Басинский святой против льва

Святой против Льва. История одной вражды

автор

Павел Басинский

читает
Вячеслав Герасимов

• Вместо предисловия Государь смеется
• глава первая Святой Лев, папа римский
• Мадонна в кресле
• Тайна матери
• глава вторая Иван и Иоанн
• Незаметный Ваня
• Иван Первый
• Воля и провидение
• Тайна его матери
• Сквозь игольное ушко
• глава третья Призрак Сен-тома
• Лёва-рёва
• Вечный ребенок
• Стыдно
• Письмо к царю
• Спасти рядового Шабунина
• На колени
• глава четвертая Однажды в Кронштадте
• Не ждали
• Чужой среди своих
• Отец Иоанн и дети
• Отец Иоанн и начальство
• Искушения отца Иоанна
• Семья отца Иоанна
• Несчастье помогло
• Личное дело отца Иоанна
• глава пятая Невыразимо больно
• Чего боялся Лев Толстой?
• Воспитанные и невоспитанные
• «Вся жизнь ее была любовь…»
• глава шестая Пасхальный батюшка
• Жил в церкви
• Два «детства»
• Церковь и театр
• То же, но не так же
• Взгляд «профессионалов»
• Царство божие внутрь нас
• Страх и свобода
• глава седьмая Евангелие от Льва
• Чудовище
• Война полов
• Поездка, которой не было
• На перепутье
• Петр I и декабристы
• Гордый человек?
• Конец связи
• Что? где? когда?
• Печальная история
• Покрывало Майи
• Два брата
• Бессилие льва
• глава восьмая Врач душ и телес
• Заметка в газете
• Не всё так просто
• Один на всех
• Цена славы
• Общие исповеди
• И снова непросто
• «Веришь ли?»
• Лесков и Пержан
• Деньги отца Иоанна
• Державный больной
• глава девятая Битва гигантов
• Вера и церковь
• На войне как на войне
• Человек и еретик
• Кого соблазнял Толстой?
• Отлучение или отпадение?
• Крымский экзамен
• Кронштадтский против Толстого
• Толстой против Кронштадтского
• глава десятая Могила в лесу
• Колеблемый светильник
• Пароход в тумане
• приложение
• Определение святейшего синода от 20–22 февраля 1901 года
• Л.Н.Толстой ответ на определение синода от 20–22 февраля и на полученные мною по этому случаю письма
• Письмо Софьи Андреевны Толстой первенствующему члену святейшего синода митрополиту Антонию (Вадковскому)
• ответ митрополита Антония (Вадковского)
• Л.Н.Толстой к духовенству
• Ответ о. Иоанна Кронштадтского на обращение гр. Л.Н.Толстого к духовенству
• Письмо Д.А.Хилкова к Л.Н.Толстому
• М.А.Новоселов открытое письмо графу Л.Н.Толстому

Лев Толстой о СМЕРТИ И БЕССМЕРТИИ

…Удивительно хорошо бывает, когда ясно не то что поймёшь, а почувствуешь, что жизнь не ограничивается этой, а бесконечна. Так сейчас изменяется оценка всех вещей и чувств, точно из тесной тюрьмы выйдешь на свет Божий, на настоящий1.

Ничто так не расширяет взгляда, не даёт такой твёрдой точки опоры и такой ясной точки зрения, как сознание того, что эта жизнь, несмотря на то, что только в ней мы можем и обязаны проявить свою деятельность, есть всё-таки не вся жизнь, а только тот кусок её, который открыт нашему взору2.

Мы говорим о жизни души после смерти. Но если душа будет жить после смерти, то она должна была жить и до жизни. Однобокая вечность есть бессмыслица3.

И с горем и без горя ужасна жизнь человека, который вообразит себе, что только света, что в окошке, что только и жизни, что та частица её, которую мы знаем здесь4.

Считать свою одну жизнь жизнью есть безумие, сумасшествие5.

Поразительна непредвиденность людей, когда мы едим из жадности вредное, зная, что будем страдать, поразительна и непредвиденность проматывающих именье, но так же удивительна непредвиденность людей, не думающих о смерти и потому не думающих о жизни6.

То, что срок нашей земной жизни не в нашей власти и всякую секунду может быть оборван, всегда забывается нами, и ничто больше этого забвения не извращает нашей жизни7.

Когда стар становишься, удивляешься, как это люди не думают о смерти. Следовало бы детям… внушать о ней, а её скрывают, как хождение на час. Если бы думали о ней, видели бы, что она неизбежна. Тогда смысл жизни другой становился бы, не жили бы одной телесной жизнью, которая кончается. Искали бы другого смысла, который со смертью не кончается. Жили бы нравственно8.

Мы смотрим на смерть как на что-то не только совсем особенное от жизни, но как на что-то прекращающее жизнь, а она такое же будущее, как следующий год, и так и надо уметь смотреть на неё 9.

Нехорошо не желать умереть, бояться смерти, как бывало в молодости, нехорошо желать умереть, как… бывает в минуты слабости, но поставить коромысло весов так, чтобы стрелка стояла прямо и ни одна чаша весов не перевешивала, это — лучшее условие жизни10.

Хорошо обращаться с людьми так, как будто ты прощаешься с ними перед смертью. И тут не будет ошибки. Разве не всё равно, что тебя отделяет от смерти полчаса или полвека11.

В виду смерти как-то особенно хорошо, нежно и спокойно любишь людей, чувствуя, что люди проходят, но не проходит та связь любви, которая соединяет с ними12.

Смерть, как и рождение, — непременное условие жизни. Если жизнь — благо, то и смерть должна быть благом13.

Когда я думаю о смерти, мне радостно думать о том, как я проснусь к той жизни так же точно, как я просыпался к этой в раннем детстве14.

…Смерть есть только перемена должности15.

Человек не может быть совершенным и безгрешным, он может только более или менее приближаться, и в этом приближении весь смысл его жизни. В этом жизнь. Я даже думаю, что жизнь после смерти будет состоять хотя и в совершенно другом виде, но опять только в приближении к совершенству16.

Боюсь ли я смерти? Нет. Но при приближении её или мысли о ней не могу не испытывать волнения вроде того, что должен бы испытывать путешественник, подъезжающий к тому месту, где его поезд с огромной высоты падает в море или поднимается на огромную высоту вверх на баллоне. Путешественник знает, что с ним ничего не случится, что с ним будет то, что было с миллионами существ, что он только переменит способ путешествия, но он не может не испытывать волнения, подъезжая к месту. Такое же и моё чувство к смерти17.

Есть в этой жизни такое состояние, при котором не видишь смерти, а видишь и сознаёшь только жизнь вечную. Как бы в туннеле есть такое положение, в котором видишь свет, — это положение по направлению туннеля. И в жизни то же, если стоишь по направлению воли Бога, то видишь жизнь вечную, станешь к ней боком — и видишь мрак. Вера в бессмертие даётся не рассуждением, а жизнью18.

Чем меньше страха смерти, тем больше свобода, спокойствие, сознание могущества духа и радость жизни. При полном освобождении от этого страха, при полном сознании единства жизни этой с бесконечной, истинной жизнью, должно быть полное, ничем не нарушимое спокойствие, сознание своего всемогущества и блаженства19.

То… что жизнь не прекратится с уничтожением личности, в этом не может быть никакого сомнения, потому что в мире есть что-то вечное, а если есть в мире что-либо вечное, то я часть мира, и это вечное есть во мне. Если же вечное есть во мне и я соединяю своё сознание с тем, что вечно, то смерть не может уничтожить меня20.

Вся жизнь была только увеличение и укрепление своего божественного сознания. Как же может оно уничтожиться? Мы не сомневаемся в том, что в матерьяльном мире ничто не исчезает, ни материя, ни энергия. Как же думать, что уничтожится духовное существование?21

Кто видит смысл жизни в усовершенствовании, не может верить в смерть, — в то, чтобы усовершенствование обрывалось. То, что совершенствуется, только изменяет форму22.

Не верят в бессмертие, т.е. в неуничтожаемость высшей, самой драгоценной сущности нашей жизни, только те, которые ещё не познали этой сущности, вроде того, как слепые кроты не верят в солнце.
И доказывать им существование солнца так же невозможно, как совершенно бесполезно доказывать существование его зрячим23.

Я знаю, что я исшёл от Бога и, умирая, иду к нему. Бог же есть любовь, мы иначе не можем себе представить его, и потому, возвращаясь к Богу, кроме блага от этого возвращения ничего ждать не можем24.

Умереть — значит уйти туда, откуда пришёл. Что там? Должно быть, хорошо, по тем чудесным существам детям, которые приходят оттуда25.

Самые лучшие люди — дети, свежие оттуда, и старцы, готовые туда26.

Обыкновенно жалеют о том, что личность не удерживает воспоминания после смерти. Какое счастие, что этого нет! Какое бы было мучение, если бы я в этой жизни помнил всё дурное, мучительное для совести, что я совершил в предшествующей жизни. А если помнить хорошее, то надо помнить и всё дурное. Какое счастие, что воспоминание исчезает со смертью и остаётся одно сознание, — сознание, которое представляет как бы общий вывод из хорошего и дурного… Да, великое счастие уничтожение воспоминания, с ним нельзя бы жить радостно. Теперь же с уничтожением воспоминания мы вступаем в жизнь с чистой, белой страницей, на которой можно писать вновь хорошее и дурное27.

Все наши поступки разделяются на такие, которые имеют цену перед лицом смерти, и такие, которые
не имеют перед нею никакого значения… Мы все находимся в положении пассажиров парохода, приставшего к какому-то острову. Мы сошли на берег, гуляем, собираем ракушки, но должны всегда помнить, что, когда раздастся свисток, все ракушки надо будет побросать и бежать поскорей на пароход28.

Как путешественник, подходя к цели путешествия, хотя и продолжает так же идти, как он шёл сначала, невольно думает только о том, что ожидает его, так и мы, подходя к той двери в другую жизнь, которой так пугали нас, называя её смертью, и которой мы так боялись, когда она была далека от нас, не можем не думать о ней, хотя и не перестаём делать то же, что делали и тогда, когда она была далека от нас. Мне эта близость теперь только приятна. Она отдаляет от меня всё пустое, ненужное и даёт особенную прелесть и значительность тому, что делается29.

…Чувствую близость — не смерти (смерть скверное, испорченное слово, с которым соединено что-то страшное, а страшного ничего нет), — а чувствую близость перехода, важного и хорошего перехода, перемены… Такое состояние близости к перемене очень, смело скажу, радостно. Так ясно видишь, что нужно делать, чего не нужно30.

Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится её, тому принадлежит всё31.

Ñîñòàâèë Ìàêñèì ÎÐËÎÂ,
ä. Ãîðâàëü, Ãîìåëüñêàÿ îáë., Áåëàðóñü

1 Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1929 – 1958. Т. 84. С. 253.

2 Там же. Т. 69. С. 77.

3 Там же. Т. 58. С. 11.

4 Там же. Т. 74. С. 118.

5 Там же. Т. 57. С. 228.

6 Там же. Т. 54. С. 192.

7 Там же. Т. 66. С. 368.

9 Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 102.

10 Там же. Т. 66. С. 178.

11 Там же. Т. 56. С. 84 – 85.

12 Там же. Т. 88. С. 215.

13 Там же. Т. 79. С. 72.

14 Там же. Т. 54. С. 110.

15 Там же. Т. 72. С. 529.

16 Там же. Т. 73. С. 7.

17 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20 т. М.: Худож. лит., 1960 – 1965. Т. 20. С. 180.

18 Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 64. С. 329.

19 Там же. Т. 68. С. 136.

20 Там же. С. 129.

21 Там же. Т. 54. С. 102.

22 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20 т. Т. 20. С. 129.

23 Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 76. С. 146.

24 Там же. Т. 79. С. 147.

25 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20 т. Т. 20. С. 292.

26 Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 71.

27 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20 т. Т. 20. С. 166.

28 Цит. по: Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. М., 1959. С. 71.

29 Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 67. С. 266.

30 Там же. Т. 57. С. 53 – 54.

31 Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 20 т. Т. 6. С. 331.

Павел Валерьевич Басинский

Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды

Выражаю сердечную благодарность всем, кто советом, делами или добрым участием помогал появлению этой книги:

Нельзя хромать на оба колена. Нельзя одновременно любить Льва Толстого и Иоанна Кронштадтского.

Н.С. Лесков в разговоре с Л.И. Веселитской

Вместо предисловия

ГОСУДАРЬ СМЕЕТСЯ

В воспоминаниях Ивана Захарьина – статского советника, бывшего управляющего отделениями Крестьянского банка в Вильно, Ковно, Оренбурге и Ставрополе, а также прозаика и драматурга, писавшего под псевдонимом Якунин, – рассказывается о беседе императора Александра III с графиней Александрой Андреевной Толстой – двоюродной тетушкой Льва Толстого, знаменитой Alexandrine, – девицей, камер-фрейлиной, воспитательницей великой княжны Марии Александровны.

Alexandrine славилась при дворе не только безупречной набожностью и склонностью к филантропии, но и незаурядным умом, литературным вкусом и независимым характером – отличительной чертой всей толстовской породы.

В покои фрейлины для царя имелся отдельный проход через стеклянную, висевшую в воздухе галерею, соединявшую Зимний дворец с Эрмитажем, и государь зашел посоветоваться о возможности публикации «Крейцеровой сонаты» Толстого, запрещенной духовной цензурой.

«Я позволила себе высказать свое мнение в утвердительном смысле и представила государю, что вся Россия уже читала и читает ее, следовательно, разрешение только может понизить диапазон публики, которая великая охотница до запрещенного плода».

Женщины в России часто оказывались мудрее мужчин. «Крейцерова соната» была разрешена к печати – но только в составе очередного тома собрания сочинений Толстого.

И тогда же они разговорились о необыкновенной популярности Льва Толстого в России. Шел 1891 год.

– Скажите, кого вы находите самыми замечательными и популярными людьми в России? – спросил Александру Андреевну государь. – Зная вашу искренность, я уверен, что вы скажете мне правду… Меня, конечно, и не думайте называть.

– И не назову.

– Кого же именно вы назовете?

– Во-первых – Льва Толстого…

– Это я ожидал. А далее?

– Я назову еще одного человека.

– Но кого же?

– Отца Иоанна Кронштадтского.

Государь рассмеялся и ответил:

– Мне это не вспомнилось. Но я с вами согласен.

Захарьин не присутствовал при этом разговоре. Незадолго до смерти графини он был допущен к разбору ее архива, откуда (а также из личных разговоров с ней) он и взял этот эпизод. Как литератор, он не удержался и несколько раскрасил картинку. В воспоминаниях самой Толстой разговор подан более сухо. Но и графиня отмечает, что императора рассмешил ответ о Кронштадтском.

Толстая даже пишет: «Государь очень смеялся…»

Смеялся, но все-таки согласился! «Несмотря на совершенное различие двух этих типов, у которых одно было только общее: и к тому, и к другому люди всех сословий прибегали за советом».

«Немало иностранцев, – вспоминала графиня А.А.Толстая, – приезжали сюда с этой целью, и часто случалось, что они являлись ко мне, воображая себе, по моей фамилии, что найдут во мне покровительницу их доступу к Льву Толстому. Обыкновенно я говорила им, что помощь моя совершенно лишняя, так как Лев Николаевич принимает у себя всех без исключения».

Возможно, всех без исключения принимал бы у себя и Иван Ильич Сергиев, знаменитый протоиерей, настоятель кафедрального Андреевского собора в Кронштадте. Но это было невозможно. Если Льва Толстого в Ясной Поляне ежедневно посещали десятки людей, то отца Иоанна постоянно осаждали тысячные толпы. И неважно, где он находился: в Кронштадте, Самаре, Вологде, Ярославле или других российских городах во время своих многочисленных поездок. Если бы ко Льву Толстому шло столько же людей, сколько их ежедневно притекало (приплывало) в Кронштадт, от его прекрасной Ясной Поляны не осталось бы ни деревца, ни кустика, ни цветочка, ни травиночки – всё было бы вытоптано. Так что по совести, отвечая на вопрос государя, Толстая должна была первым назвать отца Иоанна, а своего племянника – вторым.

Однако трудно себе представить реакцию императора на подобный ответ. Все-таки своего Толстого он знал и любил. Еще подростком-цесаревичем он рыдал над его «Севастопольскими рассказами». Он в буквальном смысле плакал уже зрелым мужем во время чтения вслух пьесы «Власть тьмы» (впрочем, из государственных соображений тоже сперва допущенной к представлению только на домашних театрах). Царь не любил, когда его подчиненные доносили ему о крамольных сочинениях графа, что стали появляться за границей и нелегально в России уже с середины восьмидесятых годов. «Нет, – говорил государь, – мой Толстой этого не напишет». Не может быть ни малейшего сомнения в том, что при жизни Александра III никакого отлучения Толстого от Церкви состояться не могло.

В воспоминаниях графини приводится другой любопытный эпизод, ярко характеризующий отношение императора к Толстому. В 1892 году в лондонской “Daily Telegraph” в искаженном переводе вышла статья Толстого «О голоде», которую в России не смог напечатать даже специальный журнал «Вопросы философии и психологии». Правая газета «Московские ведомости» опубликовала фрагменты статьи в обратном переводе – с английского на русский, хотя оригинальный русский текст находился в России. Из этих фрагментов и комментариев к ним следовало, что Толстой не столько переживает за голодающих крестьян, сколько призывает к свержению законной власти. Скандал разразился чудовищный. Даже библиотекарь Румянцевского музея русский философ Н.Ф.Федоров при встрече с Толстым отказался подать ему руку. Что говорить о консервативной части общества! В кабинет министра внутренних дел посыпались доносы. По законам того времени при тщательном расследовании Л.Н.Толстому грозила как минимум ссылка в самые отдаленные края Российской империи. И тогда тетушка, как это уже не раз случалось, бросилась выручать племянника.

«Заехавши раз к графу Дмитрию Андреевичу Толстому, тогдашнему министру внутренних дел, застала его в большом раздумьи», – вспоминала она…

– Право, не знаю, на что решиться, – сказал он графине. – Прочтите вот эти доносы на Льва Николаевича Толстого. Первые, присланные мне, я положил под сукно, но не могу же я скрывать от государя всю эту историю?

Реакция императора превзошла ожидания и министра, и фрейлины. «Прошу Льва Толстого не трогать; я нисколько не намерен сделать из него мученика и обратить на себя негодование всей России, – сказал он. – Если он виноват, тем хуже для него».

«Дмитрий Андреевич вернулся из Гатчины вполне счастливым, – вспоминала графиня, – так как в случае каких-нибудь строгостей и на него, конечно, пало бы много нареканий».

Нареканий – со стороны кого? Всей России? Или самого государя? Очевидно одно: доклад министра был императору неприятен. А вот решение, которое государь принял, было отрадным. Это был благородный поступок не столько царя, сколько просвещенного аристократа. И Европа это оценила.

«С какой радостью, – вспоминала графиня Толстая, – я стала писать во все концы Европы и за океан, что граф Лев Толстой преспокойно живет у себя в Ясной Поляне и что великодушный наш царь не обидел его даже упреком».

Однако когда этот великодушный царь умирал в Ливадии в октябре 1894 года, к нему позвали не Толстого, а отца Иоанна Кронштадтского. Не писателя и философа, а исповедника и чудотворца. И не Толстой, а Кронштадтский держал над головой страдающего свои руки, утишая мучительную боль. И приобщал императора перед смертью не автор «Крейцеровой сонаты», но автор «Моей жизни во Христе». И если бы действительно случилось чудо и император тогда выжил, неизвестно еще, кто встал бы в его глазах на первое место «самого замечательного человека в России».