Лосев с и

Умер философ Алексей Федорович Лосев

23.05.1988. — Умер философ Алексей Федорович Лосев

Ф.А. Лосев

Алексей Федорович Лосев (23.9.1893–23.5.1988) родился в Новочеркасске. Отец, Федор Петрович, типичный русский интеллигент (преподаватель математики в гимназии) был одаренным музыкантом (скрипач, дирижер), со склонностью к безпорядочной богемной жизни, что привело его не только к уходу из гимназии, но и к уходу из семьи, где он оставил жену, Наталию Алексеевну и сына-младенца. Только однажды, уже 16-летним юношей, Алексей Федорович видел своего отца и понимал с детских лет, что опорой его является мать, женщина строгих правил, беззаветно любившая сына и сделавшая все, чтобы он, окончив гимназию, уехал в Москву в университет.

Алексей Федорович постоянно вспоминал свою классическую гимназию (которую окончил с золотой медалью) с огромной любовью. Здесь были прекрасные педагоги, здесь читали Эсхила, Софокла, Еврипида, Данте, «Фауста» Гете, Байрона. Здесь И.А. Микш, чех по национальности (друг знаменитого филолога Ф.Ф. Зелинского) на всю жизнь внушил Лосеву страсть к древним языкам, греческому и латыни. Директор гимназии, заметив интерес юноши к философии B.C. Соловьева, сам спросил его, какие книги он хотел бы иметь в качестве наградных и подарил ему при переходе в последний класс гимназии восьмитомник B.C. Соловьева.

В Московский Императорский университет он поступил в 1911 г. одновременно на два отделения – философское и классической филологии, на историко-филологический факультет, который окончил в 1915 г. В 1914 г. Алексей Федорович был послан в Берлин для совершенствования в науках, но война прервала занятия, пришлось срочно возвращаться домой… Одно из университетских сочинений Алексея Федоровича было названо «Высший синтез как счастье и ведение», где доказывалось примирение в научном мiровоззрении всех областей психической жизни человека, науки, религии, философии, искусства и нравственности. Здесь закладывалось то единство всех сфер жизни духа и общества, столь важное для понимания творчества Лосева.

С 1911 г. А.Ф. Лосев посещал Религиозно-философское общество памяти В. Соловьева, где познакомился с крупнейшими философами того времени (H.A. Бердяевым, E.H. Трубецким, С.Л. Франком, С.Н. Булгаковым, П.А. Флоренским и др.).
В 1916 г. вышли из печати одна за другой три работы молодого Лосева, первая из которых опять-таки связана с античностью, «Эрос у Платона», а две другие – посвящены философии музыки. Начиная с дипломного сочинения Алексей Федорович был занят мiровоззренческими вопросами. Статья «Русская философия» (1918), вышла в 1919 г. в Цюрихе на немецком языке.

После революции, он – участник Вольной Академии духовной культуры, основанной Бердяевым и закрытой в 1922 г., когда около 200 известных ученых были высланы за границу. Алексей Федорович – неизменный участник Московского Психологического Общества при Московском университете. Именно там, на последнем заседании 1921 г., которое проходило под председательством И.А. Ильина, Алексей Федорович читал доклад «»Эйдос» и «идея» у Платона». К этому времени относится и работа «Учение Аристотеля о трагическом мифе».

В самые трудные голодные годы Лосев не только был избран профессором Нижегородского университета (1919), куда ездил читать лекции по классической филологии, но и сидел над текстами античных философов. В 1921 г. был закрыт историко-филологический факультет Московского университета. Тут-то Лосеву и пригодилось его музыкальное образование. С 1922 г. он стал профессором Московской консерватории. Спасением для московской интеллигенции стала и Государственная Академия художественных наук. Там Лосев стал ведать отделом эстетики. Правда, к 1929 г. Академия художественных наук закрылась.

Не так-то просто было писать в те годы книги по философии, еще труднее было их печатать, приходилось прибегать к разного рода ухищрениям. Так появились книги А.Ф. Лосева под маркой «Издание автора» (крохотные тиражи в пределах 1500 экземпляров). С 1927 по 1930 гг. Алексеем Федоровичем было издано восемь книг (все они переизданы изд. «Мысль» в 1993–1999 гг.). Это были: в 1927 г. – «Античный космос и современная наука», «Музыка как предмет логики», «Философия имени», «Диалектика художественной формы»; в 1928 г. – «Диалектика числа у Плотина»; в 1929 г. – «Критика платонизма у Аристотеля». В 1930 г. первый том «Очерков античного символизма и мифологии» и, наконец, последняя, фатальная книга «Диалектика мифа». Уже одни заголовки этих томов подтверждают слова Алексея Федоровича о себе как о философе имени, мифа и числа.

Упомянутая книга «Философия имени» была навеяна т.н. имяславскими спорами начала века о сущности имени Божьего, что привело молодого философа к поискам сущности имени вообще. Ибо со времени античности Платона, Плотина и христианского неоплатонизма (VI в.) имя понималось глубочайшим образом онтологически, бытийственно. Назвать вещь, дать ей имя, выделить ее из потока смутных явлений, преодолеть хаотическую текучесть жизни – значит сделать мiр осмысленным. Без онтологического понимания имени мiр – глух и нем, он полон тьмы и чудовищ. Но мiр не таков, потому что «Имя есть жизнь». Говоря о том, что «всякое имя нечто значит» Алексей Федорович пишет, что без слова и имени человек «асоциален, необщителен, не соборен… не индивидуален», являясь чисто животным организмом.
Лосев писал в одном из писем жене из лагеря: «В философии я логик и диалектик; «диалектика – ритм самой действительности, «диалектика есть непосредственное знание», диалектика есть «окончательный реализм», диалектика есть «абсолютная ясность, строгость и стройность мысли», это глаза, которыми философ может видеть жизнь».

Лосев считал себя также и «философом числа», полагая математику «любимейшей» из наук. Супруга Алексея Федоровича была математиком и астрономом, целиком разделявшая его взгляды. Мысли о единении философии, математики, астрономии и музыки, столь характерные для античной культуры, никогда не покидали ученого. Задумывая в лагере книгу «Звездное небо и его чудеса», он хочет, чтобы она была «углубленно-математична и музыкально-увлекательна»… «хочется музыки… с затаенной надеждой я изучаю теорию комплексного переменного… И сама-то математика звучит, как это небо, как эта музыка». «Математика и музыкальная стихия» для него едины. Музыка основана на соотношении числа и времени. Она не существует без них, ибо она есть выражение чистого времени. А время, в свою очередь, объединяет «длящееся и недлящееся». Время всегда предполагает число и его воплощение. Но ведь «без числа нет различия и расчленения, а следовательно, нет и разума».

В 1930 г. вышла книга, определившая судьбу А.Ф. Лосева на всю дальнейшую жизнь – «Диалектика мифа». Он писал, что миф это не идеальное понятие, не идеальное бытие, не вид поэтической образности, не наука, не догмат. «Миф есть само бытие, сама реальность, само конкретное бытие». Он есть чудо, как чудом и мифом является весь мiр. Мифологизация идеи имеет поистине глобальные последствия. Один миф может, как в цепной реакции, создавать другой, но он может в такой же мере его уничтожать, разрушать. Он заставляет целое общество жить по законам мифотворчества, и никакая наука не убедит и не разуверит человека в созданном им личностном или общественном мифе. Чистая наука предполагает гипотетичность. В мифе же всегда господствует единственно значимая идея. Миф опирается на факты и бытие, понимаемые абсолютно, непререкаемо, поистине догматически. Это ведет часто к тяжелому извращению нормального восприятия науки, искусства, мiровоззренческих теорий, философии, экономики, личного и общественного сознания.

Так, сталинский миф о построении социализма в отдельно взятой стране, т.е. в Советском Союзе, представлен в книге в виде патетической долбежки, сопровождаемой внутренним голосом отрицания. Добавьте к этим острым и опасным, но строгим в логическом отношении доказательствам нового мифотворчества, дерзкий и совершенно свободный стиль, форму непринужденной беседы последних книг (не забудем, что их писал человек молодой), симпатии к Православию – и перед читателем рождается мiр идей, ярко, с блеском и талантом выраженных.

Однако эта талантливость дорого обошлась автору «Диалектики мифа». Книга, где Лосев раскрыл действенность мифов научных, философских и литературных, а главное, социальных – в эпоху «великого перелома» и «построения социализма в одной стране», – была запрещена цензурой, выбросившей все идеологически опасные места. Алексей Федорович не убоялся запрета и вставил в печатавшийся текст то, что было исключено цензурой. Предлог для ареста книги и ее автора был найден. А поскольку все издательские дела с чиновниками и типографиями вела супруга Алексея Федоровича, Валентина Михайловна Лосева, то и она попала в тюрьму, а затем и в лагерь. В одном из лагерных писем к жене он справедливо писал: «Я знал, что это опасно, но и желание выразить себя, свою расцветающую индивидуальность для философа и писателя превозмогает всякие соображения об опасности».

Так А.Ф. Лосев очутился 18 апреля 1930 г. на Лубянке (Валентина Михайловна была арестована 5 июня 1930 г.). Далее он прошел путь вполне классический – 17 месяцев во Внутренней тюрьме, четыре с половиной месяца в одиночке, перевод в Бутырки, пересыльную тюрьму, где 20 сентября 1931 г. предъявили приговор – десять лет лагерей (жене дали пять). Идеологические и политические обвинения предъявил ему сам Л.М. Каганович на XVI съезде ВКП(б), и текст этого выступления сопровождал Алексея Федоровича всю жизнь. К травле присоединился и М. Горький со зловещими нападками в «Правде» и «Известиях» (12.12.1931).

После приговора Лосева отправили по этапу на строительство Беломоро-Балтийского канала. Сначала Кемь, потом Свирь, работа в 40 км от лагеря на сплаве леса, затем (после тяжелого заболевания) вновь на Свирстрой в поселок Важина, где философ (и это к счастью) стал сторожем лесных складов. В дальнейшем Алексея Федоровича после многих хлопот переводят в проектный отдел, по 12–14 часов при тусклом свете заполнение безчисленных статистических карточек и другая канцелярская работа, от которой Алексей Федорович начал слепнуть, так как всегда страдал близорукостью, но местные врачи считали, что всё это в порядке вещей. Утешала переписка с женой, находившейся в одном из cибирских лагерей на Алтае. Наконец в 1932 г. они объединились с помощью возглавлявшей политический Красный Крест Е.П. Пешковой на Медвежьей горе в пределах Белбалтлага. Освобождения из лагеря произошли в 1933 г., у Валентины Михайловны раньше, у Алексея Федоровича – позже, оба досрочно в связи с инвалидностью и ударной работой, благодаря которой в ОГПУ был выдан документ, разрешающий жить в Москве и снимающий судимость.

В 1933 г. Лосев возвращается к своей научной работе, но печатать книги по философии запрещено. Приходится заниматься переводами. Подготовлена пятитомная «Античная мифология», но мешает война, и труд в 70 печатных листов остается неопубликованным. Готовится «История античной эстетики», первый том которой увидел свет только в 1963 г.

Лосев 23 года работал в стол, но преподавать не переставал. Сначала на периферии, потом в Москве и даже в 1942 г. в Московском университете, где его прочили в заведующие кафедры логики. В этом же году он получил звание доктора филологических наук (философских дать побоялись). Последовали новые обвинения в идеализме и перевод в Московский пединститут им. Ленина, где он профессорствовал как филолог до конца своих дней.

Печатать написанное в эти годы Алексеем Федоровичем разрешили после смерти Сталина в 1953 г. Делом жизни А.Ф. Лосева являлась его «История античной эстетики», первые шесть томов которой (1963–1980) были удостоены Государственной премии 1986 г. Уже после кончины Алексея Федоровича весь изданный корпус его книг по истории эстетики предстает в десяти томах в виде мощного собрания, которому нет аналога в мiровой науке.

Перу Лосева принадлежит также ряд беллетристических сочинений. Слово ученого и слово поэтическое объединяются здесь органически – совсем как в античной философской традиции. Лосева в истории культуры всегда привлекают периоды и личности переходные, исполненные борьбы и драматизма (Сократ, Платон, Аристотель, Юлиан, дерзкие герои Возрождения, мiр обреченных героев Вагнера, хаос и свет Скрябина). Большой труд «Вл. Соловьев и его время» символически завершил творческий путь Лосева встречей с философом, которого полюбил еще в юности.
Нельзя упускать из виду также деятельность Лосева как переводчика, издателя, интерпретатора и комментатора таких философов, как Платон, Аристотель, Секст Эмпирик, Плотин, Николай Кузанский.

Собственно все семь античных искусств представлены в трудах А.Ф. Лосева во взаимном переплетении и дополнении, создавая целостный и поистине энциклопедически универсальный научный космос. В трудах Лосева созданы внушительные картины целостного типа таких великих культур, как античность или эпоха Возрождения.

А.А. Тахо-Годи
(в сокращении)

Примечание РИ. Алексей Федорович не согласился с декларацией митр. Сергия (Страгородского) 1927 г. о лояльности советской власти и перестал посещать сергианские храмы. Он причащался у катакомбных священников и сам дома служил литургию мирским чином. В июне 1929 г. Лосев и его жена В.М. Соколова приняли тайный постриг с именами Андроник и Афанасия. Постриг совершил афонский старец архимандрит Давид. Перед постригом жена написала в дневнике: «Предстоит мученичество за исповедование Христа. Или надо уходить в пустыню, или на подвиг исповедничества». Год спустя обоих арестовали.

Из «Диалектики мифа»

«Историческим носителем духа сатаны является еврейство… Еврейство со всеми своими диалектическо-историческими последствиями есть сатанизм, оплот мiрового сатанизма… Израиль – принцип отпадения от христианства и оплот всей мiровой злобы против Христа…

Каббала есть обожествление и абсолютизация Израиля»; «каббалистический бог нуждается в Израиле для своего спасения, воплощается в него и становится им, почему миф о мiровом владычестве обоженного Израиля… есть диалектическая необходимость» для евреев. (А.Ф. Лосев)

Постоянный адрес страницы: https://rusidea.org/25052306

Неизвестный Лосев — интервью с философом

Лосев Алексей Федорович (22 сентября 1893, Новочеркасск, – 24 мая 1988, Москва), советский философ и филолог, профессор, доктор филологических наук. Окончил в 1915 г. историко-филологич. ф-т Московского университета. В 1930-33 гг. необоснованно репрессирован. С 1944 г. профессор МГПИ им. Ленина. В работах 20-х гг. под влиянием Платона, неоплатоников, Гегеля, Шеллинга и Гуссерля стремился построить методами идеалистической диалектики универсальные модели бытия и мышления, а также художественного творчества. В эти же годы исследует античное восприятие мира в его структурной целостности. В дальнейшем Лосев переходит на марксистские позиции… (Философский Энциклопедический словарь, М., 1989).

Алексей Фёдорович Лосев — интервью

– Вся образованная Россия знает Лосева как выдающегося философа и филолога советских лет, автора грандиозных исследований по античности. Однако личная, духовная жизнь Алексея Федоровича до последних лет оставалась загадкой…
– Да, конечно, все, что было связано с его верой – тщательно скрывалось. Умер Алексей Федорович 10 лет назад в день святых Кирилла и Мефодия, 24 мая, в год Тысячелетия Крещения Руси. Только потом стало возможным о чем-то говорить. Например, о том, что он тайно принял монашество.
– Неужели об этом никто не знал?
– Почти никто. Более того, недавно я получила книжечку от одного бывшего студента, слушателя Лосева. И там у него есть глава об Алексее Федоровиче, где автор пишет, что они были потрясены, когда вдруг узнали, что в советское время мог быть философ – философ Лосев. «Какой-то неофициальный философ, который вместе с тем студентам преподавал латинский язык. Который всегда ходил в черной шапочке. Иной раз сидит на ученых заседаниях, и впечатление, как будто он немножко подремывает. А потом вдруг как встанет и начнет говорить что-то очень серьезное. Или сидит Лосев и как-то так руку странно держит, вроде под пиджаком. И всегда он ходил с молодой дамой по фамилии Тахо-Годи. И как она трогательно его водила, потому что он плохо видел. Жалко было смотреть на этого философа, который, оказывается, вынужден был преподавать латынь. Если бы мы тогда знали, кто это был!» А я потом этому бывшему студенту написала ответ: да, правильно, можно было подумать, что Лосев подремывает, но руку он так держал, потому что читал в это время Иисусову молитву и крестился. А читал он ее непрестанно. Бывало, он даже своим секретарям диктует, а сам держит там эту руку.
– Наверное, Лосев тяжело переживал диктатуру атеизма?
– А сами посудите. Он жадно слушал, как его друг, профессор Владимир Николаевич Щелкачев, рассказывал о своей поездке в Болгарию. Щелкачев попал туда как раз на праздник Кирилла и Мефодия и потом с энтузиазмом рассказывал Алексею Федоровичу, как праздновали этот день: как он зашел в болгарский храм и как, говорит, у них там хорошо, ведь там все по-нашему, православный обряд, церковнославянский язык. И Алексей Федорович, знаете, просто чуть не плакал, когда слышал, что где-то возможно вот такое народное празднование святых, что можно так открыто чтить святых, не боясь ничего.
– Но, может быть, живя в СССР, Алексей Федорович все-таки слишком уж осторожничал, опасаясь ходить в церковь?
– Что Вы! Это было ужасно, тяжело. Сейчас народ просто не представляет и не понимает, что тогда было. Мы были зажаты в кулак. Если узнают, что ты, преподаватель, ходил в церковь, то тебя выгонят… А как, между прочим, за университетскими следили, особенно на философском факультете! Какой был скандал уже в хрущевские годы с профессором Павлом Сергеевичем Поповым, философом из МГУ, когда донесли, что видели его в храме (он ведь тоже, верующий, боялся ходить). В свое время, в 1931-м, он был арестован, но его немножко подержали, а потом выпустили, поскольку он был родственник Льва Николаевича Толстого по супруге – а для Толстых, как Вы знаете, правил и норм никаких не было. Вы вспомните особенно хрущевское наступление на Церковь – что Вы! – П.С. Попова тогда ведь заставили отрекаться, говорить, что он никакой не верующий, а он оправдывался, говорил, что ходил в храм якобы ради эстетики, живопись церковную посмотреть. Никто, конечно, этому не верил. Но вместе с тем боялись официально крестить детей. Потому что требовался обязательно паспорт, и могли сообщить на работу. Я сама очень многого тогда не знала, от меня многое скрывалось. Например, я молодая была, меня посылали куда-то кому-то что-то отнести, помочь, какие-то продукты, деньги каким-то старичкам, старушкам. И только потом выяснилось, что это, оказывается, были родственники очень известного священника Михаила Шика (см. о нем «ТД», №19). Или вот: приезжала к нам какая-то женщина, жила у нас, на лето якобы квартиру стерегла. Оказывается, это была монахиня, она скрывалась, чтобы не попасться властям. Жила у нас, потому что ей деться некуда, ее нигде нельзя было прописать.
– И Алексею Федоровичу удавалось все это скрывать?
– Да. Никто не знал, даже я многого не знала. Он никогда ничего лишнего не показывал, ничего никому не навязывал, никаких бесед ни с кем не вел. Но люди, которые его очень близко знали, говорили и теперь говорят, что Алексей Федорович был как старец, потому что давал такие советы, что невозможно было не послушаться. Он всегда чувствовал человека. Все, кто с ним близко общался, можно сказать, духовно окормлялись при нем. Но это было не безопасно. Все равно за нами следили. Не раз мне звонили по телефону и спрашивали: «Это что у вас там такое? У вас там семинар какой-то собирается? По каким дням? Можно ли прийти?» Я всегда говорила: «Помилуйте, какой семинар? Лосев занимается с аспирантами греческим и латинским языком…» Никого посторонних нельзя было пускать, только по списку аспирантов. И все равно, знаете, даже тогда, в конце 70-х – начале 80-х на него писали доносы.
– Даже до такого доходило?
– Да, и, между прочим, теперь это стало известно. Причем писал студент. Лосев работал в Педагогическом институте, до своей кончины в должности профессора занимался древними языками с аспирантами, а со студентами только до 66-го года, вел семинары по взаимосвязи античности, зарубежной и русской литератур. Попадались интересные люди на этих семинарах, были и диссиденты, которые сидели в лагерях.
– А в чем обвиняли Лосева авторы доносов?
– Что он идеологически вредно влияет на студентов. Там же парткомовцы всячески его унижали. Это только в последние годы его жизни изменилось отношение, да и то потому, что в администрации произошли изменения.
– Да к чему ж придраться-то можно было? Ведь Алексей Федорович просто преподавал латынь, античную литературу читал…
– Не знаю. Вот видите, люди бывают разные. Один, прослушав лекцию, говорил, что это не простой преподаватель, а за ним что-то скрывается. Другой доносивший, может быть, что-то пронюхал, а, может, просто получил двойку. Тот человек учился, между прочим, плохо, это известно.
– Долгие годы считалось, что было два Лосевых: до ареста в 20-х годах – Лосев-идеалист; начиная с 30-х, после тюрьмы и лагеря – совершенно другой Лосев, уже «на позициях марксизма»…
– Я всегда говорила о том, что Лосев – единый. Это видно из его работ по языкознанию. Ведь ему принадлежит знаменитая книга 1927 года «Философия имени». Как правильно говорит лингвист Людмила Гоготишвили (она занимается философией языка Булгакова, Флоренского, Лосева), смысл в поздних трудах Лосева остался прежним, зато изменилась ученая терминология – она соответствовала уровню международной науки, а не только советской. Это же были годы 60-е, 70-е. Собственно Алексея Федоровича-то печататься допустили лишь со второй половины 50-х годов. За терминологией у Лосева нужно выискивать истинный смысл. В «Философии имени» он ни разу не упомянул Бога – и на это обращали внимание зарубежные философы. Но они понимали, что тогда нельзя было даже произнести это слово. Тем не менее, читая его книгу, они видели, о каком Абсолюте идет речь. И так же со знаменитой «Историей античной эстетики». Умный человек четко осознает, что писалась она в 60-е годы, завершалась буквально в конце 80-х. Но и там просматривается самое главное – как язычество постепенно, в течение тысячелетия, стало уходить от грубого восприятия Божества, как оно переходило к представлению о едином Боге и как это сказывалось на всем развитии античности. Это исследование – не просто изучение языческого взгляда на мир и языческой философии, это замечательная история о том, как постепенно древний мир переходил к новой жизни. В последнем-то томе, там как раз говорится о христианских авторах, об александрийском неоплатонизме, об Августине. И всегда Алексей Федорович пишет о том, как важно неоплатоническое Единое, которое не имеет имени, но все держит в своих руках. Лосев довел историю этих античных философов до эпохи христианства.
– А как Алексей Федорович относился к западным конфессиям?
– Лосев был и оставался строго православным человеком. В своей знаменитой книге «Очерки античного символизма и мифологии» он давал философско-богословскую критику католичества. А уж о протестантизме он вообще говорил: «Ну, эти их пасторы – ученые профессора, а не священники, любой может стать: надел галстук, белый воротничок, закончил теологический факультет, научился критике библейских текстов – и ты пастор». Но ведь не из этого складывается настоящая Церковь. Как философ и богослов Лосев рассматривал знаменитую проблему католического Filioque. Также в связи с католичеством он писал о примерах безумных экстазов некоторых католических святых. Возьмите хотя бы его «Эстетику Возрождения». С серьезным опасением он относился к утверждениям о «непогрешимости» Римского папы. Алексей Федорович всегда подчеркивал, что этим католики утверждают не просто «непогрешимость» бытовую, но придают ей значение догматическое, вероучительное – ex cathedra – что особенно опасно. Ведь, получается, что папа Римский говорит, как наместник Христа на земле.
– Кто, на Ваш взгляд, особенно повлиял на формирование личности Алексея Федоровича?
– Алексей Федорович, будучи старшеклассником, уже читал Платона и Владимира Соловьева. Но дело в том, что самое большое влияние на него оказали семейная традиция, вера и храм. Имя Алексей он получил от деда Алексея Полякова (протоиерея, настоятеля храма Архангела Михаила), который сам крестил своего внука в честь святителя Алексия, митрополита Московского. Потом, до последних дней жизни Алексей Федорович с трепетом и любовью вспоминал гимназический храм, посвященный Кириллу и Мефодию. Если Вы знаете, последнее, что он написал, было «Слово о Кирилле и Мефодии». Он вспоминает этот храм как самое дорогое, что связано с родиной, Россией. Так что, я думаю, дело не только в Платоне и Соловьеве – просто была заложена глубокая духовная основа, православная.
– Аза Алибековна, арест и последующее заключение, наверное, тяжело повлияли на Алексея Федоровича? Как все же не сломались вера?
– Да, конечно, это было очень трудно. Но посмотрите, был конец 20-х годов: когда разгоняли монастыри, когда закрывали храмы, когда тысячи монахов и монахинь отправлялись в ссылки, когда мало кто мог спокойно умереть в своей постели. Именно в это время Алексей Федорович и Валентина Михайловна принимают тайный монашеский постриг, в самое трудное время – 29-й год. У меня есть маленькая фотография Алексея Федоровича того времени, где он в своей шапочке – очень глубокой, – которая, собственно говоря, является иноческой скуфейкой. В дальнейшем эти шапочки меняли свою форму и считались академическим атрибутом, хотя на самом деле это совсем не так. И Валентина Михайловна хранила у себя такую же бархатную монашескую шапочку. Берегли они и другие знаки иночества. Так что, я думаю, у них была очень крепкая надежная вера, причем у Алексея Федоровича – осмысленная вера, глубочайшим образом обоснованная. И поэтому сбить его никто никогда не мог. Хотя… В письмах Алексея Федоровича, особенно лагерных, есть упоминания о том, как он горько плакал, находясь на Лубянке в одиночестве, но потом, оградив себя молитвой, преодолевал это…
– Принимал ли уже в советское время Алексей Федорович участие в Таинствах: исповедь и причастие?
– Да, но тайно. В церковь он не мог ходить. Он же ослеп. И исповедовался, и причащался тайно на дому. Он не мог открыто выйти. Другое дело, Владимир Николаевич Щелкачев (см. о нем «ТД», №№20,22), он всегда открыто ходил в церковь. Но он математик, он сделал великие открытия, применил математику на практике, например, на знаменитых ромашкинских месторождениях в Башкирии. Владимир Николаевич – почетный нефтяник, лауреат Сталинской премии. Поэтому ему было не страшно. А Алексей Федорович находился в другом положении. Когда его арестовали по «церковному» процессу, ведь я читала потом его «Дело», и там говорится, что Лосев был «идеолог церковников». Поэтому власти на него наложили запрет заниматься философией. Да еще к тому же глаза потерял. Куда ему деваться, поэтому делалось все тихо, тайно. Даже от меня скрывали.
– А известно, кто из священнослужителей приезжал?
– У него были связи через вдову арестованного и погибшего священника Александра Воронкова. Тогда еще была жива Валентина Михайловна Лосева. Приезжали разные люди, знаю, что был покойный отец Василий, сам врач по специальности, настоятель храма Воскресения Словущего на Иерусалимском подворье Москвы. Он был довольно известен. Очень глубокий старец, скончался года два или три назад. Просто приходили, под видом каких-то давних друзей. А что, Вы думаете последнее десятилетие было простое? Алексей Федорович скончался в 88-м году, накануне всех изменений. И впервые о Лосеве как о церковном человеке сказала я, на девятый день после его смерти. Как раз начались празднества Тысячелетия Крещения Руси. Вскоре Лосева стали печатать. Задумали целую серию русских философов и начали как раз с Лосева, самого позднего, последнего русского философа…
– А из современных Алексею Федоровичу духовных лиц кто-нибудь близок?
Могу сказать, что в 20-е годы, когда можно еще было по монастырям ездить, общаться со священнослужителями, Алексей Федорович очень сблизился с архимандритом Давидом, который был настоятелем Андреевского скита на Афоне и основал Андреевское подворье в Петербурге. Это был его духовный отец. Затем отец Досифей, тоже был духовником Лосева. Из Зосимовой пустыни о.Мелхиседек. Затем владыка Феодор (Поздеевский), с которым Алексей Федорович на одних нарах спал и в пересылках был, и в лагерь отправлялся. Затем, конечно, нельзя обойти отца Павла Флоренского. Вы, наверное, знаете, что отец Павел венчал Алексея Федоровича и Валентину Михайловну в Сергиевом Посаде в 22 году. Сохранилось даже письмо 1923 года к о.Павлу, где Алексей Федорович приглашает его приехать на годовщину такого события важного, семейного. Лосев, отправляясь в Троице-Сергиев или Хотьково, всегда бывал в доме Флоренских. Среди других знакомых: владыка Арсений (Жадановский), владыка Серафим (Звездинский), владыка Варфоломей (Ремов), большой знаток семитической филологии, с которым как раз Алексей Федорович и Валентина Михайловна этой семитической филологией и занимались, изучали древнееврейский язык, псалмы Давида. Еще Новоселов Александр Иванович, замечательный духовный публицист и человек, который жил всеми проблемами Церкви. Потом известный математик-геометр Дмитрий Федорович Егоров, президент Московского математического общества: он был арестован после Алексея Федоровича по тому же делу.
– Жив ли кто-нибудь из этих людей?
– Никто. Самое интересное, что дети и внуки тех, кто пострадал тогда за веру, достойно продолжили или продолжают дело своих близких. Например, Алексей Федорович был близок с дедом отца Владимира Воробьева (они, собственно говоря, были одновременно арестованы), нынешнего ректора Свято-Тихоновского богословского института. Научная деятельность (отец Владимир – кандидат физико-математических наук) не помешала ему продолжить духовный путь своего деда. Или, например, с Алексеем Федоровичем был арестован Александр Борисович Салтыков. И вот его сын, отец Александр Салтыков, очень почитаемый батюшка, ученый, как вы знаете, искусствовед, прекрасный знаток древнерусской иконописи. Он вместе с отцом Владимиром служит в Никольском храме.
– Бывал ли Алексей Федорович в Университетской церкви?
– Постоянно посещал. Об этом он вспоминает в дневниках. Например, в книжке, которая называется «Мне было 19 лет», он пишет о том, какое это было счастье – прийти в храм, где все свое: и студенты, и профессора – все были соединены вместе.
– Аза Алибековна, известно, что у Пушкина важные моменты жизни были связаны с праздником Преображения. У Лосева таким праздником, наверное, был день Кирилла и Мефодия?
– Этих славянских святых Алексей Федорович, конечно же, почитал, любил. Он и умер-то в день их праздника, 24 мая. Но все же главным для него была Пасха, потому что это Воскресение Господне…

С Азой Алибековной Тахо-Годи беседовал
Александр ЕГОРЦЕВ
«ТД», №№ 22, 23, 25, 1998

7 интересных фактов об Алексее Лосеве

Алексей Федорович Лосев (1893-1988) — философ, переводчик, писатель, профессор, доктор филологических наук, лауреат Государственной премии СССР прожил долгую (94 года) насыщенную событиями (войны, революция, репрессии) жизнь и был редчайшим для советской России примером мыслителя-энциклопедиста и универсальной личности. В своих философских трудах он говорил о целокупности религии, философии, науки, искусства и нравственности, развивая идеи запрещенных в СССР русских религиозных философов. В день его смерти мы хотим напомнить 5 фактов его непростой биографии.

Краткая версия текста на видео:

Внук священника

Родился будущий религиозный философ в семье донского казака, учителя физики и математики и одаренного музыканта, выпускника дирижерского класса Придворной Певческой капеллы в Санкт-Петербурге, знатока духовной музыки и церковного пения. Его жена Наталья Алексеевна была дочерью протоиерея Алексея Полякова, настоятеля храма Михаила Архангела города Новочеркасска. Все предки по линии матери были донские казаки, участники русско-турецких войн, а прадед, сотник Алексей, за участие в Отечественной войне 1812 года был награжден Георгиевским крестом и удостоен потомственного дворянства.

Алексей Лосев с матерью Натальей Алексеевной

Написал более 800 научных работ

Лосева сегодня вполне ответственно называют крупнейшим русским философом, историком философии и эстетики. Хорошо известны его философские труды 1920-х годов: «Античный космос и современная наука», «Музыка как предмет логики», «Философия имени», «Диалектика числа у Плотина», «Диалектика художественной формы», «Критика платонизма у Аристотеля», «Очерки античного символизма и мифологии», «Диалектика мифа». В 1943 году по совокупности научных работ и достижений он стал доктором филологических наук, и начался новый этап его научного творчества. Его итог — несколько сотен фундаментальных научных работ и несколько десятков научно-исследовательских монографий.

Тайный монах

В июне 1929 года Алексей Федорович и его жена и помощница приняли тайный постриг с именами Андроник и Афанасия. Перед постригом Валентина Михайловна написала в дневнике: «Предстоит мученичество за исповедование Христа. Или надо уходить в пустыню, или на подвиг исповедничества».

Лосевы на Беломорканале, 1933 год

А через год вышла «Диалектика мифа» Лосева, приведшая обоих супругов в тюрьму, а потом в лагерь. С тех пор Лосев до конца жизни носил скуфью — свою знаменитую шапочку, в которой он запечатлен практически на каждой фотографии.

В кругу семьи

Вторая жена-сестра

В 1944 году в семью Лосевых вошла аспирантка Алексея Федоровича, дочь репрессированных родителей Аза Тахо-Годи. А десять лет спустя, в 1954 году, Валентина Михайловна Лосева, умирая, сказала ей: «Передаю из рук в руки» и попросила не оставлять Алексея Федоровича, всегда быть с ним вместе. Но в пуританском СССР исполнить этот завет можно было, только получив официальный статус «жены». Так у тайного монаха Лосева появилась вторая «жена»-сестра. Аза Алибековна, доктор филологических наук, почетный профессор МГУ, до последнего дня жизни учителя была его верной помощницей, а после смерти стала хранительницей его наследия.

С супругой А. Тахо-Годи в МГУ

3 года ссылки

За «Диалектику мифа», в которой ученый критиковал марксизм и «пролетарскую идеологию» в целом, Лосев отправился на строительство Беломоро-Балтийского канала, а его жена — на Алтай. Освободить их только через 3 года удалось первой жене писателя Максима Горького. После ссылки ученому запретили заниматься философией, и он на долгие годы стал всего лишь преподавателем Московского государственного педагогического института.

Работал слепым

В лагере Лосев сильно повредил зрение, а к концу жизни практически полностью ослеп. Но, несмотря на это, он продолжил научную работу, диктуя свои тексты. В память об этом в Российской государственной библиотеке для слепых установили бюст Лосева — как напоминание о том, что и при потере зрения возможно добиться выдающегося результата в науке и творчестве.

Бюст философа Алексея Фёдоровича Лосева в Российской государственной библиотеке для слепых в Москве. Фото Щербаков4/Wikimedia Commons/CC-BY-SA-3.0

Умер в день памяти любимых святых

Скончался Лосев на девяносто пятом году, в 1988-м, накануне празднования 1000-летия Крещения Руси, в день памяти своих любимых святых — Кирилла и Мефодия. А за два дня до этого он продиктовал свой последний текст — «Слово о Кирилле и Мефодии».

Документальный фильм об А. Ф. Лосеве, снятый в последний год его жизни. Режиссер: Виктор Косаковский. Год выпуска: 1989

Лосев Биография, Лосев Алексей Фёдорович биография читать, Лосев Алексей Фёдорович биография читать онлайн

Биография

Алексе́й Фёдорович Ло́сев родился 10 (22) сентября 1893 года, Новочеркасск. Дата смерти — 24 мая 1988 года, Москва. Русский философ и филолог, видный деятель советской культуры. Профессор, доктор филологических наук (1943)

Биография
Родился в семье донского казака — учителя физики и математики, впоследствии музыканта, — и дочери священника. Окончил классическую гимназию с золотой медалью. В 1915 году окончил историко-филологический факультет Московского университета по отделениям философии и классической филологии. В 1914 году в научной командировке в Берлине. Был оставлен на кафедре классической филологии для подготовки к профессорскому званию. На заседаниях Психологического общества близко познакомился со многими религиозными философами. Был собеседником Семёна Франка, Николая Бердяева, Валентина Асмуса и учеником Павла Флоренского.

Поскольку философию ему преподавать не разрешалось, он занимал должность профессора классической филологиии (с 1919) Нижегородского университета и профессор эстетики Московской консерватории (1922—1929). Преподавал также во 2-м МГУ и Государственной академии художественных наук (действ. член); научный сотрудник Государственного института музыкальной науки (1922), работая в котором, Лосев внёс большой вклад в развитие философии музыки.

» По конфиденциальным сведениям, поступившим в ЦК ВКП(б) из Краснопресненского райкома партии, Лосев однажды заявил на философском факультете, в присутствии коллег: «Да, я идеалист». «
В 1922 году в Сергиевом Посаде в Ильинском храме Павел Флоренский венчал Алексея Фёдоровича и Валентину Михайловну Соколову, дочь бывшего предпринимателя, в квартире которого Лосев снимал комнату с 1918 года.

3 июня 1929 года вместе с женой Валентиной Михайловной Лосевой тайно постригся в монахи от афонских старцев. Супруги Лосевы приняли монашеские имена Андроник и Афанасия. Тайное монашество стало практиковаться во время гонений на Церковь в ХХ веке. Из монашеского облачения носил только скуфью — шапочку на голове.

Вслед за Флоренским Лосев стал сторонником имяславия: «Бог не есть имя, но Имя — Бог». В рамках исследования античной эстетики слова и символа он изучал философию Имени как «изначальной сущности» мира.

Резкий перелом в его жизни вызвало написание книги «Диалектика мифа» (1930), где он отвергал марксизм и официальную философию — диалектический материализм. Он с женой был арестован в апреле 1930 года и приговорён к 10 годам лишения свободы.

Отбывал наказание на строительстве Беломорско-Балтийского канала, где почти полностью потерял зрение.

Благодаря ходатайству первой жены А. М. Горького Е. П. Пешковой в 1932 году он, как и его жена, приговорённая к 5 годам, были освобождены.

После возвращения из ссылки обратился к материалистической диалектике, вводя в свои исследования цитаты Маркса и Ленина.

» Светлов рассказывал, что профессор Лосев, недавно уволенный из университета, назвал работу Сталина «О диалектическом и историческом материализме» наивной, а потом объяснял, что имел в виду её гениальную, почти античную простоту… «
Рассказывали, что на вопрос, остались ли у нас ещё философы-идеалисты, Сталину ответили: есть один, Лосев, на что Сталин сказал: «Один пусть останется».
В 1942-44 гг. профессор кафедры истории философии МГУ. С 1944 года профессор в Московском государственном педагогическом институте. После смерти Сталина у Лосева вновь появилась возможность публиковать работы. В его библиографии более 800 произведений, более 40 из них монографии. Учёный также сотрудничал с «Философской энциклопедией» и 3-м изданием БСЭ; позднее — с энциклопедией «Мифы народов мира» и «Философским энциклопедическим словарём».

В 1954 году его супруга Валентина Михайловна умерла от рака.

В 1960-х годах вышел первый том «Истории античной эстетики», изменивший традиционные представления об античности. Год за годом и том за томом выходили новые книги по античной эстетике, открывая тонкости античного идеализма от Сократа, Платона и Аристотеля до мистической апофатики Плотина и неоплатоников.

Лосев — автор переводов Аристотеля, Плотина, Секста Эмпирика, Прокла и Николая Кузанского. Был редактором сочинений Платона (тома 1—3, 1968—1972).

Учёным также были написаны монографии об эллинистическо-римской эстетике (1979) и эстетике Возрождения (1978).

В 1983 году в серии «Мыслители прошлого» вышла популярная книга «Вл. Соловьёв». Тираж книги сначала был полностью арестован, но потом распродан. Официальные органы вели двойную игру, то запрещая работы, то награждая всемирно известного учёного.

90-летний юбилей Лосева был отмечен чествованием в стенах МГПИ.

В 1980-х годах уже тяжело больной мыслитель открыто говорил ученикам и последователям о своей вере, проповедуя имяславие.

Незадолго до смерти учёный участвовал в съёмках документального фильма «Лосев», дебютной картины режиссёра Виктора Косаковского, вышедшей на экран в 1989 году.

К концу жизни Лосев стал практически слепым и различал только свет и тьму. В память о том, что и при глубоких нарушениях зрения можно достичь выдающихся творческих результатов, в Российской государственной библиотеке для слепых установлен бюст А. Ф. Лосева.

А. Ф. Лосев умер 24 мая 1988 года. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

М. А. Солопова в одной из своих работ называет А. Ф. Лосева наиболее авторитетным из отечественных философов-антиковедов XX в.

Сохранение наследия
В Москве на улице Арбат, дом 33 работает библиотека истории русской философии и культуры «Дом А. Ф. Лосева». Работой по сохранению творческого наследия философа руководит сотрудница и последняя спутница жизни профессора Аза Алибековна Тахо-Годи.

23 сентября 2006 года во дворе Библиотеки открыт первый в России памятник Лосеву — бронзовый бюст на гранитном постаменте работы заслуженного деятеля искусств России Василия Герасимова.

Евгений Лосев

Миронов

Светлой памяти моей мамы Пелагеи Ивановны, папы Федора Стефановича и бабунюшки Натальи Георгиевны Лосевых.

Часть первая

Судьба бывает трагична и немилосердна к человеку… Всю жизнь сражаться за Родину, любить ее до самопожертвования и быть трижды приговоренным к смертной казни… Как же так? Что же это такое? Где же справедливость?!

Филипп Козьмич Миронов, командующий Второй Конной армии, после победы над Врангелем следовал в Москву, к месту нового назначения. Его ждал высокий пост главного инспектора кавалерии Красной Армии.

Победоносные артиллерийские залпы Второй Конной армии возвестили миру о конце гражданской войны в России. Революция была спасена. Огромная страна обрела долгожданный покой. Имя Миронова предполагалось запечатлеть навечно в списке национальных героев России.

Позади страшные кровавые кавалерийские атаки и злобно-торжествующие крики войны. Повезло казаку и на этот раз: смертельная опасность миновала – шальная пуля не задела, не настиг удар вражеской шашки.

Тревожно-радостный покой и в душе Филиппа Козьмича Миронова. Мир. Умиротворенно и сонно постукивают колеса отдельного классного вагона, специально выделенного для командарма. Рядом красавица жена. Надо ли объяснять, как он счастлив! Молодой, блестящий кавалерист. Талантливый и честолюбивый донской казак. Любуясь Наденькой-Надюшей, он тихонько напевает:

А ты, разродимая моя маманюшка, Не печалься дюжа обо мне. Ведь не все же, моя дорогая, Умирают на войне.

Голосом красивым бог наделил – баритон. В ранней молодости по большим праздникам пел на клиросе. Бывало, только молва пронесется – Миронов будет петь, – народ валом валит в церковь…

Разродимая моя сторонушка, Не увижу больше я тебя, Не увижу, голос не услышу На утренней зорьке в саду соловья…

Тихая, счастливая грусть расслабляет сердце, затуманивает взор. Нужно, вероятно, быть потомственным донским казаком, чтобы понять эту крутую, необыкновенную любовь к родимой сторонушке и задушевность песни, в которой заключалась вся духовная жизнь казака. В нее он вкладывал всю свою мятежную душу и сердце, по-юношески влюбленное в родимый край. Песенники, особенно дисканты в донских степных хуторах и станицах, без которых не слагалась казачья песня, особо почитались, уверовав, что этот дар им дается от Бога. Так, по крайней мере, считали набожные старики и старушки. А послушать хорошую песню, по обычаю, сбегались отовсюду на прогон, куда по-настоящему стекался весь хутор, молодые и старые. И прогон тогда пестрел всеми цветами празднично разодетой толпы. Играют на балалайках парни – девушки подпевают. Частит тальянка – рвутся в пляске чирики 1.

Отдельно собираются песенники в круг. Песни поют все больше старинные, казачьи, полные тягучей печали и грусти: «Поехал казак во чужбину на своем добром коне вороном… Ему не вернуться в отеческий дом…» Бабы, привычно подперев ладонью щеку, тоскуют о своем коротком, зыбком бабьем счастье. Казаки, вскинув чубатые головы с заломленными набекрень фуражками, внешне ничем своего волнения не выдают, но если внимательно всмотреться в их суровые лица, то покажется, будто еще чуток, и из затуманенных глаз вот-вот брызнет жгучая казачья слеза.

Донской казак… Каков он? Разве обойдешься малым количеством слов, чтобы объяснить его непростую натуру? В донском казаке одновременно уживались грубая сила, бесстрашие в бою, отвага, подчас ненужная свирепость, жестокость – и печаль и нежность отзывчивого сердца, широта и щедрость натуры как безбрежные, пыреистые отводные степи. Обостренное чувство товарищества.

А песня наливается силой, будит воспоминания о былых походах, погибших товарищах, канувших в вечность годах. И чей-то дискант вдруг высоко вскинется над гудящими басами, словно с высоты захочет в последний раз окинуть удалую юность свою.

Призадумавшись, сидят поодаль дородные, пожилые казаки. Они не в силах стряхнуть нахлынувшее очарование и оцепенение. Наконец, откашлявшись, кто-нибудь из них с наигранной насмешливостью молвит:

– Ну и жалостливо дишканит, поганец, чисто по-бабьи… Давай закурим, что ли, полчанин…

Скованный памятью, Миронов уже ничего и никого вокруг себя не замечал. Где он был сейчас? Далеко-далече, в родной степи… Пересохшими от волнения губами повторял: «Ах, донцы-молодцы, ах, донцы-молодцы, ах, донцы-молодцы…» Казалось, в напеве этом чудилось буйство, разудалость. А повнимательнее прислушаться – возникнет ощущение еле уловимой, но глубокой печали. И еще ярче – невысказанной тоски.

Молодая жена? Она не сводила с него преданных, завороженных глаз. Нет на свете другого такого Миронова, и этот, единственный, неповторимый – здесь рядом, ее, только ее. И даже колеса вагона пели юной, пылкой, любящей душе: «Какое счастье!.. Счастье какое. Боже мой…»

Филиппа Козьмича с молодой красавицей женой встречали в Михайловке торжественно. Наде-Надюше отвели чистую, пропахшую высохшим чабрецом хату. А сам Миронов начал принимать многочисленные делегации. Все поздравляли его душевно и уважительно с прибытием в родные края. Вернее, с кратковременной побывкой. Старики казаки особо отмечают – несмотря на высокое звание, не зазнается Миронов, помнит всех и привечает. Добрый, толковый казак. Он ведь их герой, гордость и слава северных донских станиц…

Парад войск Михайловского гарнизона в честь приезда легендарного командарма Второй Конной. Густой топот сотен копыт. Блеск молодых глаз… Что ни казак, то как впаянный в седло… Филипп Козьмич любуется парадом. У него на груди алый бант. То и дело он салютует золотым оружием. В эфесе шашки – орден Красного Знамени – высшая награда того времени. Боевой конь, чуя радость седока, пляшет под ним. И будто разверзлось синее небо от колокольного набата всех церквей в честь героя Дона, и огненной масти донской скакун нес горделивого седока в солдатской шинели мимо ликующей толпы земляков. Стальной, как удар клинка, взгляд теплел. Губы после бешеных, злобно-отчаянных и Злобно-торжествующих криков войны, кажется, впервые раздвинулись в подобие улыбки. И, может быть, хоть на миг он почувствовал на них аромат лазоревых цветов вместе с раннею росистой дрожью – будто седовласый пастушонок вернулся под крышу родимого куреня в хуторе Буерак-Сенюткин. Вдруг защемившее сердце толкнуло память с такой силой, что невольно на затвердевшие, как кора старого дуба, щеки из уголков глаз поползли тяжелые, как свинец, слезы. Не облегчающие и не очищающие душу. Последние в его детско-молитвенном сне жизни… Ровно девять долгих смертельно опасных лет он играл со смертью и сотни раз мог, как подобает воину, с честью погибнуть на поле боя, но то, что с ним произошло, нельзя было увидеть даже в страшном сне…

Надя-Надюша радостно встретила промерзшего, заиндевелого на вечернем морозце мужа. Помогла раздеться, умыться и усталого уложить в чистую постель. Принесла душистого, заваренного мятой чаю. Присев на койку, наклонилась над ним. Волосы, только что вымытые, волнами упали ему на лицо, и он, вдыхая их аромат, прерывисто начал дышать, чувствуя молодое и желанное тело… Надя-Надюша как бы замерла, с восторгом и удивлением ожидая трепетного единения…