Как умер тургенев?

Лето 1882 года Тургенев снова намеревался провести в Спасском вместе с Полонскими, да и вообще он не раз заводил речь о том, что пора насовсем вернуться на родину.

Из Буживаля он писал письма Якову Петровичу Полонскому, его жене и даже детям. Зимой 1882 года он, собираясь в феврале приехать в Россию, писал дочери Полонского Наташе: «Летом мы будем опять в Спасском и будем опять ходить в лес и кричать: что я вижу! Какой прелестный подберезовик!»

В переписке Полонского с Тургеневым зашел спор о современной французской живописи. Отсутствие тщательной проработки деталей Яков Петрович принимал за небрежность. Тургенев возражал другу: «К живописи применяется то же, что и к литературе, ко всякому искусству: кто все детали передает — пропал; надо уметь схватывать одни характеристические детали; в этом одном и состоит талант и даже то, что называется творчеством».

Тяжелый недуг скрутил Тургенева и не позволил ему приехать на родину. Уже с начала 1882 года начались мучительные страдания. Страшные боли в позвоночнике не давали покоя. Больной порой проваливался в небытие, а опомнившись, рассказывал, что ему чудилось, будто он оказался на дне моря и видел там такие безобразные чудовища, которых никто не описывал, поскольку никто после такого не воскресал…

Понимая, что болезнь его не отпустит, Тургенев в мае 1882 года с тоской писал Полонскому: «Когда вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу — родине поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не увижу».

Полонские снова поехали в Спасское. Как и в минувшем году, Яков Петрович сначала отправил в тургеневский «ковчег» жену и детей, а вместе с ними домашнюю учительницу Анну Галину.
6 (18) июня 1882 года Тургенев писал Полонскому: «Любезнейший Яков Петрович, сейчас получил письмо от твоей жены с приятным для меня известием, что она вместе с детьми отправляется в Спасское. Я уже написал ей туда. Я прошу ее там хорошенько хозяйничать — по словам Щепкина (управляющего имением. — А.П.), садовник у меня теперь хороший и сад в полном блеске… Твоя жена может мне быть там очень полезна; я ее просил часто ко мне писать.

Что касается до моего здоровья — то оно, как тебе известно, значительно ухудшилось со времени моего приезда сюда и не подает пока еще никакого знака улучшения. Белоголовый советует мне взять другого врача. Но я полагаю, что все едино: с этой болезнью я уже более не расстанусь. Я утешаю себя тем, что я мог бы ослепнуть, что было бы еще хуже».

Полонский переживал из-за болезни друга, сожалел, что им не доведется провести это лето вместе, как договаривались. Но делать нечего — надо было ехать к семье, и в конце июня Яков Петрович отправился в Спасское. Поезд пришел в Мценск около десяти часов вечера. Жозефина Антоновна встретила мужа, и они на коляске отправились в имение Тургенева.

В своем дневнике Полонский записал: «В усадьбу приехали поздно… Столовая и диванная комната показались маленькими — меньше, чем были прошлого года. Те же портреты глядели со стен, когда подали самовар. Казалось, я никогда не выезжал из Спасского, что всю осень, зиму, весну я спал и видел во сне Петербург… и опять проснулся на прежнем месте, в Спасском. Недоставало только одного, что придавало этому Спасскому и жизнь, и смысл, и значение — не было Ивана Сергеевича. Но жил я или спал — все равно, прошел год, и как я в этот год состарился!».

Лето выдалось погожим и жарким. Яков Петрович с семьей гулял по саду, навещал полюбившие места. Вроде бы все было так же, как и в прошлом году, но недоставало главного — не было хозяина, а без него, как известно, и дом сирота. Погода стояла солнечная (не то, что в прошлом году), но и она мало радовала. Усадебный дом казался пустым, приусадебный сад — неприветливым, окрестный парк — неуютным…
Полонские приглядывали за хозяйством, писали Тургеневу в Бужи-валь обо всех деревенских новостях. Вкладывали в письма засушенные цветы и листья из лутовиновского парка — чтобы донести до Ивана Сергеевича дыхание родины.

Старший сын Полонских, четырнадцатилетний Александр, посемейному — Аля, завел рукописный журнал «Спасский вестник», куда записывал свои впечатления о пребывании в родовом гнезде Тургенева. По истечении лета журнал был послан в Буживаль…

В Спасское пришло письмо от Тургенева к дочери Полонского Наташе. «Как бы я был рад ходить с тобой, как в прошлом году, по роще и отыскивать прелестные подберезовики! С большим удовольствием рассказал бы тебе сказку и послал бы тебе одну главу; но голова моя настоящий пустой бочонок, из которого вылито все вино, и стоит он кверху дном, так что и новое вино в него набраться не может… Если же поправлюсь, то напишу тебе сказку — именно о пустом бочонке».

Но написать сказку, да и другие произведения великому писателю было не суждено. Жестокая болезнь — рак спинного мозга — прогрессировала, страшные боли мучили Ивана Сергеевича, и только морфий ненадолго его успокаивал…

В это лето в Спасском побывал подающий большие надежды молодой писатель В.М. Гаршин. В августе 1882 года в одном из писем он так описывал времяпровождение гостей тургеневской усадьбы: «Когда был Я.П., то у нас составлялась целая академия. Анюта играет; Я.П. пишет масляными красками; Жозефина Антоновна лепит своего сына (она кончила бюст: удивительное сходство!), а я заберусь наверх и царапаю свои «Воспоминания рядового Иванова». Музыка, живопись, скульптура и поэзия! Вот мы какие умные!»

Полонский в Спасском-Лутовинове снова занялся живописью и подолгу пропадал в саду и парке, ходил к пруду — благо, погода благоприятствовала. Он увлеченно писал на дереве и картоне заднюю часть сада, Варнавицкий колодец, виды пруда, длинную аллею, ведущую к нему…Сам Тургенев в повести-фантазии «Призраки» так описывал эти места: «Мы находились на плотине моего пруда. Прямо передо мною, сквозь острые листья ракит, виднелась его широкая гладь с кое-где приставшими волокнами пушистого тумана. Направо тускло лоснилось ржаное поле; налево вздымались деревья сада, длинные, неподвижные и как будто сырые… По чистому серому небу тянулись, словно полосы дыма, две-три косые тучки…»

Яков Петрович рассказывал в письмах к Тургеневу о своей работе над картинами, внимал его советам, посланным издалека, и снова брался за кисти и краски. Новые виды окрестностей Спасского-Лутовинова он обещал выслать Тургеневу, который всячески поощрял его занятия живописью и сообщал в письме от 23 июня (5 июля): «Какой бы ты пейзаж там ни написал, мне будет очень приятно его получить».
В письмах к Жозефине Антоновне Тургенев тоже вел речь о занятиях Полонского живописью: «Яков Петрович теперь уже в Спасском -и вероятно уже принялся за живопись» (письмо от 25 июня / 7 июля). В другом письме он снова напоминал: «Советую заниматься живописью, -несмотря на жару», в третьем — писал Жозефине Антоновне о Якове Петровиче: «.. .Пусть пишет да пишет картинки. Пейзаж (около 2 сосен) я со временем повешу здесь рядом с видом моего дома… Будет напоминать хорошие дни!» (письмо от 25 июля / 6 августа).

В своих письмах Тургенев продолжал давний спор с Полонским о живописи. Для него по-прежнему главное — не детали, а общее впечатление от картины: «Насчет твоих суждений о пейзажах, о Коро и т.д. скажу тебе одно, ты, как большая часть публики, впадаешь в следующую ошибку: ты сравниваешь впечатление, произведенное на тебя живописью, не с впечатлением, которое производит на тебя природа, а каждый отдельный предмет (как, например, дерево) — с тем же предметом в природе -и удивляешься, например, что ты не различаешь листов и веток на дереве, которые, ты помнишь, существуют в природе, забывая, что, например, в картинах Коро ты видишь пейзаж на, по меньшей мере, полуверстовой дистанции — и любуешься, как у Каляма и Ахенбаха каждый листик отделан и ясен! Между тем, как это и есть вопиющая чепуха — и превращает пейзажи этих господ в безжизненную, сухую и прилизанную дребедень!

Но для этого надо отделаться от того условного и деланного чувства, которое большая часть людей прилагает к живописи и к прочим искусствам.

У нас в саду стоит в пятистах шагах от дому березка (Коро особенно любил писать их), я сейчас взглянул на нее… ну точно она живьем вышла из одной его картины…»

Яков Петрович прислушивался к мнению друга и волновался за свои живописные работы: вдруг они не понравятся Ивану Сергеевичу? Собираясь отправить Тургеневу свои пейзажи, Полонский уже из Петербурга писал ему: «Что если мои картинки возбудят в тебе неприятное горькое или досадливое чувство, вместо того, чтобы доставить тебе удовольствие?.. Уж если ты опоздал приехать и не воспользовался нашим летом, зачем эти картинки будут тебе об этом напоминать?.. — и высказывал опасение: — Если ты воротишься в Россию и, почувствовавши облегчение, не захочешь вернуться в Париж — не попадут ли мои картинки из Буживаля куда-нибудь в переднюю или столовую к юному скрипачу Виардо — для которого они не будут иметь никакого значения?

Вот, с полнейшей откровенностью, мне свойственною, высказываю тебе все, что меня останавливает, несмотря на непреоборимую жажду сделать тебе удовольствие и выслушать твое мнение. — Отвечая мне, утверди или рассей мои сомнения».

Тургенев с ответом не замедлил: «Разумеется, я буду очень рад получить твою картину — выбери одну, которая тебе покажется получше -и повешу ее в моем кабинете, на почетном месте, рядом с прошлогодним видом Спасского дома. Но с какой стати ты воображаешь, что твои картины могут попасть в переднюю или столовую молодого Виардо — у которого всего одна комната? И как же это я не вернусь в Буживаль (если даже поеду в Россию) — где у меня такое же пожизненное гнездо, как в Спасском? — О, поэт, поэт!!»

Получив от Полонского шесть новых пейзажей, Тургенев остался доволен и написал ему: «…Вчера пришли твои, до невероятности превосходно уложенные, картины! — Во-первых — благодарю; во-вторых, поздравляю с несомненным успехом. — И мне, и Виардо-старику, и всему семейству — они очень понравились. — С прошлого года ты сделал большой шаг вперед, и в хорошем направлении… Повторяю: вообще можно тебя поздравить с замечательным успехом. — Еще одно замечание: ты не довольно разнообразишь свои небеса; вообще они бледноваты или, скорее, холодноваты.

Вот тебе, брат, и обстоятельный разбор. — Если мы все, Бог даст, в будущем году будем в Спасском — ты еще дальше пойдешь. А теперь я все твои картины обрамлю, покрою лаком — и повешу у себя в кабинете.
Еще раз великое спасибо!»

К горькому сожалению, мечтам писателя о новой встрече на родине было не суждено сбыться. Уже с июля 1882 года Тургенев не мог работать за письменным столом, не мог спать без морфия. Получив известие о страшной Бастыевской железнодорожной катастрофе, произошедшей недалеко от его родных спасских мест, он, скорбя о погибших, коснеющей рукой написал Полонскому: «Ужасные слова — «стоны слышались под землей до 10 часов утра» — так и засели гвоздем в голову Неужели же не было сейчас приступлено к раскопке?» Три дня спустя он признался навещавшим его друзьям: «Мне постоянно мерещатся эти несчастные, задохнувшиеся в тине…» -и упрашивал их сделать все возможное для родственников погибших.

Спасские крестьяне, узнав о болезни Тургенева, отправили ему во Францию письмо, в котором сожалели о том, что он не приехал на родину. Простые хлебопашцы, при всей их необразованности, понимали, что хозяин усадьбы — не обычный барин, а знаменитый писатель, и относились к нему не просто с почтением, а с уважением. «Никто из нас, гостивших в Спасском, конечно, не пожалуется на спасских крестьян, — отмечал Полонский. — Дом Ивана Сергеевича был почти что без всякой охраны, особливо днем… Часто в хорошую погоду, когда все мы расходились, стоял он пустой, с открытыми окнами и дверями. Ничего не стоило, проходя мимо окна, протянуть только руку, чтоб взять любую вещь — и никто бы этого не заметил. Самые двери, выходящие на террасу, иногда по ночам стояли с разбитыми стеклами, и отпереть их тоже ничего не стоило… За два лета, проведенные в Спасском, ни при Тургеневе, ни в его отсутствие, ничего не было унесено, ничего не было украдено.

Но, если верить постоянным обитателям Спасского и священникам, крестьяне будто бы и за грех не почитают воровать и тащить все съедобное и все, что может идти им на топливо».

Полонский, опираясь на костыли, бродил по саду. Не писалось, не читалось, да и к мольберту и краскам уже не тянуло. Думалось много, но все больше о печальном и тревожном. Яков Петрович с грустью рассматривал в столовой усадебного дома портреты предков Тургенева, размышляя о быстротечности времени, и ему пришла мысль сделать фотокопии с этих старинных портретов. Он написал Тургеневу письмо и попросил позволения сделать копии, но ответа так и не получил: то ли больной писатель запамятовал о просьбе друга, то ли Полина Виардо, слишком пристально оберегавшая его покой, постаралась этот вопрос замять…

Однажды ночью Полонский услышал непонятный грохот, доносившийся из столовой. Наутро выяснилось, что упал со стены на пол один из портретов (очевидно, старые веревки прогнили). На другую ночь с треском упали на пол другие портреты… Прислуга опасливо крестилась:

— Не к добру это, не к добру…

Так оно и вышло: дни хозяина родового имения были уже сочтены… В Россию стали доходить слухи о том, что больной Тургенев одинок и заброшен, постоянно жалуется на грохот музыки в школе Виардо,
располагающейся под комнатами писателя. Иван Сергеевич пытался успокоить русских друзей: мол, все у него хорошо, в действительности же он не хотел показывать своих физических и душевных страданий. Альфонс Доде, навещавший писателя, каждый раз наблюдал одну и ту же картину: внизу, в роскошном зале, неумолчно звучала музыка и пение, а на втором этаже, в крохотной комнатке лежал, сжавшись в комок, исхудавший, молчаливый, больной русский гений…

Смертельно больной Тургенев получил ко дню рождения телеграмму от Савиной и, вспомнив о ее приезде в Спасское, 28 октября 1882 года написал ей трогательный ответ: «Сизокрылая голубка — спасибо за Вашу вчерашнюю поздравительную телеграмму! Ваша память обо мне меня очень тронула…»

Память памятью, а рядом с больным писателем находилась Полина Виардо, которая, очевидно, имела далеко идущие планы…

Незадолго до своей смерти Тургенев, чувствуя неизбежное, писал Полонскому: «На прощанье позволь тебе сообщить несколько афоризмов, которые созрели во мне в течение уже довольно долгой жизни:

a) Никогда ничего неожиданного не случается — ибо даже глупости имеют свою логику.

b) Предчувствия никогда не сбываются.

c) Сообщенные за вернейшие известия всегда ложны. Следует:

размышлять о прошедшем,
удовлетворять требованиям настоящего
и никогда не думать о будущем.
И, наконец, самый главный афоризм:
Человек, желающий жить спокойно!
Никогда ничего не предпринимай,
ничего не предполагай,
ничему не доверяйся и ничего не опасайся!»

Слова Тургенева звучали, как завет, а постоянные повторы слов «никогда» и «всегда» напоминали клятву. Что хотел сказать этим великий романист — считал ли логической глупостью свой неизбежный близкий уход или старался ободрить друга, — остается только гадать.

Еще одно событие, произошедшее в Спасском уже в следующем, 1883 году, долго не давало покоя местным жителям, пугая их своей необъяснимостью. Старые сосны, росшие на тургеневской усадьбе, все как одна, осыпались желтыми иголками и посохли, словно за тысячи километров почувствовав болезнь и последовавшую за ней мучительную смерть хозяина этих мест…Получив горькое известие, чувствительный Полонский не мог сдержать слез. Казалось, что с уходом друга и его жизнь потеряет смысл, коль не с кем будет посоветоваться в письмах о литературных делах, некому излить душу… Как же так? Откуда такое горе? Тургенев хотя бы в мыслях был рядом, и вот его нет…

— Жозефина! — позвал Полонский жену. — Горе-то какое: Иван Сергеевич скончался…

В глазах Якова Петровича стояли слезы. Жозефина Антоновна взволнованно прижала руки к груди, не в силах перевести дыхания. Потом подошла к убитому горем мужу и ласково провела ладонью по щеке:

— Крепись, Яков, крепись… Нужно мужаться.

— Спасибо тебе, родная… А вот Тургенев был всю жизнь одинок. Один, всегда один…

Вспомнилось, как однажды Иван Сергеевич приехал в Петербург и занемог. Полонский, сам плохо переносивший промозглую погоду, тоже чувствовал себя неважно, но решил навестить больного друга. Жозефина Антоновна заботливо обмотала ему шею своей голубой косынкой:

— Ступай, Яков, не простудись да не забудь передать поклон Ивану Сергеевичу.

Когда Полонский появился в гостиничном номере Тургенева, вид у него был нелепый и смешной. Но Тургенев посмотрел на друга и грустно сказал:

— Вот на тебе косынка, завязанная любящей рукой. Радуйся: с тобой рядом — любящая женщина. Не каждому отпущено такое счастье…

Почему-то сейчас припомнились давние слова друга, и Яков Петрович бережно обнял жену и спрятал лицо в ее прическе…

Тургенев завещал похоронить его на Волковом кладбище Петербурга, рядом с могилой Белинского. Согласно его воле гроб с телом писателя был доставлен в Россию, и 27 сентября 1883 года великий романист нашел здесь вечное упокоение. Жозефина Антоновна Полонская создала бюст писателя, который был установлен на его могиле. Она обладала природным талантом ваятеля (а по сути дела — была первой русской женщиной-скульптором).

Бюст Тургенева удался ей превосходно: каждая черточка лица великого писателя запечатлена тонко и впечатляюще… Считается, что это — лучшее, самое «похожее» изваяние великого писателя. Известны и другие работы Жозефины Антоновны: памятник Пушкину в Одессе, бюст известному математику, первой женщине — члену-корреспонденту Петербургской академии наук СВ. Ковалевской, памятник другу мужа -поэту А.А. Фету…

Почему Иван Тургенев не смог умереть в России

Для Ивана Тургенева начало 1860-х годов в России было отмечено глубинными изменениями, которые происходили в обществе и в которых сам он принимал непосредственное участие — писатель публиковал обличительные статьи в эмигрантском журнале «Колокол», обсуждал подготовку крестьянской реформы, его творчество приобретало все более политизированный оттенок.

Реклама

Выход в журнале «Современник» статьи Добролюбова «Когда же придет настоящий день», в которой тот в революционном духе проинтерпретировал роман Тургенева «Накануне», вызвал недовольство самого писателя, даже лично обращавшегося к Некрасову с просьбой не печатать материал. Тем не менее Некрасов, который руководил изданием вместе с Чернышевским, настоял на таком прочтении, что стало причиной разрыва «Современника» с Тургеневым. Тот даже в полемике с Герценом выражал скепсис относительно революционных идей, распространившихся в обществе.

«Эх, старый друг, поверь: единственная точка опоры для живой, революционной пропаганды — то меньшинство образованного класса в России, которое Бакунин называет и гнилыми и оторванными от почвы и изменниками. Во всяком случае, у тебя другой публики нет», — писал он Герцену в 1862 году.

Несмотря на критику Тургеневым социалистических идей, перехваченные третьим отделением письма Герцена, Бакунина и Огарева, в которых фигурировала его фамилия, стали причиной, по которой Тургенева привлекли к ответственности по делу «лиц, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами».

С 1863 года Тургенев переехал в Баден-Баден к семье своей возлюбленной Полины Виардо. Он начал сотрудничать с либерально-буржуазным «Вестником Европы», где с этого момента публиковались все его крупные тексты.

В 1870-х писатель перебрался во Францию, где сблизился с французскими писателями Флобером, Золя, Мопассаном и другими. Это поспособствовало как росту его собственной популярности, так и распространению среди западных читателей интереса к русской литературе и общественной мысли.

Параллельно с этим в России усиливалось революционное движение, в студенчестве сформировался круг разночинных интеллигентов. Имя Тургенева, утратившее авторитет после разрыва с «Современником», вновь стало актуальным. В феврале 1879 года писателя удалось уговорить приехать в Россию для участия в литературных вечерах, на которых он был главной знаменитостью. Столь радушный прием на родине заставил Тургенева задуматься о том, чтобы отказаться от эмиграции и вернуться в Россию, однако обстоятельства вынудили его остаться в Париже.

В 1882 году у него была диагностирована тяжелая болезнь — рак позвоночника, из-за которой Тургенев оказался обездвижен. В январе 1883 года болезнь обострилась, писателю провели операцию, однако после нее боли стали только усиливаться. В эти годы, жаловался он, ему удавалось спать только после инъекции морфина.

«К физическим мучениям присоединилось еще и психическое расстройство, выраженное смутными представлениями о преследовании, страстным враждебным отношением ко всем окружающим его лицам, систематическим недоверием к своим самым преданным друзьям. Время от времени у больного являются помыслы о самоубийстве и даже человекоубийстве», — писал в апреле один из лечивших Тургенева врачей, доктор Гирц.

В конце июля гостям Тургенева казалось, что в его состоянии наступило некоторое облегчение, однако сам писатель давал себе не больше трех месяцев. За две недели до смерти Виардо под диктовку записала его последний рассказ — «Une fin».

Через неделю после этого, во время посещения Мопассаном, Тургенев попросил у своего коллеги револьвер. В четверг, 18 августа, его речь стала бессвязной. В редкие моменты улучшения он тратил все силы на то, чтобы проститься с близкими. Его последними словами были: «Прощайте, мои милые, мои белесоватые».

«В понедельник утром опять появились признаки возбуждения, выражавшиеся уже не в речах, а в движениях и жестах больного: рот его часто косило влево, дыхание не приподнимало более груди, а отражалось в одной лишь диафрагме, пульс стал до того неровен, что никак нельзя было высчитать среднего биения, а по временам совсем упадал», — говорится во врачебных записях.

В районе двух часов дня 3 сентября 1883 года дыхание Тургенева участилось, он стал пытаться приподняться на кровати. Лицо писателя было искажено болью, он стонал от боли. В 14:00 он вздохнул в последний раз. Дочь Виардо вспоминала, что на смертном одре лицо писателя, похудевшее за время болезни, приобрело «выражение спокойствия и улыбки, как при жизни».

«Серьезная боль…»

История болезни И. С. Тургенева

Любовь сильнее смерти и страха смерти, только ею,
только любовью держится и движется жизнь.
И. С. Тургенев

Рак — болезнь тяжелая, невыносимая.
Смерть от него страдальческая.
А. П. Чехов

От будущего жизнь очистив до конца,
Взошел я на костер предсмертного страданья.
Истерзанной душе уж не познать желанья
И не увидеть впредь грядущих дней гонца.
Да полно, я ли тот, кто здесь
Безвестно угасает?
Ведь памяти моей сюда дороги нет.
О, жизнь моя — потусторонний свет.
А я горю в огне. Никто меня не знает…
Р.-М. Рильке

Не имеет права клиницист ограничиваться диагностикой, даже самой тонкой, одного‑двух органов. Органы не вставлены в организм подобно мебели в комнате. Они в своей содружественной работе интимно … связаны друг с другом.

Д. Д. Плетнев

О творчестве писателя, которого А. И. Герцен и Н. И. Огарев саркастично именовали «седовласая кающаяся Магдалина» и «белорыбица русской литературы», спорили и спорят до сих пор. Однако кто бы мог подумать, что и его тяжкая последняя болезнь наделает немало шума во врачебной среде и среди читающей публики (особенно националистически настроенной ее части) пореформенного российского общества конца XIX века. Основания для этого, как считали тогда, были самые серьезные: «крайне скупые и противоречивые слухи; газеты то сообщали, что ему делается лучше, то вскоре затем выпускали известия об ухудшении, то писалось о вскрывшемся нарыве, то об аневризме, то о каком-то странном кардиальном бреде, затем проходили чуть не целые месяцы, в течение которых известия прекращались, и тяжелое недоумение публики сменялось воскресавшей надеждой…» Усиленно стали распространяться слухи, что Тургенев был отравлен в Париже, что лечили его недобросовестно, причем лечили «врачи-жиды» (вроде Г. Гиртца, ученика П. Бруарделя). В газете «Гражданин» от 18 сентября 1883 года П. Виардо и ее семью прямо обвиняли не только в том, что они обирали Тургенева, но и в умышленном его отравлении! В дело вмешался С. П. Боткин, который заявил: «На обязанности русских врачей лежит разъяснить русскому обществу самый ход болезни Ивана Сергеевича и тот печальный исход ее, который поразил нас». Выступая на заседании Общества русских врачей 27 октября 1883 г. в Петербурге, С. П. Боткин сказал: «Первое, что бросается в глаза, особенно не врачу, — это то, что при жизни говорили одно, определили одну болезнь, лечили, следовательно, от этой болезни, а при вскрытии нашли другое… Конечно, этот упрек может быть сделан только не врачом или, во всяком случае, лицом, не имеющим ясного представления о наших диагностических возможностях». Действительно, в то время врачи в диагностике ошибались очень часто, так что лучшими «диагностами» считались… прозекторы. Но в этом случае все представлялось очевидным, однако, «…в медицине, как и в любви, нельзя говорить «всегда» и «никогда», все может быть!»

1.»…он всегда оглядывался назад и печаловался на иссякновение дней своих»

Иван Тургенев родился «ростом 12 вершков» 28 октября 1818 года в Орле, в семье «гусара лихого» Сергея Николаевича Тургенева и Варвары Петровны, урожденной Лутовиновой. Тургеневы — славный род, в котором уживались шут Петра I Яков Тургенев, боярин и стольник Иван Тургенев, паж Анны Иоанновны Алексей Тургенев и обвинивший Лжедмитрия в самозванстве и за это казненный Петр Тургенев… Род Тургеневых имел красивый герб, прямо как в романах В. Скотта. А вот с матушки Варвары Петровны Салтыков-Щедрин мог написать образ одной из своих героинь-помещиц. «В ней текла кровь Лутовиновых, необузданных и в то же время полновластных бар», — пишет ее приемная дочь. Эгоизм, властолюбие, а подчас и злоба «украшали» матушку писателя. Она запросто разлучала своих крепостных с детьми, произвольно меняла их имена, данные при крещении. Но наиболее ярко ее самодурство проявилось с Порфирием Карташевым. Он поехал вместе с Иваном Тургеневым в качестве камердинера за границу, там неожиданно проявил способности к немецкому языку и окончил медицинский факультет Берлинского университета. Известный московский профессор Ф. И. Иноземцев признавал в нем талант диагноста. Карташев лечил семьи помещиков Мценского уезда, спас любимую воспитанницу Тургеневых. Он был в качестве домашнего врача, и его единственного В. П. Тургенева не оскорбляла ни словом, ни делом. Не оскорбляла, но и не давала вольную. Только после ее смерти И. С. Тургенев освободил его. Карташев сдал экзамен и стал земским врачом в Мценске. А история немого Герасима и его собаки — это история дворника В. П. Тургеневой Андрея. Порою самодурство владелицы 5000 душ доходило до кощунства: прикинувшись умирающей, она приглашала священника и всю дворню (более 40 человек) для «прощания». Затем, внезапно «ожив», она могла покарать всех, не пришедших к «смертному одру» или недостаточно опечаленных. Она «по‑настоящему» умерла в возрасте около 70 лет в 1850 году, скорее всего, от сердечной недостаточности («водяная болезнь», выраженные отеки ног, одышка, передвигалась в инвалидном кресле). Отец писателя загадочно умер в 1834 году в возрасте 42 лет. Причины его смерти называются разные: «каменная болезнь», «удар». Но есть и другое предположение — что «причиной» смерти была княгиня Екатерина Шаховская (похоронена рядом с И. С. Тургеневым на Волковом кладбище). «Злодейка» увлекла любвеобильного С. Н. Тургенева, а развод для него был невозможен, поэтому он якобы принял яд…

В Москве врачом семьи Тургеневых был Федор Иванович Иноземцев (1802–1869), известный хирург и терапевт, вечный соперник Н. И. Пирогова, один из врачей, неудачно лечивших Н. В. Гоголя. Он не лечил Тургеневых во время пребывания их в Спасском, а именно в детстве Иван Тургенев переболел «тяжелой лихорадочной болезнью мозгового характера». Один из биографов писателя считал, что это был ревматизм с поражением сосудов и т. н. «малая хорея». Я еще застал больных, которые перенесли в детстве «амбулаторный ревматизм», закончившийся формированием порока сердца. Это было тогда, когда антибиотики можно было купить только на черном рынке. Во времена Тургенева ревматизм и встречался чаще, и последствия оставлял крайне тяжелые. Основание для предположения веское: в зрелом возрасте у Тургенева был обнаружен порок сердца. В 1858 году у него появилась одышка при ходьбе и отеки голеней и стоп.

В 1860 году Тургенев попал на консультацию к настоящей знаменитости, виднейшему немецкому терапевту, неврологу и патологу, профессору Гейдельбергского университета Н. Фридрейху (NicolausFriedreich, 1825–1882), который был блестящим знатоком болезней сердца. Как раз в то время под руководством Р. Вирхова вышло «Руководство по специальной патологии и терапии», в котором болезни сердца описал именно Н. Фридрейх. Он нашел у Тургенева «болезнь сердца и прописал соответствующее содержание». Спустя два года Тургенев попал к знаменитости еще большей — директору клиники Шарите, декану медицинского факультета Парижского университета, президенту Медицинской академии Франции, члену Академии наук, командору ордена Почетного легиона и личному врачу Наполеона III Ж. Буйо (Jean Baptiste Bouillaud, 1796–1881). Он был автором знаменитой работы о болезнях сердца и «знал пороки клапанов во всем их разнообразном проявлении, сумел различить всевозможные аномальные шумы и поставить их в зависимость от повреждений соответствующих отверстий или клапанов» (П. Потен, 1884). Ж. Буйо обнаружил у Тургенева «артритические отложения в аорте». Проще говоря, Н. Фридрейх и Ж. Буйо обнаружили у Тургенева шум на аорте, изменение звучности тонов сердца, увеличение левого желудочка и признаки недостаточности кровообращения. Через 20 лет парижский врач J. M. Peter у Тургенева «открыл утолщение одного клапана, подагрические влияния» и «советовал быть очень осторожным». Порок, очевидно, никуда не делся…

2. «Он не умел быть старым»

Во время своего последнего приезда в Петербург, в 1881 году, И. С. Тургенев чувствовал себя плохо. Его осмотрел врач Павел Васильевич Соловьев (1843–1911), который обнаружил у писателя «расстройство равновесия кровообращения, что выражалось одышкой и появлением отеков ног», и шум в сердце, который доктор объяснил наличием «небольшого сужения и недостаточности полулунных клапанов аорты». Вызывает недоумение, как врач, тем более гомеопат, смог обнаружить одновременное наличие стеноза и недостаточности аортального клапана. Анатомически существование такой патологии допускается, но вот различить ее простым выслушиванием и выстукиванием сердца совершенно невозможно (шум стеноза заглушает все остальное, а при аортальной недостаточности все у больного «пляшет»: пульс, зрачок, голова — и не заметить это мудрено)! Однако определение «небольшой» сейчас звучит как «гемодинамически незначимая регургитация или стеноз». У писателя при этом отеки и одышка были налицо, и Тургенев «нес» свой «сердечный диагноз» как флаг, который никто из врачей не решался ни отбросить.

Второй проблемой, которая еще больше запутывала врачей, была «подагра» Тургенева. Тут тоже загадка. На боль в коленном суставе Тургенев жаловался лет с 35-ти. В его письмах упоминается следующее: «…у меня припадок подагры». Но было ли это истиной — вот вопрос. Классическая подагра того времени — артрит I плюснефалангового сустава, печально известная «шишка» на стопе. В пользу подагры говорит, пожалуй, лишь наличие у писателя мочекаменной болезни («…что-то нехорошее в пузыре и почках»). Перенес И. С. Тургенев и желчную колику, даже с механической желтухой. Это все были «барские» болезни — болезни человека, кушавшего сладко и много (есть еще «подагра бедных», но это совсем другая история). В то время сочетание подагры с камнями в почках и желчном пузыре французские врачи именовали «артритизм». Они полагали, что «подагра для сосудов — как ревматизм для сердца». Кстати говоря, легенду о наличии у И. С. Тургенева подагры поддерживал В. П. Эфроимсон, который вообще считал, что «подагра — признак гениальности». У него есть книга, и не одна, на эту тему. Я думаю, что подагра мало того что слишком уж жестокая цена творческой продуктивности, она еще и сыграла злую шутку с врачами на трагическом финальном этапе болезни писателя.

В марте 1882 года, а по некоторым данным, и раньше, с августа 1881 г., И. С. Тургенев стал жаловаться на «сильные боли в левой ключице, усиливающиеся при всяком движении, и особенно при ходьбе. Боль чувствовалась в самой ключице, ближе к плечу, и при усилении распространялась немного в руку и в нижнюю часть шеи, при надавливании и движениях руки она не усиливалась». Боль, по словам писателя, не давала ему возможности ни стоять, ни ходить. Ее сопровождала «затруднительность дыхания». Лечащими врачами И. С. Тургенева в это время были П. Сегон и Г. Гиртц. П. Сегон (Paul Ferdinand Segond, 1851–1911) в 1882 г. стал доктором медицины, в 1883 — адъюнкт-профессором, а затем — директором хирургической клиники госпиталя Шарите. Он был хирургом и гинекологом, считался в XIX веке лучшим во Франции специалистом в области патологии коленного сустава. Г. Гиртц был учеником знаменитого П. Бруарделя. Связав локализацию боли и возникновение ее при ходьбе, Сегон и Гиртц первыми предположили наличие у Тургенева грудной жабы (стенокардии).

3.Медицина беспомощна против этой болезни»

Однако полной уверенности в точности диагностики не было, иначе зачем потребовалось приглашать на консультацию виднейшего французского невролога, члена Медицинской академии и Парижской академии наук, директора клиники Сальпетриер, а с 1882 г. — шефа кафедры неврологии медицинского факультета Ж.‑М. Шарко (Jean-Martin Charcot, 1825–1893)? Здесь снова возникает недоумение: да, Ж. Жарко начинал свою деятельность как интернист (и патолог!), но начиная с 1862 г. он занимался тем, что сейчас называют психоневрологией. Ж. Шарко, осмотрев И. С. Тургенева, диагноз подтвердил и назначил препараты брома и прижигание кожи в области боли т. н. «пакеленовским снарядом». Ф. Пакелен в 1876 году предложил «малотравматичный снаряд», который представлял собой некое подобие паяльной лампы и состоял из полой рукоятки, на которую навинчивались наконечники различной формы (цилиндрические, шарообразные, заостренные) из губчатой платины, сосуда с горючим веществом и резиновой груши для нагнетания его паров в наконечник. Его докрасна нагревали в пламени спиртовки и, нагнетая в него пары спирта, доводили до «белого каления», после чего прижигали кожу больного. Можно представить себе ощущения пациента! Это т. н. «отвлекающая терапия», которую сейчас проводят только врачи-рефлексотерапевты. Консультация Ж. Шарко была для лечащих врачей Тургенева большим облегчением, ведь «гипноз имени, положения, звания особенно сильно действуют на людей зависимых», но самому Тургеневу легче не стало.

Вскоре его осматривает известный «литературный» врач, однокашник С. П. Боткина по Московскому университету Николай Андреевич Белоголовый (1834–1895). Его воспоминания в этом смысле бесценный документ. При объективном исследовании И. С. Тургенева Н. А. Белоголовый обнаружил увеличение сердца в продольном направлении, резкий шум (систолический) на аорте, проводящийся на подключичную и сонную артерии, увеличение печени на 4 см, пульс 64 уд./мин., артерии на ощупь были жесткими. Вот тут-то все становится ясно. Мы ничего не знаем о заключениях Фридрейха, Буйо, Петера и Соколова, а Белоголовый описал типичную картину стеноза аорты (резкий шум на аорте, проводящийся в сонную и подключичную артерии). Но и здесь диагностический поиск не выходил за пределы болезней сердца. И еще одна странность. Ревматизм дает поражение митрального клапана, а аортальный клапан поражается при атеросклерозе и… сифилисе! Уже тогда врачи знали, что «…нельзя ограничиваться одним исследованием сердца. Это тем более непозволительно, что заболевания других органов находятся в связи с происхождением грудной жабы». Непонятно другое: почему Ж. Шарко, констатировав наличие «истинной» грудной жабы, назначил такое скромное лечение — бром и постельный режим. Ведь вдыхание амилнитрита было введено с 1867 года, а применение «короля» средств лечения стенокардии — спиртового раствора нитроглицерина — с 1879 г., и парижские врачи были хорошо об этом осведомлены. Примечательно, что неврологического исследования писателя даже в рамках тогдашней практики Ж. Шарко не проводил. Он лишь поговорил с Тургеневым! Не секрет, что у авторитетных врачей никогда не хватает времени и иногда консультанты используют свой авторитет лишь для подкрепления уже «готового» диагноза. При наличии недостаточности сердца Тургеневу почему-то не назначали тогда уже хорошо известную наперстянку. Может быть, врачи опасались прописывать кардиотоники при стенозе аорты?

Две недели Тургенев принимал бром и подвергался прижиганиям, но «боль оставалась по-прежнему сильная, и только лежа в постели Иван Сергеевич почти совсем от нее избавлялся». Снова вопрос: почему никто из врачей не задумался о позиционном характере боли, ведь она появлялась при простом стоянии! У Н. А. Белоголового, а затем и у Л. Б. Бертенсона возникли сомнения в безошибочности диагностики Шарко. Белоголовый, пытаясь снять боль, рекомендовал Тургеневу фарадизацию больного места, или металлотерапию. Положительный электрод размещали на шее, а отрицательный на область сердца или + на грудину, а – на нижние шейные позвонки и воздействовали фарадическим током. Эмпирическая металлотерапия применялась едва ли не со времен Парацельса! Показанием для нее как раз были болевые неврологические синдромы. И. С. Тургеневу прикрепляли медную пластинку на левую ключицу. Боль на короткое время исчезла, но потом «снова вернулась и все пошло по-старому». Сразу вспоминается фраза: «Трудно сказать, помогли мы больному или он зря проводит время, обманывая себя…» (Б. Е. Вотчал, 1963). В данном случае «одного взгляда … холодных орлиных глаз» Ж.-М. Шарко для диагноза оказалось явно мало! И вот что особенно поражает: У. Геберден дал исчерпывающее описание грудной жабы еще в XVIII веке. «Его описание — верх совершенства по своей ясности и полноте», — говорит современный кардиолог (М. Плоц, 1961). Современные Тургеневу врачи кичились своим знанием классических работ предшественников, и с этим описанием они были знакомы наверняка. Боль за грудиной только при физической нагрузке, после обильной трапезы и при ходьбе в гору или против ветра, но главный признак — такая боль всегда приступообразна, а вот боль, возникающая при определенном движении или позе, не грудная жаба. Диагностическая мысль многочисленных врачей и консультантов Тургенева шла по привычному пути: рутинная болезнь часто и встречается. Существует остроумное высказывание: «Когда слышен топот копыт, это скорее лошадь, чем зебра». В случае И. С. Тургенева врачи и ждали эту «лошадь», а оказалась «зебра»! Постоянный характер боли, независимость ее от нагрузки, усиление в положении стоя или при езде в тряском экипаже не насторожили врачей. Да и трудно представить барственного, вальяжного Тургенева бегущим по улице или семенящим по лестнице. Его физическая активность была уже значительно лимитирована из-за одышки и боли в суставах. Врачи, кроме грудной жабы, выдвинули и другую версию: «невралгия сердца», «грудобрюшная подагра», «подагра грудинно-реберного сочленения». А боль «жила» сама по себе и по‑прежнему терзала писателя… Она то усиливалась, то ослабевала, но не исчезала совсем. Тургенев все время лежал, и к боли присоединился запор.

Повторно осмотрев писателя, Н. А. Белоголовый задал себе вопрос: «…была ли это грудная жаба?» И действительно, аритмии нет, особой глухости тонов сердца и шума трения перикарда тоже. А ведь грудная жаба — это, в сущности, кислородное голодание, и сердце на него отреагирует и другими проявлениями, кроме боли. А их нет! 14 мая 1882 года в письме к Л. Н. Толстому Тургенев назвал свою болезнь «anginepectoralе goutteuse». Подагру французы называли «guttae» — «капля», следовательно, указанная болезнь и была «подагрическая грудная жаба». Он мог сказать о себе словами героя Толстого, Ивана Ильича: «Вдруг он почувствовал знакомую, старую, глухую, ноющую боль, упорную, тихую, серьезную…» С. П. Боткин говорил: «Как бы ослепленные этим диагнозом, они (лечащие врачи — Н. Л.) всему остальному придавали второстепенное значение, смотрели на все явления как на результат того же порока сердца» (при аортальном стенозе грудная жаба встречается нередко). А между тем у больного появился еще более зловещий симптом — межреберная невралгия. Ее тогда врачи хорошо знали и не считали серьезной. А боль стала уже постоянной и жгучей…

4. «…я страдаю так, что по сто раз на день призываю смерть…»

Тургенева лечит уже Ж. Маньен, по совету которого начали вводить в инъекциях морфий в увеличивающейся дозе. Вскоре без морфия Тургенев уже не мог заснуть. Он сильно осунулся и похудел, стал заговариваться, появились слуховые и зрительные галлюцинации и бредовые идеи (интоксикация?). Решили пригласить следующего консультанта. Им стал С. Жакку (SigismondJaccoud,1830–1913). Профессор Жакку, член и президент Академии медицины, возглавлял клиники известнейших парижских госпиталей: Св. Антуана, Шарите, Ларибуазье, Пити-Сальпетриер (там он пришел на смену знаменитому Э. Ласегу). Он был выдающимся кардиологом и ревматологом своего времени. Консультация состоялась 12 июня 1882 года. «Жакку исследовал его (И. С. Тургенева — Н. Л.) очень старательно и, также признав болезнь, как и Шарко, за грудную жабу, посоветовал жесткое электризование и строгое молочное лечение». Молочное лечение, предложенное российским врачом Ф. Я. Каррелем, применялось в то время при декомпенсации кровообращения. Всю пищу и питье больному отменяли, в первый день назначали три стакана молока в шесть приемов по полстакана, затем каждый день прибавляли по полстакана и доводили до 10-12 стаканов в день. Мочеиспускание увеличивалось на третий-четвертый день лечения. Электричество писателю помогло мало, а вот молочное лечение Тургенева приободрило (он выпивал в сутки три бутылки молока). При усилении боли у писателя снова использовали морфин и хлоралгидрат, а также припарки и мушки. Мушкой называли пластырь, в состав которого входил порошок из высушенных испанских мух (жук‑нарывник), содержащий довольно ядовитое вещество — кантаридин, который вызывал химический ожог кожи с пузырем. Среди показаний для такого «лечения» были упорные невралгии и невриты. О том, что кантаридин может вызывать нефрит, врачи предпочитали не говорить, тем более что тяжелое состояние Тургенева заставляло прибегать к самым отчаянным средствам. Это та же «отвлекающая» терапия!

В конце июля к Тургеневу приезжает Лев Бернардович Бертенсон (1850–1929). Он ученик профессоров В. В. Бессера и Э. Э. Эйхвальда, считался дельным практическим врачом, но и его «понесло не туда». Он увидел в болезни Тургенева поражение сосудов и сердца. Однако он же заметил, что «…постоянство этих болей и их атипичность предвещали что-то недоброе». 13 августа Тургенев красноречиво описал Бертенсону свои ощущения: «Точно у меня там большая рана, которая дает себя чувствовать при каждом толчке, если я наступлю слишком сильно ногой или слишком грузно сяду».

После короткого периода улучшения в ноябре 1882 года у Тургенева произошло обострение с усилением боли. А в декабре уже появилась новая напасть. На животе у Тургенева был небольшой рубец после операции по поводу фурункула (1856 г.). Теперь рубец стал увеличиваться и болеть. П. Сегон решил удалить «невром», как его называли, хирургическим путем. Предварительно был назначен очередной консилиум с известными парижскими врачами П. Бруарделем и Ш. Нелатоном. П. Бруардель (Paul Camille Hippolyte Brouardel, 1837–1906) был признанным главой французской судебной медицины, профессором и академиком. Ш. Нелатон (Charles Louis George Nelaton,1851–1907) хирург, сын французского корифея медицины профессора О. Нелатона. 14 января 1883 года П. Сегон удалил «невром», причем без наркоза (из-за слабости сердца хлороформ применить не отважились). На операции присутствовали П. Бруардель, Г. Гиртц и Ш. Нелатон. Она длилась 12 минут, но боль была жуткая. Опухоль была размером с грецкий орех, разрез длиной 15 см.

После этого в течение двух недель Тургенев лежал, но его основная боль словно осатанела и терзала его уже и в лежачем положении. Снова в ход пошел морфий. Но характер боли изменился: она возникала уже не в области ключицы, а в позвоночнике и стала опоясывающей. Дозу морфия пришлось увеличить, и шесть недель писатель был «как в тумане». К нему снова приехал Н. А. Белоголовый, который записал: «При осмотре 8 и 9 спинных позвонков, откуда исходили теперь все боли, я ничего особенного не заметил; надавливание на них было неприятно больному, но не болезненно; при исследовании мне еще кинулась в глаза пониженная чувствительность белой линии живота и нижних конечностей».

9 апреля 1883 года у Тургенева возник приступ сильного кашля, во время которого отошло около полстакана гнойно-кровянистой жидкости, после чего боль сразу прекратилась (?!). Тургенев был уверен в отравлении и рассказывал Белоголовому «длинную, весьма фантастическую и нелепую до крайности историю отравления». Растерянные врачи стали лепетать что-то о загадочной «желудочно-подагрической невралгии». После осмотра П. Бруардель (судебный медик!) ставит Тургеневу диагноз «аневризма грудной аорты» и объясняет боль ее давлением на нервные стволы. После этого П. Сегон организует консультацию больного у другой звезды французской медицины — «первого клинициста Парижа», члена Академии медицины, Академии наук и Института Франции, сенатора и командора ордена Почетного легиона, шефа клиники Шарите П. Потена (Pierre Charles Eduard Potain, 1825–1901). Он был гениальным кардиологом и умел слушать сердце как никто. Достаточно сказать, что он первым описал щелчок открытия митрального клапана, причем выслушивал сердце непосредственно ухом, без стетоскопа. Потен был учеником Буйо, когда-то консультировавшего Тургенева, но тут он дал маху, предположив, что болезнь писателя «…заключается в воспалении нервов в связи с перерождением сосудов». Парадокс: невролог Шарко ставит кардиологический диагноз, а кардиолог Потен — неврологический!

Новый консилиум с участием Шарко и Бруарделя ничего, кроме морфия, порекомендовать не мог. Тургенев просит психиатра Н. К. Скворцову‑Михайловскую дать ему отраву, а Ги де Мопассана — принести пистолет… Между тем исследование удаленной опухоли показало, что это миксосаркома — «слизистая саркома». Однако было неясно, первичная это опухоль или метастаз. Сейчас такие опухоли определяют как фибросаркомы, миксоидные липосаркомы или ослизненные десмоиды. Миксосаркомы часто дают метастазы как раз в позвоночник, фибросаркомы — в легкие, десмоид (мышечно-апоневральный фиброматоз) поражает сухожильное влагалище прямой мышцы живота. Вот он возникает после травмы (Тургенев ушиб живот веслом при гребле). При осмотре в области рубца П. Сегон и Н. А. Белоголовый ничего подозрительного не нашли, но последний предположил наличие метастазов в позвоночнике и оболочке мозга (этим объяснялся непонятный бред).

22 августа 1883 года Тургенев умер. Вскрытие производил П. Бруардель. Присутствовали П. Сегон, Д. Декку, Ш. Латте и Ж. Маньен. Был найден гнойный очаг в верхней доле правого легкого, а тела 3–5 грудных позвонков и позвоночные диски совершенно распались (полость 5 см). Бронхиальные лимфоузлы были «твердыми и объемистыми». В заключении фигурирует миксосаркома, метастазы в 3-5 грудных позвонках. Был найден порок аортального клапана и шесть камней в желчном пузыре. Примечательно, что Н. А. Белоголовый посетовал на недостаточно тщательное вскрытие (тело собирались везти в Россию).

С. П. Боткин, выступая по поводу болезни Тургенева и признавая то, что сейчас называется «расхождение диагноза», пытался оправдать своих французских коллег, но… Конечно, возможности тогдашней медицины совершенно исключали адекватное лечение болезни Тургенева. Но речь не об этом. Высокий ранг консультантов писателя (выше не было!) Шарко, Жакку, Потена, Бруарделя, Нелатона, их клинический опыт и знания должны были придавать особый вес диагностическим заключениям. Но все пошли по пути аналогий, а ведь их современник говорит про больного грудной жабой: «В отвесном или стоячем положении они чувствуют значительное облегчение». А Тургеневу-то становилось хуже! Да мало того, еще в 1876 году в руководстве Г. Циммсена были подробно освещены заболевания, проявлением которых была боль в грудной клетке: рак легкого и средостения и опухоли спинного мозга и позвоночника. Кости таза, ребра и позвонки названы местами, куда чаще всего метастазируют опухоли. Именно саркомы захватывают ряд позвонков! И об опоясывающем герпесе врачи в конце позапрошлого века уже знали как о главной причине межреберной невралгии. Но его-то как раз у Тургенева не было. Откуда же взялась невралгия? И потом, Тургенев был немолодым человеком, а, «…имея пред собой человека, достигшего возраста, более часто поражающегося раком, хорошо врачу обратить внимание в этом направлении. Безусловно, этим вопрос не разрешится, но, наблюдая за больным, врач может обнаружить, возможно, на час раньше появление и развитие злокачественного процесса, и у него будет хотя бы душевное удовлетворение, что он понял это». Однако в данном случае этого не произошло. Упорство и нарастающий характер боли, ее меняющаяся локализация, наконец, то, что она не уступала все увеличивающимся дозам морфия, — все это должно было навести врачей такого уровня на размышления. Должно было навести, но не навело… Да и при вскрытии не исследовали специально ни аорту, ни коронарные артерии, изменения которых при грудной жабе выявлялись после публикации работ Р. Вирхова вполне убедительно. Неудивительно, что в биографиях консультантов И. С. Тургенева и словечка не найти об этом «досадном эпизоде»! История болезни Тургенева потому и вызвала такой резонанс, что «серьезная боль» нанесла видимый даже для обывателей ущерб непогрешимому авторитету тогдашних кумиров, к которым ехали лечиться и учиться со всего света. К их титулам с этого момента можно было добавить еще один — «великие врачи, допустившие ошибку в диагнозе великого писателя»…

Николай Ларинский, 1999–2014

Я видел себя юношей, почти мальчиком в низкой деревенской церкви. Красными пятнышками теплились перед старинными образами восковые тонкие свечи.

Радужный венчик окружал каждое маленькое пламя. Темно и тускло было в церкви… Но народу стояло передо мною много.

Всё русые, крестьянские головы. От времени до времени они начинали колыхаться, падать, подниматься снова, словно зрелые колосья, когда по ним медленной волной пробегает летний ветер.

Вдруг какой-то человек подошел сзади и стал со мною рядом.

Я не обернулся к нему — но тотчас почувствовал, что этот человек — Христос.

Умиление, любопытство, страх разом овладели мною. Я сделал над собою усилие… и посмотрел на своего соседа.

Лицо, как у всех, — лицо, похожее на все человеческие лица. Глаза глядят немного ввысь, внимательно и тихо. Губы закрыты, но не сжаты: верхняя губа как бы покоится на нижней. Небольшая борода раздвоена. Руки сложены и не шевелятся. И одежда на нем как на всех.

«Какой же это Христос! — подумалось мне. — Такой простой, простой человек! Быть не может!»

Я отвернулся прочь. Но не успел я отвести взор от того простого человека, как мне опять почудилось, что это именно Христос стоит со мной рядом.

Я опять сделал над собою усилие… И опять увидел то же лицо, похожее на все человеческие лица, те же обычные, хоть и незнакомые черты.

И мне вдруг стало жутко — и я пришел в себя. Только тогда я понял, что именно такое лицо — лицо, похожее на все человеческие лица, — оно и есть лицо Христа.