Матушка Ксения коломна

МОНИТОРИНГ СМИ: «Я провела в монастыре 18 лет». Очередная «исповедь» бывшей монахини РПЦ МП — на сей раз из Ново-Голутвина монастыря в Коломне

Наталья Милантьева попала в один из подмосковных монастырей в 1990 году. В 2008-м ей пришлось уйти, но разочарование в обители и особенно в настоятельнице наступило намного раньше. Наталья рассказала The Village, как монастырь тайком от церковного начальства торгует собаками и книгами, как живет монастырская верхушка и почему сестер устраивает такой порядок.

«Оставайтесь, девчонки, в монастыре, мы вам черные платьица сошьем»

Когда мне было лет 12?13, мама ударилась в православие и стала воспитывать меня в религиозном духе. Годам к 16?17 у меня в башке, кроме церкви, вообще ничего не было. Меня не интересовали ни сверстники, ни музыка, ни тусовки, у меня была одна дорожка — в храм и из храма. Обошла все церкви в Москве, читала отксеренные книги: в 80-х религиозная литература не продавалась, каждая книжка была на вес золота.

В 1990 году я закончила полиграфический техникум вместе со своей сестрой Мариной. Осенью нужно было выходить на работу. И тут один известный священник, к которому мы с сестрой ходили, говорит: «Поезжайте в такой-то монастырь, помолитесь, потрудитесь, там цветочки красивые и такая матушка хорошая». Поехали на недельку — и мне так понравилось! Как будто дома оказалась. Игумения молодая, умная, красивая, веселая, добрая. Сестры все как родные. Матушка нас упрашивает: «Оставайтесь, девчонки, в монастыре, мы вам черные платьица сошьем». И все сестры вокруг: «Оставайтесь, оставайтесь». Маринка сразу отказалась: «Нет, это не для меня». А я такая: «Да, я хочу остаться, я приеду».

Дома меня никто как-то особо и отговаривать-то не стал. Мама сказала: «Ну, воля Божья, раз ты этого хочешь». Она была уверена, что я там немножко потусуюсь и домой вернусь. Я была домашняя, послушная, если бы мне кулаком по столу хлопнули: «С ума сошла? Тебе на работу выходить, ты образование получила, какой монастырь?» — может, ничего бы этого не было.

Сейчас я понимаю, почему нас так настойчиво звали. Монастырь тогда только-только открылся: в 1989-м он заработал, в 1990-м я пришла. Там было всего человек 30, все молодые. В кельях жили по четверо-пятеро, по корпусам бегали крысы, туалет на улице. Предстояло много тяжелой работы по восстановлению. Нужно было больше молодежи. Батюшка, в общем-то, действовал в интересах монастыря, поставляя туда московских сестер с образованием. Не думаю, что он искренне заботился о том, как у меня сложится жизнь.

Как все изменилось

Году в 1991-м в монастыре появилась такая дама, назовем ее Ольга. У нее была какая-то темная история. Она занималась бизнесом, каким — точно сказать не могу, но московские сестры рассказывали, что ее деньги добыты нечестным путем. Каким-то боком она попала в церковную среду, и наш духовник благословил ее в монастырь — спрятаться, что ли. Было видно, что это человек совершенно не церковный, мирской, она даже платок не умела завязывать.

С ее приходом все начало меняться. Ольга была ровесницей матушки, обеим было чуть за 30. Остальным сестрам — по 18?20 лет. Подруг у матушки не было, она всех держала на расстоянии. Называла себя «мы», никогда не говорила «я». Но, видимо, она все-таки нуждалась в подруге. Матушка у нас очень эмоциональная, душевная, практической жилки не имела, в материальных вещах, той же стройке, разбиралась плохо, рабочие ее все время обманывали. Ольга сразу взяла все в свои руки, стала наводить порядок.

Матушка любила общение, к ней ездили священники, монахи из Рязани — всегда полный двор гостей, в основном из церковной среды. Так вот, Ольга со всеми рассорилась. Она внушала матушке: «Зачем тебе весь этот сброд? С кем ты дружишь? Надо с правильными людьми дружить, которые могут чем-то помочь». Матушка всегда выходила с нами на послушания (послушание — работа, которую дает монаху настоятель; обет послушания приносят все православные монахи вместе с обетами нестяжания и безбрачия. — Прим. ред.), ела со всеми в общей трапезной — как положено, как святые отцы заповедовали. Ольга все это прекратила. У матушки появилась своя кухня, она перестала с нами работать.

Сестры высказали матушке, что у нас теряется монашеская общность (тогда еще можно было высказывать). Как-то поздно вечером она созывает собрание, показывает на Ольгу свою и говорит: «Кто против нее, тот против меня. Кто ее не принимает — уходите. Это моя самая близкая сестра, а вы все завистники. Поднимите руки, кто против нее».

Руку никто не поднял: матушку-то все любили. Это был переломный момент.

Мирской дух

Ольга была действительно очень способная в плане добычи денег и управления. Она выгнала всех ненадежных рабочих, завела различные мастерские, издательское дело. Появились богатые спонсоры. Приезжали бесконечные гости, перед ними надо было петь, выступать, показывать спектакли. Жизнь была заточена на то, чтобы доказать всем вокруг: вот какие мы хорошие, вот как мы процветаем! Мастерские: керамическая, вышивальная, иконописная! Книги издаем! Собак разводим! Медицинский центр открыли! Детей взяли на воспитание!

Ольга стала привлекать к себе способных сестер и поощрять их, формировать элиту. Привезла в бедный монастырь компьютеры, фотоаппараты, телевизоры. Появились машины, иномарки. Сестры понимали: кто будет хорошо себя вести, будет работать на компьютере, а не землю копать. Скоро они поделились на верхушку, средний класс и низших, плохих, «неспособных к духовному развитию», которые работали на тяжелых работах.

Один бизнесмен подарил матушке четырехэтажный загородный дом в 20 минутах езды от монастыря — с бассейном, сауной и собственной фермой. В основном она жила там, а в монастырь приезжала по делам и на праздники.

На что живет монастырь

Церковь, как МВД, организована по принципу пирамиды. Каждый храм и монастырь отдает епархиальному начальству дань из пожертвований и денег, заработанных на свечках, записках о поминании. У нашего — обычного — монастыря доход был и так небольшой, не то что у Матронушки (в Покровском монастыре, где хранятся мощи святой Матроны Московской. — Прим. ред.) или в Лавре, а тут еще и митрополит с поборами.

Ольга тайком от епархии организовала подпольную деятельность: купила огромную японскую вышивальную машину, спрятала в подвале, привела человека, который научил нескольких сестер на ней работать. Машина ночи напролет штамповала церковные облачения, которые потом сдавали перекупщикам. Храмов много, священников много, поэтому доход от облачений был хороший. Собачий питомник тоже приносил неплохие деньги: приезжали богатенькие люди, покупали щенков по тысяче долларов. Мастерские делали на продажу керамику, золотые и серебряные украшения. Еще монастырь издавал книги от лица несуществующих издательств. Помню, по ночам привозили на КАМАЗе огромные бумажные ролики и по ночам же выгружали книги.

По праздникам, когда митрополит приезжал, источники дохода прятали, собак увозили на подворье. «Владыка, у нас весь доход — записки да свечки, все, что едим, выращиваем сами, храм обшарпанный, ремонтировать не на что». Скрывать от епархии деньги считалось за добродетель: митрополит — это же враг номер один, который хочет обокрасть нас, забрать последние крошки хлеба. Нам говорили: все же для вас, вы кушаете, мы вам чулочки покупаем, носочки, шампуни.

Собственных денег у сестер, естественно, не было, а документы — паспорта, дипломы — хранились в сейфе. Одежду и обувь нам жертвовали миряне. Потом монастырь завел дружбу с одной обувной фабрикой — там делали ужасную обувь, от которой сразу начинался ревматизм. Ее покупали по дешевке и раздавали сестрам. У кого были родители с деньгами, те носили нормальную обувь — я не говорю, красивую, а просто из натуральной кожи. А у меня мама сама бедствовала, привозила мне рублей 500 на полгода. Сама я ничего у нее не просила, максимум гигиенические средства или шоколадку.

«Уйдете — вас бес накажет, лаять будете, хрюкать»

Матушка любила говорить: «Есть монастыри, где сюси-пуси. Хотите — валите туда. У нас здесь, как в армии, как на войне. Мы не девки, мы воины. Мы на службе у Бога». Нас учили, что в других храмах, в других монастырях все не так. Вырабатывалось такое сектантское чувство исключительности. Я домой приезжаю, мама говорит: «Мне батюшка сказал…» — «Твой батюшка ничего не знает! Я тебе говорю — надо делать, как нас матушка учит!» Вот почему мы не уходили: потому что были уверены, что только в этом месте можно спастись.

А еще нас запугивали: «Если вы уйдете, вас бес накажет, лаять будете, хрюкать. Вас изнасилуют, вы попадете под машину, переломаете ноги, родные будут болеть. Одна ушла — так она даже до дома не успела дойти, сняла на вокзале юбку, стала за всеми мужиками бегать и ширинки им расстегивать».

Тем не менее первое время сестры постоянно приходили и уходили, их даже считать не успевали. А в последние годы стали уходить те, кто пробыл в монастыре дольше 15 лет. Первым таким ударом был уход одной из старших сестер. Они имели в подчинении других монахинь и считались надежными. Незадолго до ухода она стала замкнутой, раздражительной, начала куда-то пропадать: поедет по делам в Москву, и нет ее два-три дня. Стала срываться, отдаляться от сестер. У нее стали находить коньячок, закусочку. В один прекрасный день нас созывают на собрание. Матушка говорит, что такая-то ушла, оставила записку: «Пришла к выводу, что я не монахиня. Хочу жить в миру. Простите, не поминайте лихом». С тех пор каждый год уходит как минимум одна сестра из числа тех, кто жил в монастыре с самого начала. Слухи-то из мира доносятся: такая-то ушла — и все с ней нормально, не заболела, ноги не переломала, никто не изнасиловал, замуж вышла, родила.

Уходили тихо, ночью: по-другому не уйдешь. Если ты средь бела дня с сумками попрешься к воротам, закричат все: «Куда собралась? Держите ее!» — и к матушке поведут. Зачем позориться? Потом приезжали за документами.

Нас учили, что в других храмах, в других монастырях все не так. Вот почему мы не уходили: потому что были уверены, что только в этом месте можно спастись.

«Куда я пойду? К маме на шею?»

Меня сделали старшей сестрой по стройке, отдали учиться на шофера. Я получила права и стала выезжать в город на фургоне. А когда человек начинает постоянно бывать за воротами, он меняется. Я стала покупать спиртное, но деньги-то быстро заканчивались, а в привычку уже вошло, — стала потаскивать из монастырских закромов вместе с подружками. Там была хорошая водка, коньяк, вино.

Мы пришли к такой жизни, потому что смотрели на начальство, на матушку, ее подругу и их ближний круг. У них без конца были гости: менты с мигалками, бритоголовые мужики, артистки, клоуны. С посиделок они высыпали пьяные, от матушки разило водкой. Потом всей толпой уезжали в ее загородный дом — там с утра до ночи горел телевизор, играла музыка.

Матушка стала следить за фигурой, носить украшения: браслеты, броши. В общем, стала вести себя как женщина. Смотришь на них и думаешь: «Раз вы вот так спасаетесь, значит, и мне можно». Раньше-то как было? «Матушка, я согрешила: съела в пост конфетку „Клубника со сливками“». — «Да кто ж тебе сливки туда положит, сама-то подумай». — «Ну конечно, ну спасибо». А потом уже стало на все это нас…ать.

Мы привыкли к монастырю, как привыкают к зоне. Бывшие зэки говорят: «Зона — мой дом родной. Мне там лучше, я там все знаю, у меня там все схвачено». Вот и я: в миру у меня ни образования, ни жизненного опыта, ни трудовой книжки. Куда я пойду? К маме на шею? Были сестры, уходившие с конкретной целью — выйти замуж, родить ребенка. Меня никогда не тянуло ни детей рожать, ни замуж выходить.

Матушка на многое закрывала глаза. Кто-то доложил, что я выпиваю. Матушка вызвала: «Где берешь эту выпивку-то?» — «Да вот, на складе, у вас все двери открыты. У меня денег нет, ваших я не беру, если мне мать дает деньги, я на них только „Три семерки“ могу купить. А у вас там на складе „Русский стандарт“, коньяк армянский». А она говорит: «Если хочешь выпить, приходи к нам — мы тебе нальем, не проблема. Только не надо воровать со склада, к нам ездит эконом от митрополита, у него все на учете». Никаких моралей уже не читали. Это 16-летним парили мозги, а от нас требовалась только работа, ну, и рамки какие-то соблюдать.

«Наташа, не вздумай возвращаться!»

В первый раз меня выгнали после откровенного разговора с Ольгой. Она всегда хотела сделать меня своим духовным чадом, последователем, почитателем. Некоторых она сумела очень сильно к себе привязать, влюбить в себя. Вкрадчивая всегда такая, говорит шепотом. Мы ехали в машине в матушкин загородный дом: меня послали туда на строительные работы. Едем молча, и вдруг она говорит: «Знаешь, я ко всему к этому, церковному, никакого отношения не имею, мне даже слова эти претят: благословение, послушание, — я воспитана по-другому. Я думаю, ты такая же, как я. Вот девчонки ходят ко мне, и ты ходи ко мне». Меня как обухом по голове ударили. «Я, — отвечаю, — вообще-то воспитана в вере, и церковное мне не чуждо».

Словом, она передо мной раскрыла карты, как разведчик из «Варианта „Омега“», а я ее оттолкнула. После этого, естественно, она стала всячески пытаться от меня избавиться. Спустя какое-то время матушка меня вызывает и говорит: «Ты нам не родная. Ты не исправляешься. Мы тебя зовем к себе, а ты вечно дружишь с отбросами. Ты все равно будешь делать то, что хочешь. Из тебя не выйдет ничего путного, а работать и обезьяна может. Поезжай домой».

В Москве я с большим трудом нашла работу по специальности: муж сестры устроил меня корректором в издательство Московской патриархии. Стресс был жуткий. Я не могла адаптироваться, скучала по монастырю. Даже ездила к нашему духовнику. «Батюшка, так и так, меня выгнали». «Ну и не надо туда больше ехать. Ты с кем живешь, с мамой? Мама в храм ходит? Ну вот и ладно. У тебя есть высшее образование? Нет? Вот и получай». И все это говорит батюшка, который всегда нас запугивал, предостерегал от ухода. Я успокоилась: вроде как получила благословение у старца.

И тут мне звонит матушка — через месяц после последнего разговора — и просит тающим голосом: «Наташа, мы тебя проверяли. Мы так по тебе скучаем, возвращайся назад, мы тебя ждем». — «Матушка, — говорю, — я уже все. Меня батюшка благословил». — «С батюшкой мы поговорим!» Зачем она меня звала — не понимаю. Это что-то бабское, в ж…пе шило. Но я не могла сопротивляться. Мама пришла в ужас: «Ты что, с ума сошла, куда ты поедешь? Они из тебя какого-то зомби сделали!» И Маринка тоже: «Наташа, не вздумай возвращаться!»

Приезжаю — все волками смотрят, никто по мне там не скучает. Наверное, подумали, что слишком хорошо мне стало в Москве, вот и вернули. Не до конца еще наиздевались.

На этот раз навсегда

Во второй раз меня выгнали за романтические отношения с одной сестрой. Никакого секса не было, но к этому все шло. Мы полностью доверяли друг другу, обсуждали нашу поганую жизнь. Разумеется, другие стали замечать, что мы сидим в одной келье до полуночи.

На самом деле меня бы и так выгнали, это был только предлог. У других и не такое было. Некоторые крутили с детьми из монастырского приюта. Батюшка еще удивлялся: «Почему вы мальчиков-то завели? Девочек заводите!» Их до самой армии держали, кабанов здоровых. Так вот, одна воспитательница воспитывала-воспитывала — и довоспитывалась. Ее журили, конечно, но не выгнали же! Она потом сама ушла, они с тем парнем до сих пор вместе.

Вместе со мной выгнали еще пятерых. Устроили собрание, сказали, что мы им чужие, не исправляемся, все портим, всех соблазняем. И мы поехали. После этого у меня и в мыслях не было вернуться ни туда, ни в другой монастырь. Эту жизнь как ножом отрезало.

Первое время после монастыря я продолжала ходить в храм каждое воскресенье, а потом постепенно бросила. Разве что на большие праздники захожу помолиться и свечку поставить. Но я считаю себя верующей, православной и церковь признаю. Дружу с несколькими бывшими сестрами. Почти все повыходили замуж, нарожали детей или просто с кем-то встречаются.

Когда я вернулась домой, так радовалась, что теперь не надо работать на стройке! В монастыре мы работали по 13 часов, до самой ночи. Иногда к этому прибавлялись и ночные работы. В Москве я поработала курьером, а потом опять занялась ремонтом — деньги-то нужны. Чему в монастыре научили, тем и зарабатываю. Выбила у них трудовую книжку, мне записали стаж 15 лет. Но это копейки, на пенсию вообще не катит. Иногда думаю: не будь монастыря, я бы замуж вышла, родила. А это что такое за жизнь?

Иногда думаю: не будь монастыря, я бы замуж вышла, родила. А это что такое за жизнь?

«Я была плохой монахиней»

Кто-то из бывших монахов говорит: «Монастыри надо закрыть». Но я не согласна. Находятся же люди, которые хотят быть монахами, молиться, помогать другим — чего в этом плохого? Я против больших монастырей: там только разврат, деньги, показуха. Другое дело — скиты в глубинках, подальше от Москвы, где жизнь попроще, где так не умеют добывать деньги.

На самом деле все зависит от игумена, потому что он обладает ничем не ограниченной властью. Сейчас еще можно найти настоятеля с опытом монашеской жизни, а в 90-е их негде было взять: монастыри только начали открываться. Матушка закончила МГУ, потерлась в церковных кругах — и ее назначили игуменией. Как можно было доверить ей монастырь, если она сама не прошла ни смирения, ни послушания? Это какая нужна духовная мощь, чтобы не развратиться?

Я была плохой монахиней. Роптала, не смирялась, считала себя правой. Могла сказать: «Матушка, я так думаю». — «Это у тебя помыслы». — «Это не помыслы, — говорю, — у меня, это мысли! Мысли! Я так думаю!» — «За тебя бес думает, дьявол! Ты нас слушайся, с нами Бог разговаривает, мы тебе скажем, как надо думать». — «Спасибо, как-нибудь сама разберусь». Такие, как я, там не нужны.

ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ

Игуменья Ксения

Признаться, при слове «монастырь» в воображении возникало нечто унылое и постное. И вдруг: энергично двигающиеся монахини Свято-Троицкого Ново-Голутвина монастыря в Коломне. Жизнерадостные, располагающие. Может, оттого, что в большинстве молоды? Или оттого, что наставница, игуменья Ксения, сама такая?

Молоденькая мать Анастасия стремительно везла нас в Коломну на старом джипе, лихо объезжая заторы. Молоденькая мать Таисия отдавала распоряжения по мобильнику. Мать Анна снимала на кинокамеру художников. Мать Елена щелкала фотоаппаратом. Замечательные собаки сопровождали нас в саду, где росли яблоки и груши. Важно поглядывал верблюд Синай, подаренный космонавтами. Оказывается, единственный верблюд в мире, который не плюется, – так хорошо воспитан. Потом моя Даша на нем каталась. Все удивительно. Я думала, в монастыре терпят, а тут живут, осуществляя такую полноту бытия, какая не всем и снилась.

Мы приехали на выставку питерских художников, учеников школы Владимира Стерлигова, христианского живописца. Когда-то матушка Ксения, увидев его работы и познакомившись с его вдовой, художницей Татьяной Глебовой, поняла, что Бог есть. Да, вот так прямо. Время от времени игуменья устраивает такие праздники: то фестиваль Тарковского в Коломне, то художественные выставки, то выступления монастырского хора. На «круглом столе» запомнилось ее слово о том, что христианство парадоксально и антиномично – так она выразилась.

Захотелось поговорить с коллегой – игуменья закончила факультет журналистики МГУ.

* * *

– Литература свидетельствует, что в монастырь приходят после какой-то личной драмы – у вас тоже было так?

– Кто-то один написал, и все повторяют. Не было никакой личной драмы. Был поиск пути. Я родилась в семье, в которой про Бога не говорили, дедушка был ученый, папа военный, детство прошло в военном городке, все вне. Но с детства было ощущение, что мне чего-то сильно не хватает, что со мной должен быть Кто-то, Кто может помочь мгновенно. Я очень точно помню свое маленькое сознание: вот именно мгновенно. В пору школьных страданий, когда меня ругали, мне казалось, что люди все так далеко, и нет Того, Кто может помочь. И еще важное переживание: постоянное тяготение к небу. Я даже пошла в авиационный институт, чтобы быть ближе к небу. А когда прошло полтора года, а небо не приближалось, чертежи и чертежи, – я перешла в университет, решила, что там ближе к искусству: телевизионная группа, изучаем кино, искусство даст то, что душа ищет. А моя родная тетя, Алла Повелихина, историк искусств, знала Стерлигова. Вы ее видели. Она живет в Питере, я в Москве. И уже студенткой в серьезных разговорах с ней я поняла, что эти люди, которым я глубинно верю, знают, что есть Бог. Это было переворотом. Началась работа: как все свои знания собрать в единую систему, где есть место Богу. Университет – через русскую литературу, философию – давал это знание. А дальнейшая жизнь в монастыре дала ответ на вопрос, а кто Он есть. Во время учебы в университете я крестилась. Потом взяла академический отпуск и поехала в Псково-Печерский монастырь. И здесь ощутила, что можно прийти к благодати, то есть к некоему ответу сверху, не только посредством прочитанных книг, но непосредственно через труд и молитву. Это было открытие. Я всю жизнь училась и вдруг… Я хожу на общее послушание, ношу дрова, помогаю в теплице, иду со всеми на обед – и через это обретается радость жизни. Ученому человеку просто так трудно радость испытывать. Надо понять, почему. И я оказалась в Пюхтицком женском монастыре в Эстонии. Я и не предполагала, что я, вот такая гениальная, стану монахиней. Очень неожиданно. Сердцем чувствовала, что это то место, где я должна быть, а умом не понимала. И тут обозначился новый путь к знанию, которого жаждало сердце.

– Вы – о знании, а традиция свидетельствует о вере. Говорят: там, где есть место вере, нет места знанию, и наоборот.

– Это вопрос очень глубокий. Есть специальный курс лекций в Московской духовной академии, читает Александр Ильич Осипов, умнейший человек, называется: Основное Богословие. В нем дается путь к знанию, как он проходил через научные концепции, и хотя мы не можем познать ни природу Божию, ни Его промысел в полноте, мы видим, что вера присутствует в любой научной гипотезе, а то, что есть Бог, – не просто теория, а опытное знание, которое отпечаталось на сердце.

– Вы не можете простой пример этого знания привести?

– Это наше страдание перед тем, как раскрыть себя на исповеди, и наше облегчение, когда мы эту борьбу с собой с помощью Божией проходим и получаем утешение. Вот сейчас была битва, и мы все-таки оказались с Богом, полюбили не себя больше, а ту правду, которая нарушена в нас каким-то грехом. Это наша жизнь в послушании, которая связана с испытанием. Все время нравственные конфликты, конфликты с собой, ты видишь, что как человек своими силами не справляешься, но в то же время видишь: есть реальная Божья помощь. Есть понимание, что каждое твое слово, сказанное на земле, отзвуком идет на небо. Поэтому постоянное состояние внутренней чуткости. И молитва становится твоим вторым внутренним дыханием.

– А конфликты случаются? Какие?

– Монастырь – это коллектив. Значит, есть соприкосновение людей друг с другом. Направление духа одно, а воспитание и образование разное. Обиды: как она на меня посмотрела, как грубо сказала, почему не хотела мне помочь. То есть это целый большой день, буквально загруженный нравственными вопросами: как поступить. Хорошо, если мы готовы, как воин, который знает, где у него оружие. А бывает, все замечательно – и вдруг землетрясение.

– И слезы тоже?

– Естественно. Один из основных мотивов жизни в монастыре – искренность. А в искреннем состоянии человек и плачет, и обижается, и недоумевает, и ругается. Задача – в своем искреннем состоянии разобраться, с помощью старших, насколько оно соответствует тому духу христианской любви, который заповедал Господь. В нас часто действует ветхий человек, которому трудно действовать по закону любви – вот по закону эгоизма легко. Я себя люблю, мне себя жалко, а другого – не знаю. Поэтому должно быть постоянное перековывание, переделывание себя. Это сложно. Бывает, надо немедленно разобраться, потому что все кипит и может взорваться. А бывает, вечером все прибегут, и мы разговариваем. Но я не сижу где-то на печке отдельно, а потом снисхожу, – я с ними.

– Я запомнила, как вы сказали, что христианство – парадоксальная вещь. А это не диссидентство в церкви?

– Это реальность. Потому что то, с чем мы столкнулись – а мы столкнулись с Откровением Божьим, – поразительно. Вот Христос – в нем два, казалось бы, несовместимых естества: человеческое и Божественное. Пресвятая Богородица – она же и Дева и Богородица. Для обычного сознания это несовместимые вещи. Многое в христианстве выходит за рамки простого, логического мышления. Апостол Иван говорит: оно юродство для мира. Господь говорит: блаженны чистые сердцем. То есть путь не в количестве прочитанных богословских книг и отстоянных служб, а в чистом сердце, которое созидается большим трудом. Все это моменты необычные, нестандартные, которые надо ощутить и понять.

– Я изумилась реалиям вашего бытия и опять подумала: а это – не диссидентство?

– Каждый монастырь имеет свой дух, свою направленность. Много замечательных монастырей, в которых созидается святое устроение души. Наш монастырь с академической направленностью. Мы стараемся обучить все делать хорошо. С собаками как общаться, как с верблюдом, с воронами, с ястребом, что раненый к нам попал. Нам помогают специалисты из зоопарка, из цирка. Занялись изготовлением фарфора – стали изучать, какие были промыслы раньше, смотреть альбомы. Есть много неожиданного, о чем мы и не думали. Например, у нас появилась школа-интернат для мальчиков, мы впрямую занимаемся воспитанием детей. Многие сестры учатся в пединституте. Организовали свое радиовещание…

– Вы открыли монастырь пятнадцать лет назад?..

– Он основан в 1799 году, но в начале ХХ века уничтожен. Все было разрушено. Когда открывали, дядечки приезжали, молодые люди, сестер мало, и мы пели: спаси, Господи, игуменью Ксению с братьями святой обители сия. А через год-два спрашивают: про каких братьев вы все поете? Уже появились молодые девушки, и мы стали петь: с сестрами.

– Молодые сестры – потому что молодые руки понадобились?

– Не совсем. Если только работать и ничего внутренне для себя не делать – не то. Знаете слово: трудоголики. Я всегда против этого внутренне, когда уходишь в дело от себя – потому что это жизнь без Бога. А монастырь может формироваться так, как ты способен его сформировать. Мы принимали девушек, девочек. Слава Богу, это тот потенциал, который может быть взращен.

– А у вас нет любимиц?

– А почему нет – это не запрещается. Вот у Господа был любимый ученик Иоанн-богослов. Есть психологическая близость людей – и тут кто-то может быть тебе более созвучен, а есть нравственная любовь, она должна быть ко всем одинакова. Но не так, что мне кто-то понравился, я буду ее от работы освобождать или конфеты пакетами посылать. Не дождется.

– Бывали у сестер серьезные искушения? Пытался кто-нибудь уйти из монастыря?

– Меня всегда поражает, как ищут какого-то удовлетворения в том, что ах, кто-то убежал, кто-то пошел рожать из монастыря. В этом есть момент какой-то внутренней некрасивости. Я не про вас говорю, это всеобщее. Да, были случаи, когда мать протестовала, отец вытаскивал дочь, кричали: лучше ей стать блудницей, чем жить в монастыре. Мы пережили много. Поразительно то, что сестры, которые пришли в монастырь, ничего не зная, вдруг становятся такими великими воинами. Ну что такое наша плоть, которая все время хочет есть? Хочет спать и не хочет работать? Наша душа, которая получила навыки с детства: себя ценить, другого уничижать? И все это надо в себе разрушить и построить дом на совсем другом основании. Тут есть своя колоссальная внутренняя культура. Я разговаривала с одной дамой, вернулась сюда и говорю: сестры, какие же вы счастливые, что вам всем уже дано войти в эту культуру мышления, а другие, которые вне этого, даже не знают, чего они лишены. Жизнь в монастыре – постоянное внутреннее творчество.

– Существует представление, что монахини уходят от мира в монастырь. В вашем монастыре не чувствуется, что вы ушли от мира…

– Есть мир как квинтэссенция страстей. В этом смысле монастырь ушел от мира. Поэтому мы носим черные, как бы погребальные одежды, символизирующие смерть. Но это смерть души для греха. Через это происходит рождение того, что будет соприкасаться с вечностью, что уйдет в вечность. Происходит созидание той личности, которая по духу на той же радиоволне, где Божественная благодать. Но есть общение с миром через художников, ученых, необходимое в эти трудные времена, почти похожие на апостольские, когда ничего не ясно и надо вместе искать пути к спасению.

– У вас стоит чудесный фарфоровый корабль – что он означает?

– Один из символов церкви – корабль, который среди бурных волн моря помогает человеку чувствовать, что он достигнет берега. Это житейское море страданий и страстей. Это сестры сделали наш кораблик: скрипичный ключ, басовый и хор – наш и мальчишек.

– А вы регент…

– А я регент. И пою громче всех.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Игуменья Ксения

В миру – Ирина Юрьевна Зайцева. После школы поступила в Московский авиационный институт (МАИ). Отучившись 1,5 курса, перешла в МГУ на факультет журналистики, который окончила в 1979 году. Окончила также регентский класс при Московской духовной Академии и Семинарии. Автор нескольких книг.

Игуменья Свято-Троицкого Ново-Голутвина монастыря.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Свято-Троицкий Ново-Голутвин женский монастырь в Коломне

Несмотря на свое название, Новоголутвинский женский монастырь расположен в историческом центре Коломны, носящем название «Старая Коломна», а не в отдаленном районе города Голутвин. Обитель расположена на территории Коломенского кремля – самой известной достопримечательности подмосковного города.

Также вблизи обители находится место слияния рек Коломенки и Москвы. Еще один ориентир – новопостроенный Конькобежный центр, располагающийся на Набережной Коломенки.

История женского монастыря

Монастырь был основан на стыке XVIII и XIX веков, однако часть его построек намного старше. Дело в том, что мужская обитель была организована на месте архиерейского дома упраздненной указом императора Павла I Коломенской епархии. От архиерейского дома монастырю достались палаты Архиерейского корпуса (XVII век) и Троицкий собор (начало XVIII века). Любопытно, что по планам графа А. Аракчеева на месте монастыря вполне могла быть размещена конюшня кирасирского полка. Однако митрополиту Платону удалось опередить Аракчеева и перевезти на территорию архиерейского подворья часть братии из Староголутвинского Богоявленского монастыря.

Как и другие монастыри, Новоголутвинаская обитель пострадала сразу же после революции. Монастырь был закрыт, все церковное имущество национализировано, а монахи и послушники остались без крова. Однако Троицкий собор продолжал свою работу и принимал верующих до 1928 года.

В годы Гражданской войны на территории бывшей обители сменяли друг друга госпиталь для раненых и концентрационный лагерь для врагов режима.

Впоследствии постройки бывшего монастыря были заселены жителями или были заняты различными организациями: от «Главмузея» до швейно-ремонтной фабрики. Реальные работы по сохранению наследия начались в 70-е годы, когда была проведена реставрация большей части строений бывшей обители. Для этого постепенно с территории монастыря были выселены проживающие там люди.

В 1989 году территория была возвращена РПЦ и было решено возродить монастырь, но уже в качестве женской обители. Настоятельницей монастыря была назначена игуменья Ксения (Зайцева).

Монастырь в наше время

Сейчас монастырские постройки включают в себя 3 храма:

  • исторические Троицкий собор и Покровскую церковь;
  • новопостроенную церковь Ксении Петербургской.

Также на территории обители построена часовня имени князя Владимира. Всего на территории монастыря проживает около 80 монахинь и послушниц из России и стран бывшего СССР.

Еще с 1997 года в обители начал работу медицинский центр, где страждущих принимают монахини – профессиональные врачи в своей мирской жизни. Ежегодно около 3 тыс. гостей монастыря пользуются услугами медицинского центра.

Новоголутвинский монастырь – современный тип обители, где монахини и послушницы не ограждают себя от мира. Сестры сами организуют экскурсии для желающих, при этом являются экскурсоводами. При обители открыт питомник собак «Конвент», где монахини разводят редчайшие породы овчарок. Еще одной примечательностью обители считается верблюд Синай, врученный в дар сестрам космонавтом В. Терешковой.

Как добраться до Ново-Голутвино монастыря

Близость Коломны к Москве позволяет туристу достаточно легко посетить монастырь.

На личном транспорте: необходимо выехать из столицы и двигаться по Новорязанскому шоссе до села Никульское, где на развязке повернуть направо по направлению к Коломне. После въезда в город следует двигаться по Московской улице, переходящей в улицу Октябрьской революции. Проехав мост через реку Коломенка, нужно въехать в центр города и в районе Коломенского кремля повернуть налево на улицу Лазарева. Проехав мимо стен кремля 100 м, можно попасть к входу в монастырь.

Из Москвы на автобусе: столицу и Коломну соединяет маршрут №460. Место отправления – автостанция «Котельники», время в пути – около полутора часов. По приезду в Коломну следует выйти на остановке «Площадь двух революций» и по улице Лажечникова через Коломенский кремль дойти до обители.

Второй вариант на общественном транспорте: это поездка электричкой до железнодорожной станции «Голутвин». Электропоезда в направлении Коломны отправляются с Казанского вокзала по маршрутам Москва – Коломна и Москва – Рязань. Время в пути – около 2 часов. По прибытии на железнодорожную станцию, следует пройти пешком до остановки «Голутвин», расположенной на ближней к вокзалу стороне улицы Октябрьской революции. Далее нужно сесть на любой из проходящих автобусов или на маршрутку и доехать до остановок «Площадь двух революций» или «Автостанция Старая Коломна». Выйдя из автобуса, следует двигаться в сторону Коломенского кремля, где и находится Новоголутвинский монастырь.

Адрес и контактная информация

Точный адрес Новоголутвинского монастыря: г. Коломна, район Старая Коломна, ул. Лазарева, д. 11А. Обитель ежедневно принимает паломников и гостей с 07:00 до 20:00.

Контактная информация:

Сейчас Новоголутвинский монастырь в Коломне – не просто одна из многочисленных обителей Подмосковья, но и важнейший культурный и религиозный центр. Во многом благодаря этому монастырь неоднократно посещали высшие сановники РФ: от действующего и бывшего президента до членов правительства и депутатов Госдумы.

Храм в честь Святой Троицы

Храм в честь Покрова Божией Матери

«Вы должны молиться, как дышать»

Эти слова архимандрит Наум (Байбородин) часто повторял своим духовным чадам, многие из которых нынче стоят во главе российских обителей. «Батюшка готовил кадры одновременно для грядущих земных трудов и для Небесного гражданства», – написала в своих воспоминаниях настоятельница Никольского женского монастыря г. Приволжска Ивановской области игумения Анатолия (Баршай).

А другая его духовная дочь – настоятельница Вознесенского Оршина женского монастыря под Тверью игумения Евпраксия (Инбер) навскидку насчитала около 40 монастырей, открывшихся по молитвам старца и опекаемых им. Матушка Евпраксия рассказала нам, какое это было счастье – по милости Божией иметь духовного руководителя, которому Господь открывал Свою волю о каждом человеке. Также мы говорили с ней о сегодняшнем дне «лесного монастыря», как называл его приснопоминаемый батюшка.

Старец выстроил жизнь многих людей

Матушка, Вы встретились с отцом Наумом, будучи еще студенткой? Я прочитала, что Вы учились в Московском авиационном технологическом институте.

Институт к тому времени закончила я уже давно. А у батюшки оказалась в 1980 году. Тогда почти невозможно было даже мечтать, что откроются монастыри. Теперь-то мы осознаем: отцу Науму в то время многое было видно и понятно. Я пришла к нему – вся из себя такая светская барышня, на каблуках, а он на меня посмотрел и сказал: «Игуменией будешь!» Подумала: «Какая игумения? Это смешно». У меня были абсолютно другие планы, о монашестве я и не помышляла, хотя сразу от батюшки четки получила… У него великий был дар – брать человека совершенно сырого и смело направлять всю его жизнь по воле Божией. Как он с нами справлялся, не знаю. Мы просто дикие люди были, в Православие только-только начинали вживаться. А он умел мгновенно выводить людей на этот вот узкий путь и показывать, в какую сторону двигаться. Будто от земли нас отрывал! Сам жил небесной жизнью, и нам не давал обмирщаться. В 1989 году в Московской епархии открыли первую православную женскую обитель – Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь в Коломне. Настоятельницей туда назначили любимое духовное чадо батюшки – игумению Ксению (Зайцеву). Старец отправил меня и других своих, можно сказать, воспитанниц вместе с ней, так что я три с половиной года жила там, вытягивали монастырь из руин.

Послушницей были?

Послушницей я далеко не сразу стала. Матушка Ксения не торопилась с внешней формой, давала время определиться. Конечно, все это было под руководством старца. Кстати, по ее примеру я тоже не спешу определять сестер в послушницы. Надо, чтобы человек созрел. Помню, ко мне в Коломну приехала подруга и с удивлением заметила: «Какой у вас интересный монастырь: паломники как послушники, послушники как монахи». Вообще матушка Ксения – уникальный человек, бесконечно талантливый. До сих пор с благодарностью вспоминаю многое из того, что ею было мне сказано, сделано для моей пользы. Казалось бы, три с половиной года в возрождающейся обители – не так уж много, но мне этого хватило на всю жизнь. Бесценная была школа!

А прежде чем попасть в Вознесенский Оршин монастырь в сосновом лесу под Тверью, тоже стоявший в руинах, Вы что-нибудь о нем слышали?

Нет. Да и в самой Твери не бывала. А как все получилось: 26 лет назад в Тверскую область приехала к своим друзьям будущая первая игумения нашего вновь открытого монастыря, матушка Иулиания (в то время – Кирси Ритониеми, в крещении Кира). По рождению финка, по вероисповеданию лютеранка, она во время учебы в МГУ приняла Православие и все каникулы проводила в Ново-Голутвине монастыре, считаясь там уже «сестрой № 38». Кира прочно вошла в монастырскую жизнь, выполняла разные послушания и после окончания университета решительно настроилась на поступление в эту обитель. Но поехала перед этим навестить своих друзей в село Васильевское под Тверью – дочь и зятя-священника одной удивительной московской четы – своей крестной, Светланы Викторовны, и Алексея Ивановича Сидоровых (замечу, что Алексея Ивановича высоко ценят студенты и тепло вспоминают выпускники Московской Духовной академии, где он преподает­ – комментарий авт.). Они тогда во многом поспособствовали открытию наших монастырей. В тот день на приходе в Васильевском оказался еще один удивительный человек, теперь уже покойный – протоиерей Николай Васечко. У него была такая «харизма» – открывать монастыри и храмы. Он ничего не боялся. Как-то пришел отец Николай с известным тверским краеведом Борисом Николаевичем Ротермелем в областную инспекцию по охране памятников и наткнулся на рериховцев. Те хотели забрать себе во владение тогда еще закрытый Оршин монастырь. Дескать, Епархия в нем не заинтересована. «Считайте, что с этой минуты Епархия заинтересована!», – сказал батюшка и «спустил их с лестницы». А сам быстренько приехал на Оршу, собрал двадцатку из тех оршинских бабушек, которые еще были живы, и буквально за три дня открыл приход. Председатель колхоза «Красная нива» Сергей Владимирович Миронов, в то время еще коммунист, ставший за эти годы глубоко верующим человеком и нашим прихожанином, помог настелить полы в полуразрушенном храме, что-то подновил и уже можно было служить. Отец Николай подумал: если найду игумена, будет мужской монастырь (с давних веков до 1903 года он и был мужским). Если игумению – женский. У него было поразительное чутье на людей! Приехав в гости, где была наша Кира, увидел ее в храме на клиросе, и как-то всё про нее понял. Спросил о ее планах. Она ответила, что хочет поступить в обитель в Коломне. «Нет, поступаешь в Оршин монастырь», – твердо произнес он. Все решили, что это шутка. А батюшка не шутил: собрал гостей и хозяев и повез их на катере к монастырю. Кира, хотя всерьез эти слова не восприняла, вскоре отправилась к отцу Науму, чтобы все ему рассказать. А старец очень обрадовался, неожиданно для нас всех, и сказал ей: «Может, для тебя лично лучше было бы подвизаться в Коломне, но для пользы народа надо ехать в Тверь». И добавил: «Если только настоятельницей поедешь». Она спросила: «Как же я буду одна? Можно мне Катю забрать?». И еще одну сестру из Коломны назвала, Любу Лобанову – нынешнюю настоятельницу Христорождественского монастыря в Твери игумению Ларису, ­– батюшка благословил.

Матушке Ксении пришлось за послушание вас отпустить?

Коль было батюшкино благословение, тут никуда не денешься. Буквально за час мы собрали какие-то свои вещи и вскоре оказались на Тверской земле.

Божественная вязь событий

Матушка, а первую Литургию в Оршине монастыре вспоминаете?

Ее забыть невозможно, как и те трудности, что предваряли службу и разрешились чудесным образом. Август 1992 года. Мы собирались отправиться в разрушенный монастырь на катере, но в то время горели леса и такой смог спустился на город, что плыть было невозможно. Два часа простояли на пристани с Чашей, просфорами и подумали уже, что службу отменим. У меня с собой была Смоленская икона Божией Матери на металле – маленькая, старинная, я всегда ее раньше брала в путешествия. И эта первая Литургия после нашего приезда должна была состояться как раз на Смоленскую. На пристани все заволокло дымом, мы устали, и попросили капитана разрешить нам пройти на катер, чтобы немножко отдохнуть. Он так смешно сказал: «Ладно, кто в платочках, заходите». Спустились мы в каюту, повесили на гвоздик мою иконочку и начали служить молебен. Через десять минут появляется удивленный капитан и говорит: «Туман рассеялся, плывем». Несколько лет потом он возил нас бесплатно, настолько его впечатлила эта история. А у нас на первых порах вообще ни копейки не было, и такое благодеяние с его стороны мы воспринимали с благодарностью. Вот в память об этой Литургии в центральном иконостасе нашего Вознесенского собора, который нам в Троице-Сергиевой лавре прекрасно написали, слева от Царских врат – Смоленская икона Божией Матери. Работа иконописца Екатерины Чирковой – ну просто музейная!

Знакомясь с монастырем, мы, матушка, застали Екатерину за другой ее удивительной работой, близящейся к завершению: перед Владимирской иконой Божией Матери молятся старцы. Один слева стоит, другой – справа. Архимандриты Кирилл (Павлов) и Наум (Байбородин).

Это византийская традиция, когда еще непрославленных святых пишут без нимбов. В новой часовне в честь преподобных Иулиании и Евпраксии Московских Свято-Екатеринского монастыря в Твери вы увидите роспись, на которой тоже изображены старцы Кирилл и Наум. Нам с матушкой Иулианией и сестрами обеих обителей очень хотелось, чтобы наш батюшка всегда был рядышком. Это помогает осознать: рядом с тобой реально живут святые люди. Понятно, что сам ты до этого не дотягиваешь и не дотянешь никогда, но если поймешь, что такое возможно, то почувствуешь великое утешение: на этой земле можно жить практически в любых условиях!

Интересно, отец Наум беспокоился, как сестры обустроились, какие физические трудности они преодолевают?

Большинство трудностей мы преодолевали по батюшкиным молитвам. Конечно, он во все вникал. Надо только было добраться до батюшки. Едешь в Лавру нагруженная проблемами, нерешенными задачами, скорбями какими-то, заходишь к старцу и все разлетается в прах. Сколько раз бывало: батюшка не успевает всех принять (как известно, к нему толпы людей шли), а у меня в кармане лежит список с десятью вопросами. У батюшки есть минута, и он подходит, отвечает на вопросы именно в том порядке, в каком они у меня записаны, даже не видя мою бумажку. Или вообще ничего не говорит – подойдет, благословит, и ты знаешь, что все будет в порядке. Ну вот, например. Уже зима, а дом такой холодный, что в коридор не выйти без шубы и валенок. Приезжаем к старцу. Он: «Вам надо утеплять корпус». Понятно, что надо. Вот только как, денег-то нет. Через три дня приезжает Михаил Константинович Ефимов. «Третий день не сплю, – говорит, – все переживаю, как вы там. Я решил – надо утеплять ваш дом. Впервые так буду работать – зимой, без выселения, да еще в кризис». И ведь справился! Утеплил полы, чердак, поставил дополнительные двери и рамы, и совсем другая жизнь началась. Очень часто батюшка давал конкретные советы, отправлял нас в другие монастыри перенимать опыт. Практически сам спроектировал наш новый келейный корпус – до деталей все рассказал Ирине – архитектору. Отправлял благодетелей в новые обители на помощь. Но самым главным для него являлось молитвенное устроение монастырей. Попали мы сюда – трава выше головы, единственное уцелевшее здание – игуменский корпус XIX века – стоит без окон и дверей, без перегородок, храм в жутком состоянии, сами мы ютимся в стареньком домике в деревне, а у батюшки главный вопрос: «У вас совершается полный суточный богослужебный круг?» И мы, несмотря ни на что, этот круг богослужений совершали. Каждый день, от начала до конца. Не было священника, сами молились, обедницу служили. После образования двух монастырей – Оршина здесь, и Свято-Екатерининского в Твери, в каждом стал совершаться полный суточный круг ежедневно.

Из уст сестер довелось услышать веселую шутку: «У нас один монастырь с двумя игумениями». Что Вы по этому поводу скажете?

Мы ведь с самого начала были с матушкой Иулианией. Как вместе начали, так в одной упряжке и идем. Если вкратце, то образование двух монастырей произошло так: собор здесь не отапливался, службу в нем можно было совершать только до начала морозов. Тогда архиепископ Тверской и Кашинский Виктор (ныне ­ митрополит) благословил нас зимовать в Твери при храме святой великомученицы Екатерины, где вскоре и было открыто подворье Вознесенского Оршина монастыря. В 1996 году Екатерининское подворье преобразовали в Свято-Екатерининский женский монастырь, настоятельницей которого стала матушка Иулиания, а меня сюда назначили настоятельницей. С тех пор мы для них как бы деревенское подворье, они для нас – городское. Наши сестры живут там подолгу, когда сдают сессию в вузах или возникает необходимость лечиться в городе. Три оршинских сестры преподают на Православных Богословских курсах, созданных более двух десятков лет назад матушкой Иулианией со Светланой Викторовной Сидоровой. Мы едим хлеб, который пекут в монастыре святой великомученицы Екатерины и берем оттуда просфоры. А с ними делимся молочными продуктами. На праздники девочки из детского центра тоже помогают матушке Иулиании и сестрам на клиросе и на кухне.

«Очень хотелось, чтобы сестры жили в радости»

По Вашему благословению, матушка, мы смогли познакомиться с некоторыми сестрами и поговорить. Например, молодая монахиня Иоанна (Дмитриченко), старший воспитатель Православного детского социально-реабилитационного центра «Родник» во имя святого праведного Иоанна Кронштадтского, поделилась сокровенным: как происходят добрые перемены в характерах девочек с трудной судьбой. 97-летняя монахиня Ефрема (Синяева), дочь убиенного репрессированного священника, вспомнила о своей поездке в юности к преподобноисповеднику Сергию (Сребрянскому) – до пострига – протоиерею Митрофану, духовнику Марфо-Мариинской обители в Москве. Возникло ощущение, что соединились эпохи. У вас большая монашеская семья?

У нас сейчас 56 сестер. «В монастыре люди по духу собираются», – как-то сказала мне матушка игумения Ксения в Коломне. Я эти слова на всю жизнь запомнила. В каждом монастыре своя атмосфера. Здесь вот такая…

Атмосфера любви, открытости, что невозможно было не почувствовать.

Это не моя заслуга. Я думаю, что все связано с молитвами батюшки, блаженной Любушки Сусанинской, к которой мы по благословению отца Наума ездили. Связано с молитвами тех святых, которые за нас молятся. Помню, батюшка как-то заметил: «Если у тебя что-то получается, ничего себе не приписывай. Это все Матерь Божия». И тут же спросил: «У вас же есть чудотворная икона?» – «Феодоровская», – ответила я. Надо всегда помнить, что действует Бог Своей благодатью, а наше дело – не мешать. Мне хотелось, чтобы сестрам здесь было жить интересно. Очень хотелось, чтобы сестры жили в радости. И – чтобы они учились. Батюшка однажды сказал мне: «Сажай всех за парты. У вас должна быть семинария». Позже несколько раз это повторял. И как-то так получилось, что многие сестры учатся. Сначала сами занимались, а потом познакомились с руководством Алма-Атинского межъепархиального православного духовно-просветительского центра, при нем есть богословский факультет с дистанционной формой обучения. Их программа нас сразу же заинтересовала, понравилась.

Матушка, об организации учебы сестер, а также о жизни ваших подопечных –воспитанниц социально-реабилитационного центра «Родник» и их учебе по программе «Русская классическая школа» мы расскажем в следующих публикациях. Сейчас же ответьте, пожалуйста: как добиться того, чтобы послушания, зачастую физически трудные, не изматывали сестер, не разрушали их молитвенное состояние?

Послушания мы стараемся чередовать. У нас нет такого, чтобы человек постоянно был в коровнике или на клиросе. Или на кухне. Многие из сестер настолько немощные, что на кухне приходится по три раза в день менять их состав, только тогда они выдерживают. У нас немало монахинь пожилых или совсем стареньких, немало инвалидов. Монастырь же не работный дом. Тем не менее все послушания в обители – в детском центре, пение на клиросе, труды на кухне, на коровнике, на огородах, уход за старенькими монахинями, проведение экскурсий, катехизаторские занятия, работа на пасеке и в саду – все выполняется исключительно силами сестер. Утром сестра может регентовать на клиросе, днем пойти на коровник, вечером готовиться к семинару по истории Церкви, на следующее утро оказаться на кухне или у детей. В общем скучать некогда. А рабочие занимаются ремонтами и стройками.

В то же время у вас – скажем так – большая концентрация послушаний, требующих профессиональных знаний и навыков. Например, преподавание сестрами в школе для девочек-воспитанниц детского центра, преподавание на упомянутых Богословских курсах в Свято-Екатерининской обители. Или столь непростые трудоемкие дела как реставрация старых икон, книг, занятие мозаикой.

Нам верится, что Господь посылает сюда людей по батюшкиным молитвам. Слава Богу, приходят в монастырь и молодые сестры, всем сердцем устремленные ко Христу, и многому учатся уже здесь. Как батюшка говорил – «человек верующий всему научится». По-прежнему чувствуется присутствие старца в нашей жизни. Столько месяцев прошло со дня его кончины, а я не могу молиться об его упокоении, продолжаю молиться о здравии. И так многие, знаю. Записки подаю «Об упокоении», а в домашних молитвах… Должно пройти время, чтобы осознать утрату. Масштаб его личности многим только сейчас начинает открываться.