Бесы верховенский

Верховенский Петр Степанович

Один из главных «бесов», руководитель тайной организации; сын Степана Трофимовича Верховенского. «Это был молодой человек лет двадцати семи или около, немного повыше среднего роста, с жидкими белокурыми, довольно длинными волосами и с клочковатыми, едва обозначавшимися усами и бородкой. Одетый чисто и даже по моде, но не щегольски; как будто с первого взгляда сутуловатый и мешковатый, но, однако ж, совсем не сутуловатый и даже развязный. Как будто какой-то чудак, и, однако же, все у нас находили потом его манеры весьма приличными, а разговор всегда идущим к делу.

Никто не скажет, что он дурен собой, но лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие. Выражение лица словно болезненное, но это только кажется. У него какая-то сухая складка на щеках и около скул, что придает ему вид как бы выздоравливающего после тяжкой болезни. И, однако же, он совершенно здоров, силен и даже никогда не был болен.

Он ходит и движется очень торопливо, но никуда не торопится. Кажется, ничего не может привести его в смущение; при всяких обстоятельствах и в каком угодно обществе он останется тот же. В нем большое самодовольство, но сам он его в себе не примечает нисколько.

Говорит он скоро, торопливо, но в то же время самоуверенно, и не лезет за словом в карман. Его мысли спокойны, несмотря на торопливый вид, отчетливы и окончательны, — и это особенно выдается. Выговор у него удивительно ясен; слова его сыплются, как ровные, крупные зернышки, всегда подобранные и всегда готовые к вашим услугам. Сначала это вам и нравится, но потом станет противно, и именно от этого слишком уже ясного выговора, от этого бисера вечно готовых слов. Вам как-то начинает представляться, что язык у него во рту, должно быть, какой-нибудь особенной формы, какой-нибудь необыкновенно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно вострым, беспрерывно и невольно вертящимся кончиком».

Петруша, как часто именуется он в романе, впоследствии скажет-признается о самом себе Ставрогину: «Ну-с, какое же мое собственное лицо? Золотая средина: ни глуп, ни умен, довольно бездарен и с луны соскочил, как говорят здесь благоразумные люди, не так ли?»

— Что ж, может быть и так, — чуть-чуть улыбнулся Николай Всеволодович».

Тот же Ставрогин отзовется о Верховенском-младшем однозначно — «полупомешанный энтузиаст». Еще презрительнее охарактеризует его Шатов — «клоп, невежда, дуралей». Однако ж этому «невежде» и «дуралею» удалось «взбаламутить» целый уезд, смутить умы многих благочестивых до этого обывателей.

Петруша, единственный сын либерала 1840-х гг. Степана Трофимовича Верховенского, росший, как сирота, у чужих людей, довел либерализм отца до крайнего анархизма и экстремизма. Он предстает перед читателями уже вполне законченным негодяем, с темным прошлым, в его биографии много недомолвок и темных пятен, его подозревают в ренегатстве и провокаторстве, что не мешает «нашим» признать его вождем и вполне ему подчиниться. Главное деяние Петра Верховенского — организация убийства Шатова с целью окончательно скрепить его кровью членов шайки-организации, дабы продолжить «смуту» и разжечь борьбу по захвату власти в уезде, стране, мире. Власть, вождизм — вот главная цель этого политического авантюриста и фанатика. Он хочет, по словам его отца, заменить собою Христа.

Главным прототипом Петра Верховенского послужил С.Г. Нечаев (в черновиках он так поначалу и именовался). Отразились в этом образе и отдельные черты М.В. Петрашевского (в тех же черновиках: «Нечаев — отчасти Петрашевский»), еще очевиднее — петрашевца Р.А. Черносвитова, а также Д.И. Писарева.

Пётр Семак в роли Николая Ставрогина, постановка МДТ-Театра Европы «Бесы», фильм 2008 г. (режиссер Л.Додин)

Николай Всеволодович Ставрогин — главное действующее лицо романа.

Общие сведения Edit

28 лет. Единственный сын Варвары Петровны Ставрогиной.

Характеристика личности Edit

Николай Всеволодович — типичный «папенькин сынок», мажор. От безделья и праздности он начинает кутить. Также свою пагубную роль сыграло неправильное воспитание, данное ему Степаном Трофимовичем, по сути ставшем ему отчимом, но так никогда и не доросшим до образчика мужского поведения для маленького Николя. Таким образом, все детство и юность Николая Всеволодовича прошли в преимущественно женской среде, где его холили и лелеяли. Немногочисленные же мужчины (тот же Степан Верховенский) не проявляли традиционно мужских качеств. Что в совокупности с твёрдохарактерной, но робевшей перед единственным своим сыном матерью вылилось в значительный перекос в характере Николая Всеволодовича.

К моменту наступления совершеннолетия он представлял собой довольно слабохарактерного (внешне) и чувственного мальчика. После поступления в лицей характер его радикально изменился. Возможно, сказались порядки, имевшие место в среде лицеистов. Как бы то ни было, но в лицее «скромненький» Николя раскрылся, раскрепостился. Он стал шалить, и притом сумел заработать себе уважение среди сверстников. Что доказывает силу его характера и способность к приспособлению.

Затем всё это лишь усугубилось с поступлением в армию, в гвардейский полк, где он вёл разгульный, развратный образ жизни. Что в конечном счёте вылилось в разжалование в простые солдаты.

Так Николай Ставрогин впервые на практике довёл себя до состояния практически полного уничтожения. В дальнейшем он так никогда и не смог найти для себя достойной цели в жизни. Он искал эту цель в преступлении нравственных и моральных устоев, таким образом, давая самому себе вызов. И всегда выходил победителем. В его «послужном списке» были многие деяния: убийства на дуэли, отравление, всевозможные подлости в отношении как мужчин, так и женщин, в главе «У Тихона» он рассказывает, как развратил маленькую девочку; после он женился на душевнобольной женщине, а затем и вовсе покончил жизнь самоубийством. Всё это показывает душу мечущуюся и заблудшую.

Как характеризует его архиерей Тихон (глава «У Тихона»):

«великая праздная сила, ушедшая нарочито в мерзость».

Жизнь до событий в романе Edit

Николай Всеволодович Ставрогин родился в обеспеченной дворянской семье генерал-лейтенанта Всеволода Николаевича Ставрогина и дочки «одного очень богатого откупщика» — Варвары Петровны.

Отец его скончался в 1855 году «весной, в мае месяце», «от кишечного расстройства», которое у него случилось по дороге в Крым, куда он ехал по назначению в действующую армию. Был он «старец легкомысленный» и не очень богатый (всего только имение на «полтораста душ», да связи в высшем обществе).

В последние года четыре отец его с матерью жили фактически порознь, «по несходству характеров». Варвара Петровна, впрочем, «производила пенсион» мужу, так как и имение в Скворешниках, и всё богатство принадлежали ей. По смерти мужа обратилась в траур.

Также в последние несколько лет мать его сошлась с отставным коллежским асессором Степаном Трофимовичем Верховенским, который стал ей близким другом. Именно его Варвара Петровна и определила в воспитатели своему сыну Николя.

Степан Трофимович избрал довольно оригинальный подход к воспитанию своего подопечного: он расценивал тогда ещё очень юного Николая Всеволодовича как уже взрослого человека. И, соответственно, посвящал ему все свои тайны и переживания.

В результате это аукнулось тем, что молодой Николя преждевременно стал развращён жизнью. И по наступлению подросткового возраста ударился в самую бесстыдную разнузданность.

Предположительно в лицее он сошёлся с Петром Степановичем. После чего мать определила его через свои связи в армию в один из элитных полков. Николай Всеволодович успел побывать в боевых действиях. Так, он, предположительно, участвовал в подавлении польского восстания в 1863 году.

Свои выходки он продолжил и в армии, где они стали только ещё неистовей, подкреплённые непрестанными попойками, кутежами и общим «лихим» настроением в офицерском обществе. Так, упоминалось о нескольких его дуэлях, в которой одного человека он убил, а другого покалечил. Также были многочисленные кутежи, «задавленные рысаками люди». В результате всего этого Ставрогина по приговору военного суда разжалуют в рядовые.

Мать денно и нощно слала письма за своего сынка соответствующим лицам, в общей сложности вышло что-то около сотни писем. И, наконец, спустя какое-то время Николаю Всеволодовичу выпала возможность выслужиться. Там его «что-то очень уж быстро вновь произвели в унитер-офицеры». А там спустя короткое время и он сам вышел в отставку.

Дальнейшая жизнь Николая Всеволодовича менее известна. После отставки он переехал в Петербург, где сошёлся со всяким отребьем петербургского общества, с «какими-то бессапожными чиновниками, отставными военными, благородно просящими милостыню, пьяницами». Он запил, посещал все попойки, где щедро поил своих собутыльников. О том, что происходило в этот период его жизни сам Ставрогин рассказывает в своём признании в неизданной главе «У Тихона» (не является канонической, так как частично материал, предназначавшийся для описания Ставрогина был позже использован автором в романе «Подросток» для описания другого персонажа — Версилова).

Затем мать уговорила его таки переехать в Скворечники. Так он впервые появился в обществе уездного городка. Поначалу он произвёл очень хорошее впечатление. Однако позже дали о себе знать проявления всё той же «дикой разнузданности», хотя и в гораздо меньшем, можно сказать, щадящем виде. Так, на одном балу у губернатора он прилюдно ухаживал за женой одного местного чиновника — Липутина, и даже поцеловал её при всех в губы «в полную сласть, раза три». Другие случаи произвели впечатление ещё более неистовое (протащил одного старичка в буквальном смысле за нос при большом скоплении народу, кроме того, укусил за ухо своего дядюшку губернатора, когда остался с ним наедине).

И хотя в дальнейшем всё объяснилось сильнейшим приступом «белой горячки», в порыве которой он разбил окно в тюремной камере, куда его поместили, изрезал руки и пытался разогнуть прутья решётки. Но всё-таки и в обществе, и среди родных решили, что лучше ему будет на некоторое время уехать за границу «попутешествовать».

Так он и оставил общество на целых четыре года. О том, где побывал, Хроникер рассказывает со слов Степана Трофимовича: «Наш принц путешествовал три года с лишком он изъездил всю Европу, был даже в Египте и заезжал в Иерусалим; потом примазался где-то к какой-то ученой экспедиции в Исландию и действительно побывал в Исландии. Передавали тоже, что он одну зиму слушал лекции в одном немецком университете. Он мало писал к матери — раз в полгода и даже реже.»

Так же сам Ставрогин рассказывает в своей «исповеди» в неизданной главе «У тихона», где он побывал. Он был на Востоке, на Афоне выстаивал всенощные, был в Египте, жил в Швейцарии, был даже в Исландии. Целый годовой курс прослушал в Геттингене. Кроме того, два года назад (до событий в романе) он был проездом в Франкфурте, а год назад — в Париже и проездом в Германии.

Он был принят в семействе графа К. и отправился вместе с ними в Париж. Там Ставрогин сошелся с семейством Дроздовых и в частности с Лизой Тушиной, молодой дочерью Прасковьи Ивановны Дроздовой (дочерью от первого брака). В Париж к нему приехала и мать Варвара Петровна вместе со своей воспитанницей Дашей Шатовой, после получения письма от Прасковьи Ивановны. Прасковья Ивановна была давней пансионской подругой Варвары Петровны.

К Лизе в это время сватала своего родственника Маврикия Николаевича Юлия Михайловна фон Лембке, супруга нового губернатора Андрея Антоновича фон Лембке. Она имела виды заручиться родством богатого семейства Дроздовых. Хотя сам Маврикий Николаевич и был против этой интриги. Лиза также была против.

Варвара Петровна, узнав об интриге, мигом «все переделала». Она свела Николая Всеволодовича с Лизой, и перетянула на свою сторону Прасковью Ивановну. Так что даже Николай Всеволодович, наконец, вынужден был просить мать, чтобы она повременила «до времени», и не хлопотала для него насчет Лизы.

Из Парижа Дроздовы отправились путешествовать по Швейцарии, и Ставрогины сопровождали их. Некоторое время они путешествовали все вместе. Туда же в Швейцарию к ним приехал из Петербурга и Петр Степанович.

Ставрогин попросил мать возвратиться обратно в Россию, сам же обещал ей приехать в ноябре. Варвара Петровна не стала перечить сыну, и уехала.

После отъезда матери у Николая Всеволодовича и Лизы «что-то произошло», причем, как оказалось, тут замешана и Даша Шатова. По мнению Прасковьи Ивановны, размолвка между Николаем Всеволодовичем и Лизой произошла «по гордому и строптивому характеру Лизы». Лиза даже нарочно приблизила к себе Петра Степановича (который, вероятно, в нее был влюблен), чтобы заставить Ставрогина ревновать. Но тот напротив, как бы нарочно даже близко сошелся с Петром Степановичем, и стал с ним дружен. Петр Степанович вскоре «куда-то уехал». Лиза же все более и более придирается к Ставрогину.

В конце концов, Николай Всеволодович уезжает в Петербург вместе с семейством графа К. (которое повстречал на Рейне). Прасковья Ивановна сказала, якобы Николай Всеволодович получил «письмо от графини», и собрался буквально за день. (Между прочим у графа три дочери, и все — невесты) Простились Ставрогин с Лизой по-дружески, Лиза даже была как-то уж слишком весела и все постоянно хохотала. Только все это было напускное. Когда же Ставрогин уехал, стала очень задумчива и отказывалась разговаривать о нем.

Варвара Петровна, узнав о размолвке Николая Всеволодовича и Лизы, послала ему письмо в Петербург, в котором умоляла его приехать хотя бы на месяц раньше назначенного срока.

Из Петербурга уже он возвращается в свой родной город, в имение Скворешники, где и произойдут все события, описанные в романе (а также описанные в неизданной главе «У Тихона»).

События, описанные как текущие в романе Edit

Николай Всеволодович является в город после своего четырёхлетнего отсутствия. Вместе с ним в город приезжает и Пётр Степанович Верховенский, ехавший вместе с ним из Женевы в одном вагоне. По приезду Николая Всеволодовича в городе начинают происходить всевозможные скандальные события, в которых напрямую он никогда не участвовал, но на которые он так или иначе «вдохновил» главного революционера — Петра Верховенского, а также некоторых других людей.

Помимо этого, у самого Ставрогина появляется ряд своих дел. Это визиты, которые он совершает перед тем, как вызвать на дуэль Артемия Павловича Гаганова. Также возобновившиеся после Женевы связи его с Дарьей Павловной Шатовой и Лизаветой Николавной Тушиной. Это и проблема его тайного брака с Марьей Тимофеевной, брак с которой он намеревается сделать публично известным. А заодно и решение проблемы с её братцем — пьянчугой капитаном Лебядкиным, который тянет из него деньги и шантажирует.

Сразу после приезда у Николая Всеволодовича был неприятный случай с его бывшим другом Иваном Шатовым. Тот подошел к нему и, не говоря ни слова, ударил по лицу. Как выяснится позже, Шатов ударил Ставрогина за его «падение, за ложь».

Тут стоит отметить одну важную деталь: Ставрогин познакомился с Иваном Шатовым за несколько лет до этого. В ту пору Шатов был очень активным социалистом, был членом общества Петра Степановича Верховенского. У них начались беседы, в ходе которых Николаю Всеволодовичу удалось заронить в душу Шатова сомнение относительно истинности революции. Получилось так, что Ставрогин, в разговорах с Шатовым, позиционировал себя как ярого сторонника русского православия. И своей идеей он вдохновил Шатова.

И хотя тот не сразу поверил ему, но «семя-то осталось и возросло». И вот теперь, спустя два года (за это время Шатов успел побывать в Америке, а также пожить жизнью наёмного рабочего в Европе), мы видим его фанатично преданным русскому православию и русскому народу. Он ни во что не ставит свои прежние революционные идеи, и всегда во всех спорах в местном кружке по интересам отстаивает идею спасения России через её православие.

На этой ноте Ставрогин уединяется на неделю в доме матери. У него флюс на месте удара, но его это не очень волнует. Гораздо сильнее его тревожит полученное им очередное письмо от Гаганова Артемия Павловича. В этом письме тот всячески принижает Ставрогина, очевидно, он всё ещё злится на Ставрогина за ту проделку с его отцом в клубе (когда Ставрогин протащил его за нос у всех на виду).

Стврогин хочет порешить с Гагновым всё окончательно, для чего решает вызвать того на дуэль (чего, собственно, тот и добивается). Для этого он решает отправиться к Кириллову, своему бывшему товарищу, недавно вернувшемуся из заграницы. Но ему мешает Пётр Степанович, забежавший, едва только узнав, что Ставрогин вновь начал принимать посетителей. В разговоре с ним Николай Всеволодович теряет драгоценное время. В ходе разговора Верховенский, между прочим, пытается давить на Ставрогина, желая, возможно, прощупать того на предмет годности к своим замыслам. Ставрогин отвечает на все провокации хладнокровием.

Наконец, спровадив Петра Степановича, Николай Всеволодович отправляется в путь. Придя к Кириллову он рассказывает ему дело с Гагановым. Он предлагает Кириллову пойти секундантом и понести вызов. Тот соглашается. Затем у них происходит философский разговор, наподобие тех разговоров, что были у них прежде. Кириллов рассказывает Ставрогину свои теперешние мысли. Высказывает идею, что «все хороши и всё хорошо». На что Ставрогин, чтобы поймать его, тут же спрашивает: хорошо ли тогда, если кто-то умрёт с голоду или изнасилует маленькую девочку? Кириллов, скрепя себя, вынужден признать, что и это тоже хорошо. Но тут же добавляет, что хорошо будет, если кто-то голову за ребёнка размозжит. И если «не размозжит, и то хорошо».

Ставрогин оставляет Кириллова и идёт к Шатову, который живёт в этом же доме. Он поднимается к тому в мезонин, чтобы попросить присмотреть за своей женой, полубезумной Марьей Тимофеевной Лебядкиной, сестрой капитана Лебядкина. У них происходит длительная, полная эмоциональных всплесков и обвинений со стороны Шатова беседа. Наконец, Шатов прямо спрашивает Ставрогина: обманывал ли тот его, когда внушал ему идеи о боге и православии. На что Ставрогин искренне отвечает, что он «не шутил с ним тогда». А, напротив, рассуждая, как верующий, может быть, больше всего «хлопотал о себе». Что он при этом имел в виду, он не уточняет. Их разговор оканчивается эмоциональным разоблачением со стороны Шатова, он практически раскрывает причину поведения Ставрогина. Но ничего не может с этим сделать, и даже не знает, чего теперь сам ищет. Он полностью понимает, что впитал от Ставрогина не только идеи о величии русской веры и русского народа, но и извечную Ставрогинскую беспутность и нигилизм. В завершение он призывает Ставрогина «сходить к Тихону» (что тот и исполнит, но только в неизданной главе «У Тихона»).

Наконец, закончив с Шатовым, у которого он задержался гораздо дольше, чем рассчитывал, Ставрогин отправляется уладить ещё одно дело, к уже упомянутому капитану Лебядкину. Но по дороге, на мосту его встречает Федька Каторжный, беглый заключенный с каторги. Федька просит у него «три рублика на чай», и всё время как-то туманно намекает, что может сделать Ставрогину некую услугу. Но Ставрогин заявляет, что ему ничего не нужно.

Оставив Федьку на мосту и пригрозив тому полицией, он приходит в дом к Лебядкиным. Капитан, обычно пьяный, в этот вечер совершенно трезв. Он встречает Ставрогиа, потчует его вином с закуской. После чего в ходе длительного разговора намекает, что хотел бы переехать жить в Питер. Он считает себя в праве требовать от Ставрогина всё, что ему заблагорассудится. Так как брак его сестры Марьи Тимофеевны со Ставрогиным — тайный, и, следовательно, он, Лебядкин, терпит от этого неудобства.

Но Николай Ставрогин отказывает ему. Напротив, он заявляет, что на днях готов «сделать свой брак повсеместно известным». После чего начинает уже сам додавливать Лебядкина, поскольку тот намеревается написать донос на тайную организацию Петра Степановича. Зачем Николай Всеволодович стал на сторону Верховенского, будучи абсолютно ко всему безразличен — вопрос отдельный. Во всяком случае ему удаётся до такой степени запугать Лебядкина, что тот и думать забывает шантажировать Ставрогина в дальнейшем.

Затем Ставрогин отправляется к Марье Тимофеевне, сестре Лебядкина и своей тайной жене, находящейся в соседней комнате. Он пытается достучаться до разума полубезумной женщины, и зовёт её с собой в Швейцарию. Но та грубо отвергает Николая Всеволодовича, очевидно, изменив о нём мнение после воскресных событий (когда Шатов ударил его по щеке). В довершение она кричит, что он (Ставрогин) хочет её зарезать. Что совсем уже выводит из себя Николая Всеволодовича. И в дальнейшем будет понятно, почему.

Сбежав из дома Лебядкиных от беснующейся Марьи Тимофеевны, Николай Всеволодович идёт назад к мосту, где его вновь поджидает Федька Каторжный. Он вновь предлагает Ставрогину свои услуги, вновь изъясняясь туманно. Николай Всеволодович сначала избивает его. Но затем, выслушав, что-то меняет у себя в уме. Он достаёт своё портмоне и бросает Федьке в лицо все свои деньги. Так что тот решает, что Ставрогин дал ему задаток за то, чтобы избавиться от Марьи Тимофеевны и её братца.

Дома Ставрогин намеревается немедля лечь спать. Но ему мешает Дарья Павловна, сестра Ивана Шатова, с которой у Николая Всеволодовича завязался роман, ещё со Швейцарии. У них происходит разговор, в ходе которого Ставрогин испытывает преданность ему Даши. Он рассказывает ей о том, что отдал Федьке все свои деньги в качестве задатка, и спрашивает, пошла бы она за ним «в лавочку» (то есть, осталась бы ему верна, зная, что он заплатил за убийство своей безумной жены)?

Даша просит не мучить её так. Но Ставрогин понимает, что она на всё готова, и в конце останется вместе с ним. Затем Даша уходит.

На следующий день Николай Всеволодович имеет ту самую дуэль, о которой хлопотал накануне. Кириллов также присутствует на дуэли в качестве секунданта. Дуэль оканчивается ничем, Артемий Гаганов так и остался неудовлетворён, а Николай Всеволодович уходит в испорченном настроении. Очевидно, он ожидал от дуэли некоего разрешения относительно себя (ну то есть, проще говоря, он надеялся, что Гаганов его пристрелит…). Именно потому он и предпринял все те действия накануне с визитами к Кириллову, Шатову и Лебядкиным. Впрочем, остаётся не совсем понятным, зачем тогда он спрашивал Марью Тимофеевну, согласна ли она будет поехать с ним в Швейцарию? Возможно, что под «Швейцарией» Николай Всеволодович понимал нечто совсем другое. Как Свидригайлов из «Преступления и наказания», а именно: смерть… И таким изощрённым образом спрашивал Марью Тимофеевну: готова ли она будет последовать вместе с ним на тот свет… Однако, получив от неё реакцию совершенно для себя неожиданную (она интуитивно угадала, что он замышляет убить её), он, тем не менее, не отступает. И когда Федька вновь попадается ему на пути, то соглашается загубить жизнь и Марьи Тимофеевны. Очевидно, рассчитывая, что на завтрашней дуэли он всё равно погибнет. То есть, с его стороны было преступное попустительство, которое обязательно возымеет свои мрачные последствия в романе.

Но всё обернулось совсем не так, как он рассчитывал. Дуэль обернулась насмешкой судьбы: Гаганов сумел лишь только поранить ему палец, да прострелить шляпу (впрочем, если бы он попал на пол-вершка ниже, то всё было бы кончено…). И вот, Николай Всеволодович вновь остаётся жить. Они едут вместе с Кирилловым домой, и у них вновь происходит некое подобие разговора по душам. Николай Всеволодович очень серьёзно относится к инженеру и внимательно слушает любые его слова. Алексей Нилыч заявляет, что Ставрогин не сильный человек, и что не знает, чего ищет. Николай Всеволодович, делано рассмеявшись, говорит: «Ищу бремени». Но эти слова, сказанные с видимым смехом, на самом деле являются истиной из его уст.

Вечером к нему ненадолго заходит жених Лизаветы Николаевны — Маврикий Николаевич со странной просьбой: он хочет «отдать» Ставрогину свою невесту. Поскольку понимает, что та всё равно от него сбежит к Николаю Всеволодовичу. Но Ставрогин вовсе не намерен принимать такой «дар», и напротив, играет в благородство. Потом выясняется, что Ставрогин ещё к тому же и женат, о чём Маврикий Николаевич даже не догадывался. В бешенстве тот высказывает Ставрогину всё, что о нём думает, и уходит.

Но тут же к Ставрогину в комнату подскакивает Пётр Степанович с предложением пойти к «нашим», то есть, на собрание революционеров. У одного из членов «пятёрки», Виргинского, именины, под тем предлогом и предполагается собраться. Ставрогина Пётр Степанович хочет представить там большой шишкой, как одного из членов-учредителей всего общества. Николай Всеволодович, под сильным впечатлением от сцены с Маврикием Николаевичем, и в большом веселье, соглашается тут же пойти.

Во время самого сборища Ставрогин почти всё время сидит молча. Лишь под конец, когда Пётр Степанович явно подставляет Шатова, он не выдерживает, и уходит, нарушая планы Верховенского. Тот тут же бросается за ним, оставив собрание. В подворотне у них происходит знаменательный разговор. Николай Ставрогин ясно видит, что Верховенский жаждет «захомутать» его, поставить в явную зависимость от себя, с какими-то ему одному ведомыми целями. И Николай Ставрогин спрашивает, на кой чёрт он ему нужен. Верховенский тут же выкладывает, как на духу, всё, что у него накипело в душе. Оказывается, он давно уже очарован Ставрогиным, и уготовил ему роль «Ивана Царевича», своего рода самозванца в новом обществе, которое наступит после революции. Ставрогин негодуя, отказывается. Верховенский не отступает, под конец Ставрогин бъёт его, и уходит к Кириллову.

У Кириллова происходит другая сцена. Пётр Степанович успевает догнать Ставрогина, когда тот заходит к Кириллову. Он показывает ему письмо Лебядкина в Петербург с доносом на всех. Таким образом, он хочет заручиться лояльностью Николая Всеволодовича в деле избавления от Лебядкина. Тайный замысел Петра Степановича при этом состоит в том, чтобы вместе с капитаном убить и его безумную сестрицу, тайную жену Ставрогина. И, тем самым, возыметь рычаг для давления на Ставрогина.

Но его ждёт неудача: Федька, которому он хотел поручить убийство, прячется тут же, в кухне у Кириллова. Он пьян, и когда Верховенский, наконец, узнаёт, что он тут, и начинает с ним разговор на повышенных тонах, то просто вырубает его ударом, после чего бежит.

Затем Ставрогин вновь затворяется от публики и от читателя, лишь изредка автор упоминает о нём. И только через несколько глав нам вновь показывают Ставрогина. На этот раз, они уединились в Скворешниках с Лизаветой Николаевной.

Отношение других персонажей к Ставрогину Edit

В Главе 1-3 Липутин рассказывает о том, что Лебядкин назвал в разговоре Николая Всеволодовича «премудрым змием». Также он рассказывает, что Лебядкин под впечатлением от остроумия Николая Всеволодовича. Однако, оскорблен тем, что тот женился на его сестре тайно.

История создания Edit

В. П. Полонский предположил, что реальным прототипом образа Ставрогина был петрашевец Н. А. Спешнев, который оказал большое влияние на молодого Достоевского.

Ламбер Вильсон в роли Ставрогина, «Бесы», 1988 г. (режиссер Анджей Вайда)Юрий Колокольников в роли Николая Ставрогина, «Бесы», 2006 г. (режиссер Феликс Шультесс)Максим Матвеев, «Бесы», 2014 г. (режиссер В.Хотиненко)Андрей Руденский в роли Николая Всеволодовича, фильм «Бесы», 1992 г. реж.Таланкины И., Д.

Шатов Иван Павлович

Бывший крепостной Варвары Петровны Ставогиной (сын камердинера Павла Федорова), бывший ученик Степана Трофимовича Верховенского, бывший студент; брат Дарьи Павловны Шатовой. Хроникер Г–в, упомянув, что генеральша Ставрогина не любит Шатова, попутно рассказывает краткую историю его жизни, дает его полный внешний и внутренний портреты: «Шатов был прежде студентом и был исключен после одной студентской истории из университета; в детстве же был учеником Степана Трофимовича, а родился крепостным Варвары Петровны, от покойного камердинера ее Павла Федорова, и был ею облагодетельствован. Не любила она его за гордость и неблагодарность и никак не могла простить ему, что он по изгнании из университета не приехал к ней тотчас же; напротив, даже на тогдашнее нарочное письмо ее к нему ничего не ответил и предпочел закабалиться к какому-то цивилизованному купцу учить детей. Вместе с семьей этого купца он выехал за границу, скорее в качестве дядьки, чем гувернера; но уж очень хотелось ему тогда за границу. При детях находилась еще и гувернантка, бойкая русская барышня, поступившая в дом тоже пред самым выездом и принятая более за дешевизну (речь идет о будущей Marie Шатовой. — Н.Н.). Месяца через два купец ее выгнал «за вольные мысли». Поплелся за нею и Шатов и вскорости обвенчался с нею в Женеве. Прожили они вдвоем недели с три, а потом расстались, как вольные и ничем не связанные люди; конечно, тоже и по бедности. Долго потом скитался он один по Европе, жил Бог знает чем; говорят, чистил на улицах сапоги и в каком-то порте был носильщиком. Наконец, с год тому назад вернулся к нам в родное гнездо и поселился со старухой теткой, которую и схоронил через месяц. С сестрой своею Дашей, тоже воспитанницей Варвары Петровны, жившею у ней фавориткой на самой благородной ноге, он имел самые редкие и отдаленные сношения. Между нами был постоянно угрюм и не разговорчив; но изредка, когда затрогивали его убеждения, раздражался болезненно и был очень невоздержен на язык. «Шатова надо сначала связать, а потом уж с ним рассуждать», — шутил иногда Степан Трофимович; но он любил его. За границей Шатов радикально изменил некоторые из прежних социалистических своих убеждений и перескочил в противоположную крайность. Это было одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже раздавившим их камнем. Наружностью Шатов вполне соответствовал своим убеждениям: он был неуклюж, белокур, космат, низкого роста, с широкими плечами, толстыми губами, с очень густыми, нависшими белобрысыми бровями, с нахмуренным лбом, с неприветливым, упорно потупленным и как бы чего-то стыдящимся взглядом. На волосах его вечно оставался один такой вихор, который ни за что не хотел пригладиться и стоял торчком. Лет ему было двадцать семь или двадцать восемь. <…> Старался он одеваться чистенько, несмотря на чрезвычайную свою бедность. К Варваре Петровне опять не обратился за помощию, а пробивался чем Бог пошлет; занимался и у купцов. Раз сидел в лавке, потом совсем было уехал на пароходе с товаром, приказчичьим помощником, но заболел пред самою отправкой. Трудно представить себе, какую нищету способен он был переносить, даже и не думая о ней вовсе. Варвара Петровна после его болезни переслала ему секретно и анонимно сто рублей. Он разузнал, однако же, секрет, подумал, деньги принял и пришел к Варваре Петровне поблагодарить. Та с жаром приняла его, но он и тут постыдно обманул ее ожидания: просидел всего пять минут, молча, тупо уставившись в землю и глупо улыбаясь, и вдруг, не дослушав ее и на самом интересном месте разговора, встал, поклонился как-то боком, косолапо, застыдился в прах, кстати уж задел и грохнул об пол ее дорогой наборный рабочий столик, разбил его и вышел едва живой от позора. <…> Жил он уединенно, на краю города, и не любил, если кто-нибудь даже из нас заходил к нему. На вечера к Степану Трофимовичу являлся постоянно и брал у него читать газеты и книги».

Но еще более проясняется-открывается натура Шатова в его отношениях с Marie, вернувшейся к нему через три года и родившая у него в доме в день его убийства ребенка от Николая Ставрогина: «Три года разлуки, три года расторгнутого брака не вытеснили из сердца его ничего. И, может быть, каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему сказавшем: «люблю». Зная Шатова, наверно скажу, что никогда бы он не мог допустить в себе даже мечты, чтобы какая-нибудь женщина могла сказать ему: «люблю». Он был целомудрен и стыдлив до дикости, считал себя страшным уродом, ненавидел свое лицо и свой характер, приравнивал себя к какому-то монстру, которого можно возить и показывать лишь на ярмарках. Вследствие всего этого выше всего считал честность, а убеждениям своим предавался до фанатизма, был мрачен, горд, гневлив и не словоохотлив. Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому верил!), — существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; существо, которому он совершенно всё, всё мог простить (о том и вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное, так что выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять в его доме, опять пред ним… этого почти невозможно было понять! Он так был поражен, в этом событии заключалось для него столько чего-то страшного и вместе с тем столько счастия, что, конечно, он не мог, а может быть, не желал, боялся опомниться. Это был сон. Но когда она поглядела на него этим измученным взглядом, вдруг он понял, что это столь любимое существо страдает, может быть, обижено. Сердце его замерло».

В центре романа — убийство Шатова «бесами» во главе с Петром Верховенским. Шатов, переменивший взгляды и попавший под сильнейшее влияние Ставрогина, намерен порвать с «нашими» и отдать им зарытую в парке типографию. Однако ж Петр Верховенский вовсе не собирается его отпускать, а, напротив, задумал его кровью скрепить остальных членов организации. Убийство происходит именно тогда, когда Шатов с возвращением жены и рождением ею ребенка обретает, наконец, смысл жизни, отбрасывает свои колебания между «верой» и «неверием». Шатов, как и сам Достоевский, всю жизнь проходил через «горнило сомнений». На вопрос Ставрогина, верует ли сам Шатов в Бога, тот отвечает: «Я… я буду веровать в Бога».

Фамилия героя — «говорящая» и поясняется черновыми записями в рабочей тетради Достоевского: «Шатость во всем двухсотлетняя», «шатость, сумбур, падение кумира», «об обществе: или равнодушие или шатание».

Основой трагической судьбы Шатова послужила судьба студента Петровской академии И.И. Иванова, однако ж подлинными прототипами этого образа можно назвать Н.Я. Данилевского и самого Достоевского. От автора герой унаследовал, в частности, отдельные черты внешности, религиозно-национальный пафос и автобиографичность отдельных сцен (восторг при родах жены, идолопоклонство и боль духовного подчинения в отношениях с прототипом Ставрогина Н.А. Спешневым).

Ставрогин, мы сделаем смуту — всё поедет с основ.Раскачка пойдёт такая, какой ещё мир не видал. Все рабы в рабстве равны…Первым делом, понижается уровень образования наук и талантов.Не нужно высших способностей — их изгонят или казнят.Чуть-чуть семей… И любовь — вот уже чувство собственности. Мы уморим желание,мы пустим пьянство, сплетни, донос, мы пустим неслыханный разврат, мужеложество,рукоблудство… Всё это подведёт к среднему уровню, мы всякого гения потушим в младенчестве.Все эти реформы нынешнего царства произвели то, что им нужно было прозвести — волнения, а главное — беспорядок.Беспорядок-чем хуже, тем лучше. Кажется, это вы сказали, что если в России бунт начинать,то непременно чтоб с атеизма. Русский бог уже спасовал перед «дешёвкой».Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты. Вы думаете, этому рады?Как только в наши руки попадёт — мы пожалуй, вылечим — и если потребуется,мы на 40 лет в пустыню выгоним.Но одно или два поколения разврата теперь необходимо, разврата неслыханного, подленького,когда человек обращается в гадкую трусливую, жестокую, себялюбивую мразь — вот чего надо!А тут ещё свеженькой кровушки подпустить, чтобы попривык. (Ф.М. Достоевский «Бесы»)

С. т. верховенский ненавистная любовь достоевского

У всех этих людей, как бы ни назывались их деяния и творения, жизни, в сущности, вообще нет, то есть их жизнь не представляет собой бытие, не имеет определенной формы, они не являются героями, художниками, мыслителями в том понимании, в каком другие являются судьями, врачами, сапожниками или учителями, нет, жизнь их – это вечное мучительное движение и волнение, она несчастна, она истерзана и растерзана, она ужасна и бессмысленна. Если не считать смыслом как раз те редкие события, деяния, мысли, творения, которые вспыхивают над хаосом такой жизни.
Герман Гессе
Любое произведение писателя дает материал для исследования, но отнюдь не каждое дает возможность разглядеть автора как человека, а не только как мыслителя, ученого, публициста, наблюдателя жизни. Особенно трудно найти такие произведения у Достоевского.
Достоевский автор лукавый и лукавство его тем более опасно, что неожиданно. В его произведениях мы часто сталкиваемся с иронией, и не менее часто Достоевский искушает читателя унизить высокое смешным или нелепым. Он не стесняется водить читателя за нос, обманывать мнимыми лицами и двойниками, волновать ложной убежденностью. Его мнения то и дело грозят обернуться изнаночной стороной и стать противоположными себе, он редко бывает однозначен в оценке события или героя. Примером писательского коварства Достоевского может служить роман «Бесы», который нельзя воспринимать иначе как вызов нашему уму и наблюдательности. «Бесы» — роман-загадка, роман-игра, где Достоевский дал волю своим талантам мистификатора и сатирика и, в то же время, «Бесы» — роман-памфлет, роман-отповедь, гневная обвинительная речь оппонентам и грозное предупреждение современникам. Это роман воистину головоломный, непредсказуемый, неисчерпаемый и, тем не менее, самый личный роман Достоевского. «Бесы» запечатлели Достоевского таким, каким он не встретится нам в воспоминаниях знавших его людей, в собственной его публицистике, в других романах. Вся необузданная, неумеренная, исступленная, эмоциональная натура Достоевского с присущей ей гневливостью, нервностью, резкостью открывается нам в романе, по отношению автора к героям и событиям этого романа можно судить о его отношении к людям и событиям его века. Несмотря на это, «Бесы» — роман с несчастливой критической судьбой. Его первое появление в печати было встречено раздраженным неодобрением современников. Читателей тех лет обижала карикатурность романа, несправедливое, по их мнению, изображение некоторых уважаемых людей, например, Тургенева или Грановского. Политические аспекты романа настораживали злобой и тревожностью. Общество не прислушалось к пророчеству Достоевского. Впоследствии отношение к роману только ухудшилось. Некоторые статьи, написанные в советские годы, правильно было бы публиковать вместе с романом как наглядный и документальный пример беснования.
Не включенная автором глава рассматривалась и продолжает рассматриваться как сказанное художественное слово.
Кроме того, инфернальное обаяние Ставрогина, с легкостью покорившего героев романа, по-видимому, распространилось и на литературоведов, многие обитатели на редкость многолюдного произведения не заинтересовали исследователей. Одним из неизбалованных вниманием героев оказался Степан Трофимович Верховенский. Объяснить его неуспех я могу только тем, что на первый взгляд Степан Трофимович может производить впечатление малозначительной частности. Его назначение в романе кажется слишком ясным: он призван автором быть отцом Петра Верховенского, его прародителем, его истоком. Достоевского интересовало, разумеется, не генетическое, а идеологическое их родство. В этом смысле отцовство Степана Трофимовича имеет чисто формальный показательный характер. Оба они Верховенские только для того, чтобы «во весь роман пикироваться верховенством» и олицетворять ту, столь характерную, для российских революционных поколений преемственность, которую впоследствии замечательно точно объяснил историк Ключевский (см…..). Достоевский сделал Верховенских отцом и сыном для того, чтобы читатель правильно понял и уяснил для себя его мысль: нигилисты 60-ых произошли от либералов 40-ых. «Вы продукт нашего-же оторванного от почвы поколения» — говорил Степан Трофимович о поколении сына. Эта мысль была чрезвычайно важна для Достоевского, ею он раскрывал причину болезни российского общества, в ней же для него отчасти крылся рецепт излечения, он возвращался к ней снова и снова в романе, в письмах, в «Дневнике писателя». Однако не только ради нее создан был Степан Трофимович, да и мог ли герой гения быть таким картонно-односторонним?! Думаю, нет. Чем же был для Достоевского Степан Трофимович, какая часть его души зашифрована этим именем?
Общеизвестно, что прототипом старшего Верховенского послужил Достоевскому выдающийся историк, профессор Московского университета Тимофей Николаевич Грановский. Достоевский открыто обозначал этим именем Степана Трофимовича в своих «Записных тетрадях». Они не были знакомы, никогда не встречались, но тем не менее, многие черты Т. Н. Грановского, которые с восторгом вспоминали его друзья, знакомые и многочисленные слушатели, соответствовали задуманному Достоевским образу. Отдавая дань заслугам Грановского в науке и общественной деятельности, его называли «одним из лучших представителей в России гуманных идей и стремлений» , а, кроме того, его любили той особенной любовью, которой дарят людей, умеющих поражать нашу мысль внезапными озарениями, возвышать ее над однообразием действительности. Станкевич – автор посмертной книги о Грановском, которой Достоевский пользовался в работе над романом, писал, что его герой «был обилен любовью, добром, нравственными убеждениями, знанием, горячим, страстным желанием послужить своему отечеству, безграничною преданностью всем лучшим интересам человечества». В той же книге отмечалось, что «многие из его учеников, вступив на разнообразные пути гражданской деятельности, сохранили о Грановском память, как о наставнике, влияние которого определило характер их деятельности, их нравственные убеждения». Вот именно эта способность надолго влиять, менять что-то в душе человека и привлекла внимание Достоевского к Грановскому, побудив сделать его передовым, важнейшим из прототипов Степана Трофимовича.
И все-таки Верховенский-старший — собирательный образ, наряду с Грановским, он вобрал в себя черты других современников Достоевского, так, например, поэма Степана Трофимовича, упоминаемая в «Бесах», — пародия на поэму другого Московского профессора В.С. Печерина. Отдельные поступки Верховенского, как правило, отрицательные, у Достоевского были ассоциативно связаны с Белинским. Его манера поведения и стиль речи, вполне вероятно, были взяты у Герцена, достаточно вспомнить следующую характеристику Герцена, данную Достоевским, в письме к Н.Н. Страхову: «Поэт берет в нем верх везде и во всем, во всей его деятельности. Агитатор – поэт, политический деятель – поэт, социалист поэт, философ – в высшей степени поэт! Это свойство его натуры, мне кажется, много объяснить может в его деятельности, даже его легкомыслие и склонность к каламбуру в высочайших вопросах нравственных и философских (что, говоря мимоходом, в нем очень претит)».
Не меньше подходит Степану Трофимовичу характеристика, данная некогда Огареву его современником П. В. Анненковым: «Он оказался полным неудачником во всем, что ни предпринимал. Это была избранная натура, созданная на то, чтоб на нее любовались и с нее брали пример, но не привлекали к черновой работе, требуемой жизнию».
Список прототипов можно было бы продолжать до бесконечности, я не ставила себе задачи показать его полностью, чуть не каждый из идеалистов сороковых в какой-то степени мог претендовать на роль прототипа С. Верховенского.
Люди, вдохновившие Достоевского на создание С.Т. Верховенского, разнились происхождением, возрастом, характерами и вкусами, их объединяло только то, что все они составляли «зенит интеллигентных сил» российского общества. Они создали ту культурную среду, к которой принадлежал и сам Достоевский. Если обобщать более грубо, они все принадлежали к одному поколению, разумеется, не в привычном для нас смысле этого слова. Их всех можно было считать духовными отцами современной им молодежи. Возможно, Достоевский не ощущал своего «отцовства» так буквально, как, например, А. Н. Майков, писавший ему в 1870 году такие строки: «А какие явления в обществе от новых доктрин! <…> в редком семействе отец и мать не несчастные люди в мире от сынков и особенно от дочек <…> У меня растут дети: верите ли, со страхом смотришь в свою и их будущность», но он ясно осознавал меру своей ответственности перед «детьми». Памятны были ему лжепророки его собственной юности, ввергнувшие его в пожизненный трагический спор с самим собой. Таким образом, не случайны в Степане Трофимовиче любовь к Сикстинской Мадонне, столь любимой Достоевским, и близость его мыслей о прекрасном к известному постулату Достоевского: «Красота спасет мир». Создавая Верховенского как портрет поколения, Достоевский помнил о своей причастности к нему. Этим во многом обусловлено его сложное отношение к герою. Он задумывал Степана Трофимовича как обвинение поколению, согрешившему перед Россией своей бесполезностью. Страницы его «Записных тетрадей» полны замечаниями вроде: «всежизненная беспредметность и нетвердость во взгляде и чувствах», «сопля-человек», или такое: «Принимал-ли он людей добрее? Вероятно нет, вот эти-то самые жестокие». Однако уже к середине романа отношение автора к своему герою теряет однозначность. Произведение оказывается объективнее своего создателя, оно самостоятельно определяет нужную меру его эмоциональности и, независимо от его воли, выявляет противоречия в восприятии событий и явлений.
Степан Трофимович проходит в «Бесах» весь путь от ленивого, каламбурного человека – Достоевской вариации Обломова, до трагического и светлого героя – Достоевской вариации Дона Кихота. В Степане Трофимовиче соединяются две сущности, и сталкиваются две памяти Достоевского: его любовь и вера в свое поколение, его презрение разочарование и боль. Все недостатки и добродетели героя для Достоевского почти исторически обоснованны. Всю жизнь он был интеллектуально связан с людьми, обозначенными в «Бесах» именем Степана Трофимовича Верховенского. Они, как и он, ставили вопросы эпохи, они, как и он старались на них отвечать. Между тем, нельзя утверждать, что Степан Трофимович нужен был автору только для диалога с современниками, иначе пришлось бы проигнорировать такой значительный факт его биографии как воспитание им Николая Ставрогина и его ошеломляющие последствия. Вот, как написано об этом в «Бесах»: «Надо думать, что педагог несколько расстроил нервы своего воспитанника. Когда его, по шестнадцатому году, повезли в лицей, то он был тщедушен и бледен, странно тих и задумчив, (впоследствии он отличался чрезвычайной физической силой.) Надо полагать тоже, что друзья плакали, бросаясь ночью взаимно в объятия, не все об одних каких-нибудь домашних анекдотцах. Степан Трофимович сумел дотронуться в сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которое иная избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение».
Опасный недостаток воспитания Степана Трофимовича заключался в том, что, разбудив силу Ставрогина, подтолкнув развитие его мысли, он не дал его энергии направления. Наоборот, заразив его «шатостью» собственной духовной жизни, заложил основу ставрогинской трагедии. Впоследствии душевный мятеж Ставрогина, разгорелся многими мятежами в душах героев романа. Почти все они были смущены праздным брожением его мысли, сбиты с толку ее неуемной, бесцельной силой, непостижимой изменчивостью.
«В Америке я лежал три месяца на соломе, рядом с одним… несчастным, и узнал от него, что в то же самое время, когда вы насаждали в моем сердце Бога и родину, — в то же самое время, даже, может быть, в те самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом… Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления… «, – обвинял Ставрогина Шатов.
«… я вас, ни того, ни другого не обманывал», – ответил ему Ставрогин.
Действительно, ставрогинская мысль стремилась охватить взаимоисключающие явления, с равной заинтересованностью обращалась к добру и злу, к вере в Бога и полному от него отречению. В его сознании как будто постоянно состязались пылкостью и убежденностью множество собеседников-антиподов, из которых ни одному он не мог отдать предпочтения. Вообще такую манеру мыслить нельзя назвать исключительно ставрогинской. Стремление рассмотреть предмет с разных сторон, познать эмпирически весь спектр, связанных с ним ощущений, от ненависти до любви, от раздражения до покоя, от исступленной веры до безнадежности – есть общеинтеллигенский метод познания действительности. Был он присущ и самому Достоевскому. Но ни ему, ни многим другим такой взгляд на мир не мешал оставаться самим собой. Другое дело – Ставрогин, каждый из героев романа хранил в памяти свой образ Ставрогина, отличный от всех других и даже от нынешнего, реального, снова явившегося в их жизнь. Окунаясь в различные сущности, преображаясь из пламенного сторонника каких-либо взглядов, в их убежденного противника, Ставрогин искал истину, и не находил, потому что с самого начала был лишен точки опоры, того основополагающего, нравственного критерия, который позволяет человеку, минуя все колебания, иметь свое мнение, свое лицо.
Прибегнув к нестерпимому для свершившихся фактов сослагательному наклонению, может показаться, что всему виной ослепленный любовью взгляд Варвары Петровны и ее неправильный выбор воспитателя для своего сына. Однако драма соприкосновения формирующейся личности с изменчивой сущностью Степана Трофимовича отнюдь не частная. Именно таких как Степан Трофимович нужно и должно было избирать в учителя. Кто же, если не он – интеллигент, мыслитель, гений души – мог поделиться с ребенком своей любовью к человечеству, верой в прекрасное, кто как не он, мог одарить его идеалом – созидательным началом духовной жизни? Вера Варвары Петровны в наставнические способности Степана Трофимовича была не только оправданна, но и закономерна. Тем не менее, почти безупречный расчет не оправдался. Казавшийся безальтернативным сценарий отношений учителя и ученика развился в прямо противоположном направлении. «…Когда наш русский идеалист, заведомый идеалист, знающий, что все его и считают лишь за идеалиста, так сказать, «патентованным» проповедником «прекрасного и высокого», вдруг по какому-нибудь случаю увидит необходимость подать или заявить свое мнение в каком-нибудь деле (но уже в «настоящем» деле, практическом, текущем и серьезном, так сказать в гражданском почти деле), и заявить не как-нибудь, не мимоходом, а с тем, чтоб высказать решающее и судящее слово, и с тем, чтоб непременно иметь влияние, — то вдруг обращается весь, каким-то чудом, не только в завзятого реалиста и прозаика, но даже в циника. Мало того: цинизмом-то, прозой-то этой он, главное, и гордиться», — писал Достоевский о том же, спустя несколько лет, в «Дневнике писателя».
«Я лгал всю жизнь», — вторя ему, признавался Степан Трофимович.
«Отчего это так? А потому, что наш идеалист, в подобном случае, непременно устыдиться своего идеализма».
Временам свойственно менять свои пристрастия гораздо быстрее, чем людям, это, к тому же, им легче дается. Время, с которым совпала зрелость Степана Трофимовича брезгливо отринуло идеалы его молодости, новое «действующее» поколение сочло бесполезным все недавнее мыслительное, «шиллеровское». Споры «отцов» о судьбах России не привели не к чему, не разрешились даже чьей-то победой и потому им решительно предпочли «дело». Для того, чтобы хоть чуточку совпасть с новой реальностью, Степану Трофимовичу нужно было перестать быть самим собой. Вечное желание понимания, присущее художественным натурам, толкало его на сближение, но примкнуть к какому-нибудь современному «делу» или даже просто симпатизировать ему, он не мог. Отсюда его бесконечные ссылки на якобы написанные в прошлом труды, воспоминания о гонениях за якобы активную оппозиционность власти, оправдания нынешнего бездействия усталостью и проч. Степан Трофимович не понимал, что его дело – слово. Стыдясь своей только умственной, душевной работы, труда, состоящего в сверхчувствительном восприятии жизни и выражении этого восприятия, он не только сорил своими знаменитыми, пустыми афоризмами, но и безответственно провозглашал чуждые себе самому идеи.
Конечно, не стоило бы предпологать, что Степан Трофимович специально для юного Ставрогина и других своих учеников Шатова, Даши и Лизы оборачивался своей фальшивой стороной. Воспитание детей, будучи делом почти гражданским, вряд ли так осознавалось. Просто циничный двойник «честнейшего, чистейшего» Степана Трофимовича вошел в их жизнь также незаметно как и в его. Капелька лжи, затерянная в его обаятельных софизмах, как видно, была хорошо усвоена его учениками и возымела действие. Степан Трофимович верно заметил, что молодое поколение гибнет «ошибаясь лишь в формах прекрасного» . Кто же научил его видеть прекрасное в искаженных формах?
«Не Грановским стыдиться, что они являются именно затем, чтобы проповедовать «прекрасное и высокое». А если устыдятся уж и Грановские, и убоясь насмешливых и высокомерных мудрецов ареопага, примкнут чуть не Меттерниху, то кто же будут тогда нашими пророками?»
С этого непрозвучавшего вопроса начинается перерождение Степана Трофимовича. Перемена была естественной настолько же, насколько обдуманной. Сам роман привел автора и его героев, к точке, когда нужно было сделать выбор. В том, каким этот выбор стал, сказалась не только безупречная интуиция писателя, не погрешившего против цельности образа, но и честность человека, не погрешившего против истины. Заставить Верховенского примкнуть к бесам значило бы переименовать свою веру.
Перед праздником, у зеркала в последний раз призрачно мелькнул Степан Трофимович первой половины романа, комичный и слабый, просто приживальщик, в самом деле, тот, кому Достоевский предъявил свой «перечень обид». Впредь, начиная с бала у губернаторши Лембке и до самого конца, читателю предстоит иметь дело с новым Степаном Трофимовичем, человеком «решившимся». «Но настоящей высоты духа Верховенский достигает в финале, — когда с палочкой-посохом уходит в романтические дали, а на самом деле к Богу, которого он на своем вольтерианском жаргоне называет Великой Мыслью».
Степан Трофимович совершил свой «уход» так же, как совершил его
Л. Толстой, он ушел из места, которое покинула жизнь, от быта, который покинуло бытие, стараясь избавиться от связанности устроенностью и уютом, сознавая, что еще должен что-то совершить, только уже не здесь. Он ушел в неизвестность, бездомность, без определенной цели, гонимый лишь смутной жаждой чего-то, ощущением поиска.
В дорогу Достоевский снабдил своего героя сапогами с блестящими гусарскими голенищами, шляпой с широкими полями, гарусным шарфом и зонтиком. Все эти нелепые атрибуты понадобились ему не для того, чтобы отягчить путь странника, а для того, чтобы сделать его заметным, сразу отличимым от всех, кого ему предстояло встретить в дороге. И действительно попутчики Степана Трофимовича смотрели на него как смотрят вороны и воробьи на яркого какаду, случайного залетевшего в суровую зиму. Достоевский предоставил ему редкую возможность увидеть жизнь за пределами своего круга, но узнавать ее было скорее страшно, чем интересно. Степана Трофимовича окружили беззлобным, но докучливым любопытством. Острое ощущение чуждости всему окружающему толкнули Степана Трофимовиче к Софье Матвеевне — она не показалась ему чужой. В его сознании, возбужденном переменой обстановки и уже начинающейся болезнью, она, ее доброта, ее Евангелие смешались в одно. Благодарность к ней мгновенно переродилась в любовь, а любовь окончательно выявила в Степане Трофиимовиче веру в Бога и открыла ему новые перспективы. В самом конце своей жизни он ощутил, что может быть полезен и в этом мире, что и здесь он может оставаться учителем, только совсем другому учить.
Перемены, произошедшие в душе Степана Трофимовича, достойные стать темой большой книги, Достоевский уместил в одной главе, которая, тем не менее, не кажется нам скомканной или недосказанной. Здесь объем лучше, чем слово выражает невероятное напряжение духовной жизни Степана Трофимовича в его последние дни. И за это очистительное страдание, в котором многое рушилось и многое возникало, за чад перерождения можно простить ему ошибки и двадцатилетнее бездействие.
И, наконец, его смерть окончательно раскрывает перед нами настоящего Степана Трофимовича. Несмотря на весь драматизм расставания с жизнью, любовью, на грусть запоздалых слов признанья, она все-таки очень светла и символична. По Достоевскому Степан Трофимович должен был жить так, как умирал. Его смерть, как смерть Феникса подразумевает возрождение, в ее чертах просматривается начало новой жизни, где ему суждено родиться не «как будто», а просто героем, быть самим собой и жизнью своей, своими думами принести совсем другие плоды. Сколько бы ни был не согласен Достоевский с людьми, вдохновившими его на создание образа С.Т. Верховенского, сколько бы не бросал им обвинений, верил он в силу их ума и гуманизма много больше.
«Ведь я же люблю Степана Трофимовича».
Г. Гессе, Степной волк
Достоевский, Записные тетради
Ibid
Станкевич, Тимофей Николаевич Грановский
Там же
Там же
Достоевский, Полное собрание сочинений, письмо к Страхову
П. В. Анненков, Идеалисты тридцатых годов, цит. по сборнику «Н. П. Огарев в воспоминаниях современников», стр. 127, М., Худ. Лит, 1989
Достоевский, Дневник Писателя
Достоевский, Полное собрание сочинений, письмо Майкова к Достоевскому
Достоевский, «Бесы»
Там же
Там же
Достоевский, Дневник писателя
Достоевский, «Бесы»
Достоевский, Дневник писателя
Достоевский, «Бесы»
Достоевский, Дневник писателя
Иваск, «Упоение Достоевского»
Достоевский, Дневник писателя