлинике по-другому: там озлобление, раздражение, попадание в инородную среду.

Поэтому надо признать, что мы тоже отчасти ответственны за то, что эта система так воздействует на наших пациентов.

«Неудачные операции есть у каждого хирурга»

Неудачные операции есть у каждого хирурга. Это было больше десяти лет назад, я был студентом, дежурил в Институте нейрохирургии. У нас лежала пациентка, которой делали установку винтов в позвоночник. Я был вторым ассистентом на операции. Во время операции у пациентки случилось повреждение твердой мозговой оболочки. Это не беда, просто нужно ушить. Но при этом может образоваться дефект, который сообщает полость раны и полость, где находятся спинной мозг и периферические нервы.

У больной все прекрасно зажило. И вот день выписки, она уже даже в уличной одежде была. А ей нужно было ехать куда-то далеко, и она попросила сделать ей блокаду (упрощенно говоря, когда в место боли вводят анестетики), потому что «место операции побаливает». И я, абсолютно забыв, что было повреждение твердой мозговой оболочки, ввожу ей большое количество лидокаина. Она говорит: «О, как хорошо, спасибо огромное, боль вроде прошла». Спустя буквально секунд десять она говорит: «Что-то у меня ноги не слушаются… живот не чувствую… и руки…» Я понял, что произошло: я ввел ей в субарахноидальное пространство большую, потенциально токсичную дозу анестетика.

Но я быстро оценил ситуацию, мы сразу положили ее на каталку и повезли в реанимацию. Пока везли, ее полностью парализовало. Она начала задыхаться, начал западать язык. Я вытащил его, чтоб она как-то дышала. Мы успели довезти ее до реанимации, там ее заинтубировали. Закончилось все благополучно.

Мне хорошо запомнился этот первый страшный момент, когда ты сам делаешь что-то вроде бы незначительное, а это приводит к таким жутким последствиям. Бывали и другие случаи, и они есть всегда.

Драматизм заключается в том, что хирургия невозможна без ошибок. Чем более сложные операции осваивает хирург, тем более неизбежен ком ошибок, который наваливается. Есть области спинальной хирургии, где очень велика частота ошибок. Скажем, хирургия интрамедуллярных опухолей — это хирургия опухолей, находящихся внутри спинного мозга. Вероятность ухудшения у пациентов даже при верном выполнении операции — 30–40%. Человек может прийти на своих ногах, а покинуть клинику без ног и не восстановить их никогда. Это случится в любом случае, если его не прооперировать. Но вот ты делаешь операцию — и вместо здорового человека получаешь инвалидизированного. И это сделал лично ты, своими руками, просто пытаясь сделать лучше и делая все правильно. Но это произошло. Это тяжелый груз ответственности, к этому нужно быть готовым.

Алексей Кащеев и ординатор Давид Петросян (Москва, октября 2016 года). Фото: Роман Полищук

«За врачебную ошибку нельзя сажать в клетку»

Российский врач находится в страшно незащищенных условиях, и я в том числе. Во-первых, на нас в последнее время охотятся следственные органы. Сейчас же бум охоты на ведьм в виде врачей. То, что Бастрыкин (глава Следственного комитета России. — Прим. ред.) инициировал. Это дело Елены Мисюриной (врач-гематолог, которая в 2013 году сделала 55-летнему пациенту забор образца костного мозга, и спустя четыре дня мужчина умер; приговор суда врачу вызвал огромный резонанс в обществе. — Прим. ред.), дело Элины Сушкевич (калининградский реаниматолог-анестезиолог, которую обвинили в убийстве ребенка путем внутривенного введения летальной дозы сульфата магния; приговор вызвал огромный резонанс в обществе. — Прим. ред.). Это такие надуманные дела, когда драматическая ошибка рассматривается как преступление, причем тяжелое.

Во всем мире врачебная ошибка — а врачебные ошибки есть всегда, просто у хирурга они заметнее — является предметом научных исследований и профессионального обсуждения.

Наука и здравоохранение в Европе или в США организованы так, что очень подробно обсуждается, как, почему и что случилось. В России же, с одной стороны, ты должен замалчивать и скрывать, чтобы, не дай бог, до тебя не докопались. С другой стороны, если это вдруг случается, то ты должен как-то хитрить, чтобы из этой ситуации выпутаться. Так быть не должно. Это во-первых.

Во-вторых, во всем мире врачи и пациенты застрахованы. Поэтому ситуация, когда происходит причинение по какому-то стечению обстоятельств вреда или смерти, похожа на ДТП: страховые компании выясняют, кто кому сколько платит. Это не уголовное право.

За врачебную ошибку врачей нельзя сажать в клетку, их нельзя сажать в тюрьму — это должно быть предметом профессионального обсуждения.

«Мне неприятны люди, которые избивают моих сограждан»

У меня были ситуации, когда я оперировал или оказывал консультативную помощь людям, которые мне глубоко, глубочайше неприятны. Например, в силу их профессии.

Я не считаю себя оппозиционно мыслящим человеком, но бываю на митингах. И некоторое время назад ко мне обратился пациент, которому нужна была операция, я его госпитализировал. И, уже когда мы с ним общались до операции — я у всех больных спрашиваю об их профессии, это важно для прогноза, — я понимаю, что это росгвардеец. Больше того, это росгвардеец, которого я лично видел. Это человек, который бил всех дубинкой, я прямо знаю его. Мне неприятны люди, которые избивают моих сограждан.

Но я оперировал его точно так же, как всех. Я думаю, что и с Гитлером, и самим чертом я поступил бы точно так же.

Причина тому не в степени моего гуманизма, а, наверное, в степени моей самовлюбленности и чувстве собственной важности. Потому что я считаю, что медицинская этика настолько для меня важнее всего остального, что я бы действовал по протоколу даже не из любви к человечеству, а просто из любви к себе. Просто чтобы потом меня не мучила мысль, что я поступил не так.

В любом случае у меня 500 операций в год, я не могу разбираться, хорошие эти все люди или плохие. Они просто болеют, и все.

«Мысль о собственной смерти меня успокаивает»

Я балансирую между двумя мыслями о смерти. С одной стороны, смерть для меня является врагом, прямым противником. Я в достаточно раннем возрасте потерял всю свою семью и поэтому, когда думаю о смерти, воспринимаю ее как врага.

В то же время, как это ни странно, мысль о собственной смерти меня успокаивает.

Камчатка, август 2018 года. Фото: Андрей Зубарев

Мне легче оттого, что я умру. Я бы не хотел жить вечно, я хочу умереть рано или поздно. Мне спокойно оттого, что смерть мне гарантирована, как она гарантирована каждому.

И это совсем не зависит от жизни и смерти моих пациентов. Если бы я так сильно зависел от жизни и смерти моих пациентов, то вряд ли бы смог адекватно работать.

«Доктор Facebook» и студенты-инстаграмщики. Кому верят современные пациенты

В России работу врачей регулирует огромная законодательная база, под государственный контроль попала и телемедицина — в нашей стране действует отдельный закон, регулирующий этот вид помощи пациентам. Тем не менее этот канал взаимодействия врача и пациента по-прежнему вне правового поля. Что я имею в виду? За «скобками» остались социальные сети, где общение медика и больного опирается только на их собственные представления о добре и зле. Что может и чего не должен делать врач при разговоре с пациентом в соцсетях? Считать ли такое общение «консультацией»? Четкого ответа на эти вопросы сегодня не даст никто. Каждый специалист принимает свои правила игры, в которой нет «рефери», зато есть риск получить «красную карточку» от Следственного комитета.

Меня часто называют «врачом всея фейсбука», в этой соцсети ко мне обращаются с вопросами десятки, а может, и сотни людей в месяц. Я с людей за такие онлайн-консультации денег не беру, но даже такое общение по сути тоже телемедицина. Я стараюсь отвечать всем, но делю запросы на три категории. Первая — это вопросы, которые касаются моего профиля — спинальной хирургии. Если проблема не экстренная, я объясняю человеку, как записаться на прием, потому что давать советы и принимать решения о тактике лечения без живого осмотра невозможно. Вторая категория — вопросы вне моей специальности. Люди просят подсказать им хорошего онколога, пульмонолога или невролога. Тут я пытаюсь выяснить суть проблемы и советую знакомого и проверенного врача. То есть в обоих этих случаях фейсбук заменяет мне и пациентам справочное бюро. Запросы третьего типа приходят от людей, у которых есть какая-то проблема, но они по известной только им причине не обращаются в лечебные заведения. Например, человек пишет: «Доктор, у меня болит живот, есть такие-то симптомы, подскажите, чем лечиться». Что делать с такими обращениями, я не знаю. Существует мнение, что их нужно просто игнорировать, но я пока выбираю другой путь: говорю им, куда идти и что делать. Однажды я получил сообщение в фейсбуке, как только подключился к вайфаю в аэропорту Манилы, его написали, пока я был в самолете: «Здравствуйте, я ваша подписчица. У меня бабушка упала на кухне и сильно ударилась ногой, возможно, сломала. Что делать?» Я кинулся отвечать, что нужно вызывать скорую. Выяснилось, что бабушка уже долго лежит на полу, потому что ее боятся поднять.

Отношение к таким фейсбук-советам увеличивает риск оказаться на скамье подсудимых. Представим ситуацию: человек пишет мне, что у него кружится голова, спрашивает про необходимые в такой ситуации препараты. Я отвечаю. Потом человек умирает, выясняется, что ранее его кто-то ударил по голове, что у него была крупная гематома. Что происходит дальше? Следственный комитет находит мои сообщения с советами. Виноват я в чем-то? При справедливом суде и законах — нет. Но я не верю ни российским следователям, ни суду. Я много раз говорил, что во время внедрения и становления телемедицины такие вопросы возникнут, и многие врачи будут всячески уклоняться от подобных консультаций. Как известно, нет ничего страшнее запуганных врачей.

Еще один сложный вопрос — так называемые «инстаграм-врачи». Часто это студенты медицинских вузов, которые хорошо знакомы с соцсетями и умеют подавать себя (красивые фото, правильная подача информации и т. д.). Что делать с этим явлением, можно ли верить таким «инстаграм-врачам» без репутации, но с большим количеством подписчиков? Вредят ли они пациентам? Тут мне ясно одно: шарлатаны были всегда, побороть их можно только с помощью пропаганды (в хорошем смысле этого слова) здорового образа жизни. Людям важно объяснять, что за свое здоровье по закону человек несет персональную ответственность. Надеюсь, государство сюда свои руки совать не будет. Иначе получится «как всегда».

Телемедицина России необходима. Для страны с такой огромной территорией это способ повысить уровень жизни людей, чтобы и пациент с Дальнего Востока, и москвич могли рассчитывать на консультацию одинаково высокого качества. За дело нужно взяться профессиональному сообществу, которое в России только зарождается. Это должно быть сообщество, которое защищало бы свои интересы, состояло бы из нормальных неравнодушных специалистов. Как ни странно, в его становлении большую роль сейчас играет государство, потому что, когда людей пугают, они начинают кучковаться и защищать друг друга.

Подготовил Никита Павлюк-Павлюченко