Иешуа, кто это?

Достоевский и Булгаков

Одно начало двух великих романов: принципы мифологизма Ф.М.Достоевского и М.А.Булгакова
Мифологический сюжет стихотворения «Пророк» Пушкина и романа «Преступление и наказание» Достоевского построены на общем мифе о человеке на перепутье. В статье «Пушкинский «Пророк» в мифологическом контексте «Преступления и наказания» Ф.М.Достоевского» мы подробно анализировали эту бинарную оппозицию, составляющую два варианта одной истории: что станет с человеком, если он на перепутье пойдет за бесом, и что с ним станет, если он доверится Богу. Несомненно, первообразом первых предложений романа Достоевского стали пушкинские строки:
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту.
Духовной жаждою томим
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился.
Но интересно, что начало «Преступления и наказания» Ф.М.Достоевского в свою очередь стало первообразом начала другого великого романа – «Мастера и Маргариты» М.А.Булгакова:
«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его — поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.
Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».
Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, — никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.
— Дайте нарзану, — попросил Берлиоз.
— Нарзану нету, — ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.
— Пиво есть? — сиплым голосом осведомился Бездомный.
— Пиво привезут к вечеру, — ответила женщина.
— А что есть? — спросил Берлиоз.
— Абрикосовая, только теплая, — сказала женщина.
— Ну, давайте, давайте, давайте!..
Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской» .
Параллельными местами первых предложений романов Булгакова и Достоевского можно считать прежде всего близость в определении времени действия – «в чрезвычайно жаркое время, под вечер» — «в час небывало жаркого заката». Но это не просто совпадение, это та мифологическая скрепа, которая объединяет «Преступление и наказание» и «Мастера и Маргариту» в единый миф. И герои Булгакова не случайно умирают от жажды в вечернем городе, и город этот не случайно превращается в раскаленную пустыню, и даже описание газированной воды с обильной желтой пеной (цвет пустыни-Петербурга, цвет всех коморок героев в «Преступлении и наказании») не случайная деталь. Все отсылает нас к первообразу пушкинского «Пророка» и заглавному предложению романа Достоевского. Все говорит о том, что два героя Булгакова, «духовной жаждою томимы» «влачатся» по «мрачной пустыни» советской столицы и приближаются к своему перепутью, где им уготована встреча… Но не с серафимом, а с тем, с кем встречается на своем перепутье Раскольников – с бесом. Роман Булгакова имеет тот же мифологический сюжет, что и «Преступление и наказание», только бес Достоевского невидим, он в сознании героя, а бес Булгакова вполне материален и встречаются с ним на первых страницах романа сразу два героя – Берлиоз и Иван Бездомный. Хотя если заглянуть в продолжение романа, то становится ясно, что встречается все-таки один (Иван), поскольку сюжетная линия Берлиоза уже во второй главе обрывается его смертью. Он нужен, чтобы подтвердить реальность появления Воланда, его материальность. То, что способен увидеть только один человек, может оказаться галлюцинацией, психическим расстройством, то есть всяким мистическим бредом, о котором советскому читателю и читать не стоит. Но встреча двух героев, а не одного в начале романа с бесом, да еще таких, которые собрались, чтобы говорить о Христе, отсылает нас еще к одному мифологическому тексту – Евангелию, к словам Иисуса: «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18:15). Только двое этих хулят Христа, и потому посреди них появляется антипод Христа. Встреча пушкинского Пророка с серафимом и встреча Раскольникова со своим бесом – это их личная история, личная трагедия. Начиная роман встречей Воланда с двумя героями, Булгаков выходит за пределы личного мифа, где двое, там уже люди, народ, человечество. Мифологический сюжет романа «Мастер и Маргарита» укрупняет масштаб мифологического сюжета Достоевского: это история о том, что станет с народом, если он пойдет за бесом.
Роман «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова, как и все романы Ф.М.Достоевского, входящие в его великое «Пятикнижие», с полным правом можно назвать мифологическим романом. На первый взгляд, основной принцип мифологизации описываемой действительности у Достоевского и Булгакова отличаются. У Достоевского миф всего лишь «подсвечивает сюжет», открытые мифологические персонажи, например, такие, как Черт Ивана Карамазова или Великий инквизитор, скорее исключение, чем правило, да и являются они в действительности романа лишь как часть сознания героя – в пересказанной поэме, в бредовом сне, на стыке сна и реальности. Миф у Достоевского чаще включается в контекст произведения через открытые евангельские цитаты (чтение Евангелия Соней Раскольникову или евангельский эпиграф к «Бесам»), через рассуждения героев о явлениях мифологических и фантастических (например, рассказ Свидригайлова о являющихся к нему приведениях), наконец, через сравнение героя с личностью мифологической (например, князя Мышкина с Христом). Но пределы «пограничной реальности» мифологические герои Достоевского не покидают.
У Булгакова же в «Мастере и Маргарите» мифологические персонажи переходят границу мифа, они более реальны, чем сама описываемая реальность. Но это лишь потому, что реальный мир в романе Булгакова и романах Достоевского имеет разную степень демифологизации. Современный Булгакову мир демифологизирован до нулевого отсчета: Бога нет и вообще никакой сверхреальности нет – это основное идеологическое утверждение этой действительности. Поэтому и явление Воланда и его свиты изначально не имеет фантастического ореола. Если нет двоемирия, оно принципиально отрицается, а есть только один мир, то миф вынужден обрастать плотью, чтобы быть увиденным обитателями этого мира. Наверное, и воплощение (рождение и явление) Христа произошло именно в момент абсолютной демифологизации мира, в момент практического обнуления человеческой веры.
Вера же в мире Достоевского еще не потеряна, она лишь нуждается в укреплении, катастрофы еще не произошло, поэтому потусторонний мир не врывается в человеческую реальность, а лишь приоткрывает дверь, напоминая о себе и грозя тем, кто эту веру теряет. Важно, что и у Достоевского, и у Булгакова в «этот мир» стремиться не божественная сила, а нечистая. По новозаветному преданию Господь придет в этот мир еще только однажды, в окончательные времена, чтобы судить живых и мертвых. А вот мифологическая нечесть, лишь только человек теряет веру в духовные основы бытия, становится видимой реальностью, материализуется, потому что атеизм, как явление богоборческое, не может не быть на радость бесам. Роман Булгакова как раз и содержит авторскую мысль об атеизме как хорошо замаскированном сатанизме. Не случайно «роман о дьяволе» начинается с беседы двух профессиональных советских богоборцев — Берлиоза и Ивана Бездомного.
Близким у Достоевского и Булгакова приемом мифологизации описываемой действительности является создание системы образов, построенных на принципе двойничества. Такой прием у Достоевского наиболее очевиден в «Преступлении и наказании». Булгаковский роман во многом повторяет структуру «Преступления и наказания», в том числе и системой двойников:
Мастер – Иешуа (основание оппозиции – страдание, гонение; одиночество, избранничество);
Мастер – Бездомный (как начало и конец одного пути: в финале романа Иван – советский обыватель, историк, семейный человек, каким был в начале своей истории Мастер);
Мастер – Понтий Пилат (тот грех, что осудил Мастер в образе Понтия Пилата – трусость, настиг его самого, ведь в конечном итоге он отрекается от своего романа, не выдержав гонений писательской братии; Мастер казнит свой роман (сжигает) подобно Пилату, казнящему Иешуа);
Бездомный – Левий Матфей (как образы единственных учеников и последователей).
Наконец, общим у Достоевского и Булгакова можно назвать прием авторского переосмысления мифа. Только у Достоевского это переосмысление идет как проекция евангельского предания на современный мир: тот же сюжет в измененных пространственно-временных обстоятельствах, например, «Легенда о Великом инквизиторе» как переосмысление евангельского сюжета об искушении Христа в пустыне, или приезд князя Мышкина в Петербург как фантазия о том, что было бы, если Христос явился бы в мир не две тысячи лет назад, а в 19 веке и именно в России.
Булгаков же меняет саму евангельскую ситуацию, он покушается на переосмысление самих евангельских образов, что в православной читателе не может не вызвать протест и более того, на взгляд православного читателя «Мастер и Маргарита» — это антихристианский роман. По словам современного литературоведа И. Карпова, «верующий православный человек… скорее всего ужаснется, посчитав чтение этого произведения грехом, ведь в центре романа – Воланд, сатана» . Этого же мнения придерживается и православный исследователь М. Дунаев: «Высокий религиозный смысл совершившегося на Голгофе был (сознательно или нет?) обесценен в романе «Мастер и Маргарита». Непостижимая тайна Божественного самопожертвования, принятия на Себя позорной, самой унизительной казни, отречение Сына Божия от Своего могущества во искупление людского греха, явившее наивысший пример смирения… — все оказалось опошленным, высокомерно отвергнутым» .
Прямолинейность и не гибкость подобного читательского восприятия даже не будет нами комментироваться. Православному читателю гораздо правильнее встать на позицию дьякона Андрея Кураева и попытаться оправдать роман с христианской точки зрения: «Если мы от имени Церкви заклеймим этот роман сатанизмом, мы окажем хорошую услугу именно антихристианским движениям. Вот для того, чтобы «Мастер и Маргарита» не превращался в учебное пособие по сатанизму, для этого и Церковь должна снять клеймо сатанизма с этой книги. Впрочем, должен заметить, что Церковь никогда такого клейма и не ставила» .
Интересно, что романы Достоевского такой полемики не вызывают, а ведь принцип, лежащий в основе мифологической линии романа, у Булгакова и Достоевского общий. Князь Мышкин и Иешуа – это авторская демифологизация образа Христа. Образ князя Мышкина создан Достоевским, для того, чтобы служить аргументом «от противного». «Если Христос — не Бог, — пишет профессор Александр Дворкин, — то какой бы привлекательной не была его личность, сколько бы возвышенным не было его учение, все это впустую, ибо «весь мир лежит во зле» (1Ин. 5:19), и сам себя человек ни искупить, не спасти не может. Великий русский писатель гениально доказал это примером явления идеального по человеческим качествам: доброго, честного и искреннего князя Мышкина («светлейшего», как его называет Лебедев) в темные глубины Петербурга» . Что может принести такой Христос? Он не может предложить ни искупления, ни спасения — лишь хорошие и правильные слова. Но этих слов никто не слышит. «Более того, — продолжает свою мысль исследователь, — само присутствие князя Мышкина служит катализатором для проявления худших человеческих черт, самых неприглядных качеств. Его самого никто не воспринимает серьезно — даже те, кто относятся к нему с симпатией. Он суетливо пытается все исправить и всех примирить, но вокруг него лишь умножается зло» . Этот «Христос» ничуть не лучше «Христа» Булгакова, они практически близнецы, и обаяние князя Мышкина заключается лишь в том, что он похож на Христа, а не назван им. У нас всегда вызывает симпатию то, что имеет нечто общее с близким и любимым нами, но не заменяет его. И вызывает отторжение то, чем пытаются заменить любимое и близкое. Поэтому разница в читательском восприятии основана только на особенности психологического воздействия того и другого художественного приема у Достоевского и Булгакова, а не на разнице художественной и мифологической функции этих приемов. Более того, Булгаков своим Иешуа развенчивает мнимое обаяние князя Мышкина, он усиливает мысль Достоевского о бессилии просто совершенного человека, не имеющего божественной помощи. Светская этика и нравственность не могут заменить Божественной благодати.
Да, дьякон Андрей Кураев прав, говоря, что главы о Пилате, «взятые сами по себе … действительно кощунственны и атеистичны. Они написаны без любви и даже без сочувствия к Иешуа» . И роман Мастера в контексте всего романа в целом – это роман, вдохновленный Воландом, «Евангелие от Дьявола». Но дело в том, что авторов у этого «романа в романе» — целых три: Воланд, Мастер и Булгаков, и у всех трех есть свой замысел. Замысел Воланда прозрачен – насмешка над евангельским преданием; сознательный замысел Мастера не касается Евангелия как такового – это роман о Понтии Пилате, а не о Христе, что настойчиво повторяет Мастер, он о противостоянии власти и совести, власти и свободы творчества, он о человеческой трусости.
Евангельский сюжет Переосмысление
Замысел Волонда Переосмысление
Замысел Мастера
Иешуа. Булгаков использует евангельский сюжет о допросе Христа Пилатом, опираясь на Евангелие от Иоанна 18,33-40 (мотив разговора об Истине). Иешуа – человек, а не Сын Божий; он одинок (нет родителей, нет учеников и последователей); его Истина от мира сего, он проповедует веру в добрую волю человека, а не в Бога. Вывод: Воланд снижает образ Иисуса, так как роман мастера – это Евангелие от Сатаны, поэтому подчеркнута слабость добра, его неспособность изменить мир. Но с другой стороны, делая Иешуа простым человеком, Мастер усиливает мысль о способности человека достичь нравственного совершенства.
Пилат. Мотив трусости (Иоанн, 19, 1-16), попытка снять с себя ответственность за приговор (Матфей, 27, 19-26), уверенность в невиновности Иешуа (Лука, 23, 13-24), попытки спасения Иешуа (Матфей, 27, 11-26), (Иоанн,19, 1-16). Главным и единственным предателем в евангельской истории выступает только Понтий Пилат, именно на нем лежит вся вина за смерть Иешуа. Сатана в евангельской истории всего лишь наблюдатель, он никого не искушал, никому не помогал, люди все сделали своим руками, потому что они склонны к злу от природы. Делает его одиноким, усиливает мотив личной симпатии к Иешуа, приговор первым выносит Пилат, а не первосвященники и народ. Мастер использует евангельский сюжет, чтобы сделать акцент на проблему вечного конфликта власти и совести, особенно актуального для современного Булгакову общества. Мастер усиливает мотив нравственного выбора Пилата, личной ответственности человека за судьбу другого.
Левий Матфей. Призвание Матфея. (Матф. 9:9-17; Марк. 2:13-22; Луки 5:27-39).
Об этом повествует как сам Матфей, так и другие два Евангелиста — Марк и Лука, причем только Матфей называет себя этим именем, а другие евангелисты называют его Левием. Он единственный ученик Иешуа, сочетает в себе черты евангелиста Матфея и апостола Петра, не сразу пошел за Иешуа, как повествуется в Евангелии, а долго его ругал. Сам Иешуа сомневается в правильности тех слов, которые записал за ним Левий; в Левии нет доброты и всепрощения, которые есть в Иешуа, он готов мстить за учителя. Вывод: учение Иешуа не только мало кем услышано при жизни, но еще и в искаженном виде передано потомкам (ирония Воланда). Левий – добро, одержимое жаждой мести. Философская насмешка Воланда: может ли добро обойтись без зла? Мастер в образе Иешуа отражает трагизм судьбы подлинного художника (писателя, философа, ученого), который имеет смелость на независимое слово, свободную мысль. И потому такой творец почти всегда одинок и непонимаем. Собственно, когда Мастер пишет об Иешуа, он пишет о себе самом, о своем одиночестве, проецирует на евангельский сюжет свою судьбу. Мастер ведь тоже оставит после себя лишь одного ученика – Ивана Бездомного.
Иуда. Мотив предательства, сребролюбия и самоубийства Иуды. Иуда не ученик Христа, а всего лишь шпион первосвященника Каифы. Предательства как бы и не было вовсе, Иуда лишь выполнял свои служебные обязанности. Не было раскаяния и самоубийства Иуды. Это легенда, придуманная Пилатом. Иуда совершает предательство не потому, что одержим Сатаной. Воланд здесь опять совершенно ни при чем. Иуда не сребролюбец, он выдает Иешуа, чтобы купить любовь Низы. Здесь видна снова насмешка Воланда: преступление было совершено во имя любви, потому что даже любовь, высшая человеческая ценность, не может обойтись без помощи зла. Мастер делает Иуду – шпионом, соотнося мир Ершалаима с тем миром, в котором он вынужден жить, где духом предательства, подозрительности, зависти и трусости отравлен сам воздух улиц, где в каждом соседе мерещится шпион или враг (И если бы только мерещился!), где быть соглядатаем ближних является почетной службой или обязанностью. Образ Иуды-шпиона еще раз подчеркивает, что роман Мастера не об Иисусе, а о советской действительности 30-х гг., о судьбе художника в этой действительности.
Самым сложным является определить в ершалаимских главах авторский голос самого Булгакова. И это роднит его роман с полифоническими романами Достоевского. В целом, художественная интерпретация Евангелия предпринимается Булгаковым не с целью отрицания святости его содержания, а с целью утверждения. Христианская образность помогает усилить нравственную проблематику романа. Булгаков судит современное ему общество через призму христианских ценностей. Соответствует ли устройство социалистического общества 20-30 гг. вечным идеалам? И в образе Воланда чувствуется критика Булгаковым методов построения идеального социалистического общества — через насилие над человеком. Воланд иронизирует в романе Мастера над слабостью добра, ведь Иешуа изменил своими проповедями только одного человека – Левия Матфея. Но скольких изменила шайка Воланда своими террористическими методами? Распугала многих. Формально наказала: большинство героев, пусть и на разные сроки, побывали в психиатрической лечебнице, после чего лишились своих должностей, но неплохо устроились на новых. Жорж Бенгальский службу в Варьете покинул и «начал жить на свои сбережения, которых, по его скромному подсчету, должно было хватить ему на пятнадцать лет»; Степу Лиходеева перебросили в Ростов, где он получил назначение на должность заведующего большим гастрономическим магазином; уволившись из Варьете, финдиректор Римский поступил в театр детских кукол в Замоскворечье; Аркадий Аполлонович Семплеяров перебросили в Брянск и назначили заведующим грибнозаготовочным пунктом. Эти и другие «наказанные» герои романа изменили только свое пространственное положение, но ничего не изменилось в них нравственно, кроме приобретения некоторых личных фобий и комплексов (например, про Степу Лиходеева «говорят, что стал молчалив и сторонится женщин»). Вот в этом и заключается поражение Воланда: как бы он не ёрничал над слабостью добра, он сам не в силах изменить ничего внутри человека. Даже временное покаяние перепуганного Никанора Ивановича Босого («Бог истинный, бог всемогущий, — заговорил Никанор Иванович, — все видит, а мне туда и дорога. В руках никогда не держал и не подозревал, какая такая валюта! Господь меня наказует за скверну мою, — с чувством продолжал Никанор Иванович, то застегивая рубашку, то расстегивая, то крестясь, — брал! Брал, но брал нашими советскими! Прописывал за деньги, не спорю, бывало») не приводит к его духовному преображению, кроме смертельной ненависти к Пушкину, театру и актерам он ничего не вынес из случившейся с ним истории. Воланд может поселить в душах людей ненависть, но не любовь. А счет в романном споре добра и зла вовсе не 1:0, потому что, кроме Левия Матфея, измененным встречей с Иешуа оказался Понтий Пилат.
Воланд — это первый дьявол в мировой литературе, который наказывает за несоблюдение заповедей Христа. Это тоже настораживает многих читателей. Он обаятелен, мудр, и потому вызывает симпатию. Но здесь важна другая мысль Булгакова: для человека опаснее не то зло, которое отталкивающе безобразно, а то, которое скрывается под личиною добра, мудрости и обаяния.
Воланд Булгакова, несомненно, имеет много общего с образом Свидригайлова в «Преступлении и наказании» Ф.М.Достоевского. Подобно Воланду, Свидригайлов в событийном пространстве романа совершает только благие поступки: отдает деньги Соне, обеспечивая ей возможность ехать за Раскольниковым на каторгу, помогает с похоронами Катерины Ивановны, пристраивает ее детей в пансион. О его злодеяниях мы только слышим от других героев, но это лишь слухи, сплетни, наговоры — «бабьи сказки» одним словом. Если бы не открытые авторские оценки: «этот человек очень к тому же был неприятен, очевидно чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть очень зол», то образ Свидригайлова был бы настолько же обаятелен, как и образ Воланда.
Близким в структуре «Мастера и Маргариты» и «Преступления и наказания» является не только начало, но и финал, завершение мифа о встрече с бесом. Дьякон Андрей Кураев считает, что роман Булгакова «кончается беспросветно». «Нет спасающего и всеизменяющего вторжения Божьего промысла, — пишет он. — И это самое страшное предупреждение романа: есть такая мера человеческого забвения о Творце и отречения от него, когда уже и Небо бессильно» .
Однако он же в своей книге доказывает, что все события в Москве происходят на страстной седмице («наступает весеннее праздничное полнолуние», московские события в романе со среды по субботу развиваются в кощунственной параллели с богослужебным календарем). Но до Пасхи события не доходят. Воланд не может остаться в Москве пасхальной: «Мессир! Суббота. Солнце склоняется. Нам пора». И из Пасхи же убегают Мастер с Маргаритой. Сама православная Пасха не упоминается (да Булгаков по цензурным соображениям и не мог упомянуть о ней). Но в подтексте-то романа тема Пасхальности существует! И значит, Сатана не всесилен, если он бежит от Воскресения Христова. Так что не столь уж и беспросветен финал булгаковского романа.
Пасхальными днями заканчивается и «Преступление и наказание». Последние две недели поста и всю светлую неделю Раскольников лежит в болезни, после которой и наступает его личное воскресение. Пасхой и воскресением героя через любовь к Соне Достоевский символически заканчивает роман, но Раскольников так и не откроет в эпилоге Евангелие, новая жизнь героев в вере вне страниц «Преступления и наказания», как вне страниц «Мастера и Маргариты» пасхальная Москва. Но миф о встрече с бесом оба писателя заканчивают одинаково – изгнанием беса.

Большинство читателей уже знают историю о Мастере, сочинившем уважаемый труд, в котором кровожадный прокуратор Иудеи отправил на казнь бродячего философа Иешуа Га-Ноцри.

Очень много вопросов остается после прочтения глав этого произведения, а самое странное — почему эта история, как матрешка, вложена в другую московскую лав-стори с очаровательной искусительницей Маргаритой, собственно самим Мастером и чередой странных событий, которые не иначе, как чертовщиной, назвать не получается. Автор вроде бы путал следы, заводил читателя в гущу событий, ставя с ног на голову персонажей, мистифицируя и подменяя понятия.

Меня сразу же захватила эта история, но я не мог понять, чью сторону выбрал автор. Вроде бы он ратует за справедливость и торжество добра, однако с первых же строк наказывает главных героев за чванство, высокомерие и другие пороки. Удивительно, кого он при этом выбирает в качестве инструмента. Ни много ни мало Сатану, введённого в повествование под обличием иностранного профессора. Иными словами, зло наказывает зло, что уже по своей сути масло масляное.

Более того, первая же история об Иешуа — посланнике добра — леденит душу. Уличный философ берет под контроль прокуратора Иудеи, очевидно используя сильный гипноз. Заметьте, не обращает в веру, не убеждает, а просто проводит в воздухе рукой, снимая церебральные спазмы пожилого человека. Чем же эти действия отличаются от поведения дилера, протягивающего пакетик с кокаином?

А дальше — больше, Коровьев, Азазелло и большой кот разносят московское общество, погрязшее в растлении и пороке. Эти персонажи забавны, симпатичны и назвать их слугами дьявола — язык не поворачивается.

Вся повесть пропитана подобными противоречиями, например: главная героиня открыто занимается прелюбодеянием, а работники НКВД отважно борются с силами зла, что рано или поздно наводит на мысль о сложном, многоэтажном замысле автора, специально завернувшем свой текст в фольгу противоречий.

Мне не давала покоя эта книга, и однажды я решил выяснить, а существовали поэт Бессмертный, Понтий Пилат и Иешуа Га-Ноцри? И, как вы уже догадались, обнаружил множество событий, о которых автор умолчал. Хотя они не проливают свет на главный вопрос, позволяют взглянуть на произведение совершенно по-новому, я бы сказал — под более острым углом. Не стану спойлерить, а сразу расскажу то, что удалось выяснить. Надеюсь, читатель и без моей помощи во всем разберется.

Как вы помните, книга, о которой я рассказываю, началась со встречи двух литераторов и профессора Воланда на Патриарших прудах. Последний сразу же начал рассказ о Понтие Пилате и Иешуа. Так, будто история Га-Ноцри началась именно в момент знакомства с прокуратором, а предыдущие события не имеют особого значения. Из повествования Воланда мы узнаем, что странствующий философ был заключен под стражу за призывы разрушить храмы, хотя не уточняется, какие именно и почему. А ведь это очень важный момент.

Дело в том, что в древней Иудее не существовало делопроизводства. В те, теперь уже далекие, времена всем документооборотом заведовали жрецы. Именно они выдавали метрики, заключали браки и отправляли в последний путь усопших, делая соответствующие записи в церковных книгах.

Большая часть древней бюрократии находилась именно в храмах, однако, чтобы понять, почему Иешуа призывал разрушить это змеиное гнездо, нужно сделать еще одно небольшое отступление.

Сам Иешуа был не просто бродягой, философом и лекарем. Кроме всего прочего он претендовал на роль пророка, легенда о котором существовала задолго до рождения Га-Ноцри. Было известно, что спаситель придет в Ершалаим через Сурские ворота в канун славного праздника Пасхи. Кстати сказать, праздник Пасха тоже существовал задолго до воскрешения мессии.

Мессия должен был не просто войти в город, а прибыть на осле. Духовенство Ершалаима, находившееся в то время под протекторатом Рима, делало все, чтобы не допустить подобного сценария. Нищета, насилие, унижение, политика пресмыкательства перед Римом довели народ Иудеи до состояния, в котором бунт мог возникнуть по самому тривиальному поводу, а уж появление пророка делало это повесткой дня.

Предусмотрительные жрецы добились запрета на въезд гужевого транспорта в город, и у восточных ворот всегда дежурили три стражника из числа римских легионеров. Однако сам этот запрет чуть было не вызвал народные недовольства, ведь в город ежедневно въезжали торговцы, которым тащить на себе поклажу аж до рыночной площади совершенно не улыбалось.

Возмущенные торговцы обратились к прокуратору с жалобой на жрецов, и компромисс был найден. Жрецы стали выдавать пергамент с разрешением въезда на верблюдах и ослах. Грамота замысловато называлась «Параван абдибумат ахметбрид перду пети», но между собой торговцы стали называть разрешение «Парава», с ударением на среднюю «а».

Стоило такое разрешение около двух серебряников, однако плата была не единственным условием получения «Парав». Нужно было сдать теоретический и практический экзамен на управление верблюдом или ослом.

Столь подробно о существующих в древнем Ершалаиме порядках я рассказываю только для того, чтобы читатель понял, что прибывший за три дня до славного праздника Пасхи Иешуа Га-Ноцри не имел шансов въехать в город на осле. Он был бы тут же арестован стражниками за управление животным без «Парав».

Сделаю еще одно и, надеюсь, заключительное отступление. Напомню, что Иешуа путешествовал не один, а в сопровождении бывшего ершалаимского сборщика податей Левия Матвея, знавшего о древней бюрократии все, вследствие своей профессиональной подготовки. И именно между ним и Иешуа состоялся этот разговор в окрестностях древнего города, когда путники расположились на ночлег и преломили скромную трапезу:

— Как же быть, мой верный друг? — спросил Иешуа. — Стражники останавливают всех, кто въезжает в Ершалаим на ослах. Ведь если я не последую древнему пророчеству, никто не поймет, что к ним пришел мессия.

— Наберитесь терпения, учитель, — отвечал Левий Матвей. — Когда взойдет солнце, мы обязательно что-нибудь придумаем. Наверняка Бог подаст нам знак, утро вечера мудренее.

— У нас еще есть три дня, — продолжал Га-Ноцри. — За это время я мог бы получить «Парава» и въехать в город как должен. Один день уйдет на сдачу экзаменов и оформление бумаг. У нас в запасе еще двое суток. А если продать наш скарб, то можно выручить два серебреника и оплатить пошлину.

— Это невозможно, учитель, — сказал Левий Матвей. — Легионеры алчны до серебра и будут всячески препятствовать вам. Рим держит их на голодном пайке, а, как вы знаете, солдаты привыкли хорошо кушать. Они будут чинить препятствия, вымогая мзду, тем более что ею нужно делиться с духовенством. Именно жрецы выбирают самых алчных из легиона и назначают в качестве экзаменаторов.

Большинству торговцев не страшна мзда, они привыкли раздавать ее чиновникам и духовенству. Однако, если кто-то попытается избежать этого, того ждут тяжкие испытания. Нет, стражники не требуют мзду открыто, тем более прокуратором это запрещено. Они лишь мягко намекают, сожалеют и приглашают вас пройти экзамен снова. И так, пока вы не поймете, что дешевле будет заплатить. Для особо упрямых количество попыток ограничили тремя месяцами.

— У нас нет трех месяцев! — в отчаянии воскликнул Иешуа.

— Поэтому было бы правильно купить «Парава». И я готов взять этот грех на себя.

— У нас даже нет серебра на мзду, — возразил Га-Ноцри.

— И тут я готов ограбить кого-нибудь из путников. Или украсть верблюда у кочевников, а затем продать его в городе.

— Ты смеёшься надо мной, друг? — спросил Иешуа. — Что за пророк может начать свой путь с двух преступлений? Нет, завтра я сдам экзамен и получу «Парава» безо всякой мзды.

— Но как, учитель? Стражники хитры и опытны. Они сделают все, чтобы разрушить наши планы.

— Ты, очевидно, забыл, Левий Матвей, что за покровитель стоит за мной, — Га-Ноцри вознес перст в небо. — «Сам» следит за моим паломничеством и благословляет путь. Отходи ко сну, я принял решение.

Га-Ноцри и Левий Матвей устроились на ночлег, однако сон не шел к спутникам, в свете звезд Иешуа спросил:

— Ты спишь, мой друг?

— Нет, учитель, я думаю о завтрашнем дне.

— Я тоже размышляю, но не могу понять. Почему Рим не борется с коррупцией в рядах легионеров? Ведь если даже ты знаешь о мздоимстве, прокуратор тем более должен это видеть.

— Это очень просто, учитель, — ответил Левий Матвей. — Война окончена, больше некого грабить и убивать. А, как я уже говорил, воины привыкли хорошо кушать. Если платить им большое жалование, они ожиреют, размякнут и превратятся в обычных горожан. Если не платить, то солдаты разбегутся, и влияние Рима ослабнет, а также обнищают торговцы и владельцы притонов, которыми пользуются легионеры. Чтобы поддерживать баланс, Рим заставляет солдат самих зарабатывать на мздоимстве, находиться в форме и поддерживать трепет и уважение в среде горожан.

— Это отвратительно, — сказал Иешуа, засыпая. — Растить детей, чтобы они стали коррупционерами — не должно быть национальной идеей. Даже для такого прогнившего протектората.

Левий Матвей тактично промолчал, притворившись спящим. Вскоре звезды над Ершалаимом побледнели, а затем провалились в побелевшую синеву.

Иешуа потянулся и сел на своем дорожном плаще.

— Вставай, мой друг, — сказал Га-Ноцри фразу, ставшую крылатой на протяжении следующих двух тысяч лет. — Нас ждут великие дела.

Завтраки в те времена были не в моде и, поурчав животами, Левий Матвей и Иешуа Га-Ноцри направились к Ершалаиму.

Довольно скоро они выяснили, что сегодняшний городской экзамен по получению «Парава» начнется в храме Солнца, ожидаемо в полдень. Времени было предостаточно, и Левий Матвей успел сбегать на рынок, выручив за свое имущество около четырех серебреников.

Ровно в двенадцать жрец пригласил кандидатов пройти в храм, где на алтарях были разложены пергаменты с различными каверзными дорожными ситуациями: «Кто главный на дороге, верблюд или лошадь?», «Почему процессия на кладбище должна пропустить свадебное шествие?», «Можно ли пересекать линию на дороге, случившуюся по прихоти жизнедеятельности животного, образовавшую пунктирную линию, сплошную или даже две сплошных?».

Иешуа не знал ответа ни на один вопрос. Однако его вера в помощь Всевышнего снова не подвела. Как это происходило и ранее, стоило Га-Ноцри закрыть глаза, правильный ответ всплывал перед его мысленным взором, словно карточка с подсказкой. Иешуа безошибочно ответил на все поставленные вопросы. Спустя час вошедший к кандидатам жрец огласил результаты. Га-Ноцри предстояло новое испытание. Пройти вождение на осле в замкнутом пространстве, или так называемый — засрадром.

Засрадром был ничем иным как городской свалкой, куда горожане сбрасывали нечистоты и остатки жизнедеятельности. Отчего стражников и жрецов, принимающих экзамен, называли «мусора». Прозвище себя вполне оправдывало, потому что проработавший в этом зловонии солдат или жрец навсегда пропитывался запахом фекалий, а вывести зловоние не позволял ни песок, ни зола.

Иешуа прождал более четырех часов, когда принимавшие экзамен жрец и стражник вызвали его.

— Иешуа Га-Ноцри? — уточнил жрец.

— Это я, — согласился Иешуа.

— Влезай на осла, — приказал стражник, — и скачи в эту гору дерьма. За пять локтей до вершины остановись и трогайся снова. Съедешь с противоположной стороны. Смотри, чтобы на вершине осел не дал заднюю. Потому что откат в данном испытании не допустим.

Утомленный долгим ожиданием, Иешуа забрался на осла и пришпорил животное. Осел громко закричал, но не тронулся с места.

— Минус один балл, — сказал жрец. — Не смог тронуться.

Га-Ноцри никак не ожидал, что будет набирать штрафные баллы так быстро. В отчаянии он вознес молитву к небесам и — о чудо! — упрямое животное само направилось к горке нечистот.

В немом удивлении стражник и жрец переглянулись. Они рассчитывали, что экзамен закончится так и не начавшись, но теперь торопливо засеменили за ослом.

— Горку нужно преодолеть шагом, — сказал жрец, ожидая, что осел заглохнет где-то на подъеме.

Но животное с каким-то остервенелым выражением на морде уверенно поднималось в гору. Его копыта чавкали и скользили, тонкие ноги дрожали, однако сам осел двигался с постоянной скоростью. Когда до вершины оставалось совсем немного, животное встало как вкопанное, стало очень тихо, только в животе бедняги урчало от напряжения. Копыта осла быстро увязли в грязи, и казалось, он уже никогда не тронется с места.

Иешуа вновь обратился к небесам. Невероятная сила подняла всадника и осла, и они медленно поплыли над нечистотами. Однако в следующее мгновение осел заорал, будто его укусила ядовитая змея. Иешуа и бедное животное отпрянули назад, чуть было не свалившись кубарем.

Га-Ноцри мог поклясться, что это стражник дернул осла за хвост, но его встретило лоснящееся от жира лицо жреца:

— Еще два штрафных балла. Экзамен провален.

Странствующему философу ничего не оставалось, как покинуть засрадром. В унынии и скорби он встретил своего ученика Левия Матвея.

— Не отчаивайтесь, учитель, — сказал бывший сборщик податей. — У нас есть еще две попытки. Мы сможем победить.

— Сможем, — согласился Иешуа. Я даже не сомневаюсь, что рано или поздно добродетель победит. Однако как унизительно, когда божественный перст не может противостоять алчному стражнику.

Мне тридцать три года, Левий Матвей, я почти пророк, а вонючий жрец, или стражник, — не рассмотрел, кто именно — тащит моего осла за хвост, чтобы вовлечь меня в коррупционную схему. Это как, по-твоему?

— Я же предупреждал, учитель, — успокаивал Левий Матвей.

— Нет, ты мне объясни, как это происходит? Вот приходит этот самый жрец домой, покупает жене шубу, детям образование в Риме. И никто не понимает, что на свои триста серебреников он этого сделать не может? А как жена гордится таким мужем, да ладно жена, что дети говорят своим сверстникам! «Мой папа работает в мусорской».

— Сейчас это престижная профессия в Ершалаиме, — заметил Левий Матвей. — Деньги не пахнут.

— Вот именно, — воскликнул Га-Ноцри, — я этого и не могу понять. Представь себе, что ты отец, и твой сын приводит в дом избранницу. «Кто твои родители?» — спрашиваешь ты невестку. И девушка, не смутившись, отвечает: «О господин, мать моя — блудница, а отец — мусор». Какая гадость. Скажи мне, Левий Матвей, что я ошибаюсь.

Бывший сборщик податей решил, что в этой ситуации лучше промолчать.

На следующее утро Иешуа наказал Левию Матвею тщательно следить за действиями экзаменаторов и не отходить от него во время испытаний.

Прагматичный подход Га-Ноцри сразу дал положительный результат. Жрец и стражник с большим неудовольствием приняли испытание, под пристальным взглядом сборщика податей они не решились чинить препятствий. Иешуа предстоял последний экзамен. Нужно было въехать в Ершалаим и под контролем жреца и стражника добраться до рыночной площади. Задача казалась выполнимой, однако сразу же стражник стал давать провокационные задания: ехать на улицу, посреди которой лежит кирпич, остановиться рядом с лавкой лекаря, на месте для калек, или поговорить с блудницей без остановки осла.

Каждый раз, когда стражник давал задание, Иешуа закрывал глаза и видел перед собой месседж Божий, подсказывающий, как можно избежать той или иной опасной ситуации. В это время он не мог видеть улицу и в конце концов наехал на торговца смаками, тащившего через дорогу тяжелую корзину. Смаки раскатились по улице, а стражник и жрец заржали, будто лошади:

— Конец экзамена, Иешуа Га-Ноцри! Ты сбил пешехода, а это самое грубое нарушение из возможных.

— Но, — возразил Иешуа, — он переходил дорогу в неположенном месте, где здесь пешеходный переход?

— И где он должен быть, по-твоему? — издеваясь спросил жрец.

— В пустыне все просто, — ответил Иешуа. — Где зебру задавили, там и переход.

— Запомни, Га-Ноцри, — с важность сказал жрец. — На улицах Ершалаима пешеход главный. Если у тебя нет синего тюрбана на голове, его нужно пропускать.

Спорить с этим было бессмысленно, тем более что сам Га-Ноцри выступал за равные права.

Словно побитые собаки, вышли из города бродячий философ и бывший сборщик податей.

— Скажи, Левий Матвей, разве это справедливо? Посланник божий не может получить «Парава».

— Может, — ответил Левий Матвей, — но не может сделать так, чтобы не стать грешником, а зачем нам грешные «Парава»?

— Мне кажется, — сказал философ, — что твои рассуждения о коррупционных схемах Рима недостаточно глубоки. Возможно, по большому счету ты прав, но если копнуть глубже, коррупция — не инструмент содержания легионеров. Это государственная политика, причем стратегическая. Левий Матвей, принеси кувшин с водой, я сделаю из него вино.

— Будьте осторожны, учитель, — сказал Левий Матвей. — Завтра у нас последняя попытка получить «Парава», вам необходимо быть в форме.

— Мой друг, ты опять забыл, кто наш покровитель. Принеси поскорее воду, я хочу пофилософствовать, а на сухую это плохо получается.

Левий Матвей исполнил пожелание учителя. Хлеба и фиников почти не осталось, и на голодный желудок хмель ударил в голову бывшему сборщику податей:

— Палёнку гоните, учитель, — сказал он, прервав Иешуа посреди рассуждений.

— Да, именно, — подхватил Га-Ноцри. — Они как будто подменяют понятия. Ну ведь всем известно, что мздоимство — это нехорошо. Однако, когда все дают и без этого невозможно даже «Парава» получить, складывается новая парадигма общества. Так подрастающее поколение будет мечтать не стать кораблестроителями или инженерами пирамид, а станут грезить о карьере жрецов, погрязших в коррупционных схемах. Потому что внешне это осуждается, но внутри, на подсознательном уровне, это уже всеми принято.

Все будут говорить одно, а думать и делать другое. В таком обществе понятие добра и зла обесценится. Никто не будет осуждать порок, так же как перестанут возносить добродетель.

— Вы считаете, это план Кесаря? — спросил Левий Матвей.

— А чей же еще? — удивился Иешуа. — Только темнейший мог составить такой гениальный план.

— Что, если все гораздо проще? — возразил Левий Матвей. — Если у Кесаря не было изначальных планов превратить мир в хаос и поменять местами добро и зло?

Будучи, без сомнения, умным диктатором, Кесарь предполагал, что рано или поздно его царству придет конец. Как всех монархов, его страшит неизбежное, и, чтобы оттянуть агонию, он составил план, по которому только Кесарь борется со злом. Свое окружение он погрузил в растление, но так, чтобы его ростки пропитали все общество, от министра до последнего прокаженного.

Когда все поголовно стали вовлечены в воровство и стяжательство, не осталось людей, способных бросить вызов Кесарю. Формально он стал самым святым среди живущих, и что может возразить пророк, покупающий «Парава», а тем более горожанин, который опутан мздой, как паутиной?

Учитель и ученик еще долго спорили, пока в небе не погасли звезды.

— Сходи еще за водой, — приказал Га¬-Ноцри.

— Но, учитель, вы и так еле стоите на ногах.

— А разве это является грехом?

— Но стражники могут даже не допустить вас до испытаний, — снова возражал Левий Матвей.

— Пойдём, — сказал Иешуа фразу, ставшую популярной на протяжении следующих двух тысяч лет. — Пойдем и порвем их.

Друзья двинулись в путь, на протяжении которого Иешуа часто останавливался и жадно пил. Он уже не был похож на уверенного в себе пророка, а когда спутники приблизилась к городу, вовсе сник.

Именно поэтому, когда жрец выкрикнул имя Га-Ноцри для экзамена, тот ответил тихо и подавлено.

— А что это тут у нас? — с удовольствием растянул стражник.

— И-ешуа. — ответил философ.

— Да вы, милейший, еще навеселе.

— Напротив, — ответил Га-Ноцри, — грустен и скорбен.

— А вчера было что-то? — не унимался страж.

Он как-то странно посмотрел на Левия Матвея и вновь перевел взгляд на Иешуа.

— Да что за намеки? — спросил Га-Ноцри. — Даже если было, не ваше дело.

Стражник расплылся в довольной улыбке и ласково произнес:

— А остаточное?

— Что? — не понял Иешуа.

— Остаточное, — повторил стражник.

— Что вы меня тут прилагательными кормите? — возмутился Га-Ноцри. — Без существительного это не вопрос. Я и сам порой говорю своим ученикам: «Не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги и не превозноси себя». Они пугаются и спрашивают: «Мы так должны поступать, учитель?»

«Нет, — отвечаю я. — Я всего лишь хочу показать, что НЕ с глаголом пишется раздельно». Так, может, вы мне тоже какое-то правило хотите преподать? Остаточное, стеклянный, оловянный?

— Вы не получите «Парава», — сказал жрец. — Где это видано, чтобы пьяный сдавал экзамен?

— Да? — возмутился Иешуа. — А где это видано, чтобы взрослые люди делали вид, что не берут мзду, другие взрослые люди — что не дают, а третьи — что ничего не видят? Или вы считаете, что пьяный пророк хуже трезвого мздоимца?

— Выгнать его! — закричал жрец. — За ворота клеветника!

Стражник приблизился к Иешуа, но тот уже бросился с кулаками на солдата.

— Он еще и драться? — возмутился жрец. — Арестовать бунтаря, пока не начал разрушать храмы.

Как во сне, в немом оцепенении наблюдал Левий Матвей за избиением своего учителя. Нужно было вступиться и освободить Иешуа, но бывший сборщик податей не мог двинуться с места. Его осенила чудовищная догадка, такая простая и очевидная, что было невероятно, почему же она не пришла ему в голову раньше.

— Я понял, учитель! — попытался крикнуть Левий Матвей. — Понял, как противостоять плану Кесаря. Нужно стать злом по отношению к пороку. То есть притвориться еще большим злом. Ведь при умножении минуса на минус получается плюс, а сколько ни умножай отрицательные числа на положительные, всегда останется число со знаком минус. Более того, минус с каждым разом будет только больше. Значит, делая добро плохим людям, мы порождаем большее зло.

— Ты предал меня, Левий Матвей, — отбиваясь от стражников, крикнул Га-Ноцри. — Забыл все, чему я тебя учил, и все извратил.

— Как вы не понимаете, учитель, ведь в этом и состоит коварство плана.

Но Га-Ноцри уже не мог ответить своему ученику. Двое легионеров волокли его по улице, щедро снабжая арестованного тумаками.

Левий Матвей зажмурился, а когда открыл глаза, улица уже ничем не напоминала о произошедшем, только несколько нищих с любопытством рассматривали бывшего сборщика податей.

И тогда Левий Матвей тихо промолвил:

— О Господи, спаси и благослови эту землю, землю обетованную.

И, немного подумав, добавил:

— Когда-нибудь.

ИЕШУА ГА-НОЦРИ

Персонаж романа «Мастер и Маргарита», восходящий к Иисусу Христу Евангелий. Имя «Иешуа Га-Ноцри» Булгаков встретил в пьесе Сергея Чевкина «Иешуа Ганоцри. Беспристрастное открытие истины» (1922), а затем проверил его по трудам историков. В булгаковском архиве сохранились выписки из книги немецкого философа Артура Древса (1865-1935) «Миф о Христе», переведенной на русский в 1924 г., где утверждалось, что по-древнееврейски слово «нацар», или «нацер», означает «отрасль » или «ветвь», а «Иешуа» или «Иошуа» — «помощь Ягве» или «помощь божию». Правда, в другой своей работе, «Отрицание историчности Иисуса в прошлом и настоящем», появившейся на русском в 1930 г., Древе отдавал предпочтение иной этимологии слова «нацер» (еще один вариант — «ноцер») — «страж», «пастух», присоединяясь к мнению британского историка библии Уильяма Смита (1846-1894) о том, что еще до нашей эры среди евреев существовала секта назореев, или назарян, почитавших культового бога Иисуса (Иошуа, Иешуа) «га-ноцри», т.е. «Иисуса-хранителя». В архиве писателя сохранились и выписки из книги английского историка и богослова епископа Фридерика В. Фаррара «Жизнь Иисуса Христа» (1873). Если Древе и другие историки мифологической школы стремились доказать, что прозвище Иисуса Назарей (Га-Ноцри) не носит географического характера и никак не связано с городом Назаретом, который, по их мнению, еще не существовал в евангельские времена, то Фаррар, один из наиболее видных адептов исторической школы (см.: Христианство), отстаивал традиционную этимологию. Из его книги Булгаков узнал, что упоминаемое в Талмуде одно из имен Христа — Га-Ноцри означает Назарянин. Древнееврейское «Иешуа» Фаррар переводил несколько иначе, чем Древе, — «чье спасение есть Иегова». С Назаретом английский историк связывал город Эн-Сарид, который упоминал и Булгаков, заставляя Пилата во сне видеть «нищего из Эн-Сарида». Во время же допроса прокуратором И. Г.-Н. в качестве места рождения бродячего философа фигурировал город Гамала, упоминавшийся в книге французского писателя Анри Барбюса (1873-1935) «Иисус против Христа». Выписки из этой работы, вышедшей в СССР в 1928 г., также сохранились в булгаковском архиве. Поскольку существовали различные, противоречившие друг другу этимологии слов «Иешуа» и «Га-Ноцри», Булгаков не стал как-либо раскрывать значение этих имен в тексте «Мастера и Маргариты». Из-за незавершенности романа писатель так и не остановил свой окончательный выбор на одном из двух возможных мест рождения И. Г.-Н.

В портрете И. Г.-Н. Булгаков учел следующее сообщение Фаррара: «Церковь первых веков христианства, будучи знакома с изящной формой, в которую гений языческой культуры воплощал свои представления о юных богах Олимпа, но, сознавая также роковую испорченность в ней чувственного изображения, по-видимому с особенной настойчивостью старалась освободиться от этого боготворения телесных качеств и принимала за идеал Исаино изображение пораженного и униженного страдальца или восторженное описание Давидом презренного и поносимого людьми человека (Исх., LIII, 4; Пс., XXI, 7,8,16,18). Красота Его, говорит Климент Александрийский, была в его душе, по внешности же Он был худ. Иустин Философ описывает его как человека без красоты, без славы, без чести. Тело Его, говорит Ориген, было мало, худо сложено и неблагообразно. «Его тело, — говорит Тертуллиан, — не имело человеческой красоты, тем менее небесного великолепия». Английский историк приводит также мнение греческого философа II в. Цельса, который сделал предание о простоте и неблагообразии Христа основанием для отрицания Его божественного происхождения. Вместе с тем, Фаррар опроверг основанное на ошибке латинского перевода Библии — Вульгаты — утверждение, что Христос, исцеливший многих от проказы, сам был прокаженным. Автор «Мастера и Маргариты» счел ранние свидетельства о внешности Христа достоверными, и сделал своего И. Г.-Н. худым и невзрачным со следами физического насилия на лице: представший перед Понтием Пилатом человек «был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта — ссадина с запекшийся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора». Булгаков, в отличие от Фаррара, всячески подчеркивает, что И. Г.-Н. — человек, а не Бог, поэтому он и наделен самой неблагообразной, не запоминающейся внешностью. Английский же историк был убежден, что Христос «не мог быть в своей внешности без личного величия пророка и первосвященника». Автор «Мастера и Маргариты» учел слова Фаррара о том, что до допроса у прокуратора Иисуса Христа дважды били. В одном из вариантов редакции 1929 г. И. Г.-Н. прямо просил Пилата: » — Только ты не бей меня сильно, а то меня уже два раза били сегодня…» После побоев, а тем более во время казни, внешность Иисуса никак не могла содержать признаков величия, присущего пророку. На кресте у И. Г.-Н. в облике проступают довольно уродливые черты: «…Открылось лицо повешенного, распухшее от укусов, с заплывшими глазами, неузнаваемое лицо», а «глаза его, обычно ясные, теперь были мутноваты». Внешнее неблагообразие И. Г.-Н. контрастирует с красотой его души и чистотой его идеи о торжестве правды и добрых людей (а злых людей, по его убеждению, нет на свете), подобно тому как, по словам христианского теолога II-III вв. Климента Александрийского, духовная красота Христа противостоит его ординарной внешности.

В образе И. Г.-Н. отразились рассуждения еврейского публициста Аркадия Григорьевича (Авраама-Урии) Ковнера (1842-1909), чья полемика с Достоевским получила широкую известность. Вероятно, Булгаков был знаком с посвященной Ковнеру книгой Леонида Петровича Гроссмана (1888-1965) «Исповедь одного еврея» (М.-Л., 1924). Там, в частности, цитировалось письмо Ковнера, написанное в 1908 г. и критикующее рассуждения писателя Василия Васильевича Розанова (1856-1919) о сущности христианства. Ковнер утверждал, обращаясь к Розанову: «Бесспорно, что христианство играло и играет громадную роль в истории культуры, но мне кажется, что личность Христа тут почти ни при чем. Не говоря о том, что личность Христа более мифическая, чем реальная, что многие историки сомневаются в самом существовании его, что в еврейской истории и литературе о нем даже не упоминается, что сам Христос вовсе не основатель христианства, т. к. последнее сформировалось в религию и церковь лишь через несколько столетий после рождения Христа, — не говоря обо всем этом, ведь сам Христос не смотрел на себя, как на спасителя рода человеческого. Почему же Вы и Ваши присные (Мережковский, Бердяев и др.) ставите Христа центром мира, богочеловеком, святою плотью, моноцветком и т. п.? Нельзя же допустить, чтобы Вы и Ваши присные искренно верили во все чудеса, о которых рассказывается в Евангелиях, в реальное, конкретное воскресение Христа. А если все в Евангелии о чудесах иносказательно, то откуда у Вас обожествление хорошего, идеально чистого человека, каких, однако, всемирная история знает множество? Мало ли хороших людей умирало за свои идеи и убеждения? Мало ли их претерпело всевозможные муки в Египте, Индии, Иудее, Греции? Чем же Христос выше, святее всех мучеников? Почему он стал богочеловеком?

Что касается сущности идей Христа, насколько они выражены Евангелием, его смирения, его благодушия, то среди пророков, среди браминов, среди стоиков найдете не одного такого благодушного мученика. Почему же, опять-таки, один Христос спаситель человечества и мира?

Затем никто из вас не объясняет: что же было с миром до Христа? Жило же чем-нибудь человечество сколько тысячелетий без Христа, живут же четыре пятых человечества вне христианства, стало быть, и без Христа, без его искупления, т. е. нисколько в нем не нуждаясь. Неужели все бесчисленные миллиарды людей погибли и обречены на погибель потому только, что они явились на свет до Спасителя-Христа, или за то, что они, имея свою религию, своих пророков, свою этику, не признают божественность Христа?

Наконец, ведь девяносто девять сотых христиан до сего времени понятия не имеют об истинном, идеальном христианстве, источником которого считаете Христа. Ведь отлично же знаете, что все христиане в Европе и Америке скорее поклонники Ваала и Молоха, чем моноцветка Христа; что в Париже, Лондоне, Вене, Нью-Йорке, Петербурге и в настоящее время живут, как жили раньше язычники в Вавилоне, Ниневии, Риме и даже Содоме… Какие результаты дали святость, свет, богочеловечность, искупление Христа, если его поклонники остаются язычниками до сих пор?

Имейте мужество и отвечайте ясно и категорично на все эти вопросы, которые мучат непросвещенных и сомневающихся скептиков, а не прячьтесь под ничего не выражающие и непонятные восклицания: божественный космос, богочеловек, спаситель мира, искупитель человечества, моноцветок и т. п. Подумайте о нас, алчущих и жаждущих правды, и говорите с нами человеческим языком».

И. Г.-Н. у Булгакова говорит с Пилатом вполне человеческим языком, и выступает только в своей человеческой, а не божественной ипостаси. За пределами романа остаются все евангельские чудеса и воскресение. И. Г.-Н. не выступает в качестве создателя новой религии. Эта роль уготована Левию Матвею, который «неправильно записывает» за своим учителем. И девятнадцать веков спустя в язычестве продолжают пребывать даже многие из тех, кто считает себя христианами. Неслучайно в ранних редакциях «Мастера и Маргариты» один из православных священников устраивал распродажу церковных ценностей прямо в храме, а другой, отец Аркадий Элладов, убеждал Никанора Ивановича Босого и других арестованных сдавать валюту. В последующем эти эпизоды из романа ушли из-за своей явной нецензурности. И. Г.-Н. — это Христос, очищенный от мифологических наслоений, хороший, чистый человек, погибший за свое убеждение, что все люди — добрые. А церковь по силам основать лишь Левию Матвею, человеку жестокому, каким и называет его Понтий Пилат, и знающему, что «крови еще будет».