Надежда Павлович

Поэзия Н. А. Павлович

К двадцатилетию со дня кончины

На улице Веснина за приемным пунктом прачечной в глубине двора стоял маленький деревянный домик. Там жили две старушки и кот. Из маленьких сеней дверь направо вела к Надежде Александровне Павлович. Крошечные комнатки, в которых жила в 60–70 годы Надежда Александровна, многое видели и слышали. Кого здесь только не было: мудрые седобородые архиереи, старушки с удивительно добрыми и молодыми глазами, маститые члены Союза писателей СССР и начинающие свой литературный путь В. Дудинцев (Надежда Александровна называла его своим внуком), А. Солженицын, приезжающий из Рязани со своей первой женой, и просто молодежь.

Довелось мне по милости Божией жить в то время совсем рядом, в Плотниковом переулке, и часто бывать у Надежды Александровны, тихонько сидеть в старом кресле и впитывать виденное и слышанное.

Годы те были историческими, как и все годы истории Руси, для меня же они были особенными. Жизнь распахнула свои просторы перед девочкой из провинции. Были взлеты и падения, но рядом была Надежда Александровна. Она, как бабушка, и наставляла, и утешала. Одним из способов утешения были ее удивительные и бесценные подарки: листок бумаги со строчками стихов, наступающими друг на друга (Надежда Александровна уже в то время плохо видела), часто переплетающимися. Но все становилось на место и в душе водворялась тишина, когда она их читала своим спокойным голосом, будто пела.

Рукопись цикла “Наши дети” Надежда Александровна подписала “Моему детенышу” (так она меня называла). Их нельзя было в то время нигде опубликовать в СССР, но однажды Надежда Александровна сказала, что эти стихи опубликованы где-то за границей. В печатном виде мне их никогда не довелось еще видеть. Вот эти стихи.

Наши Дети

Наши девочки, мальчики наши,
Вы, идущие в первый класс.
Вас подводят к Христовой чаше
В многих семьях в последний раз.
Банты белые в русых косах,
Ушки… стриженные вихры.
Мир суровых детских вопросов
Начинается с этой поры.
Что мы скажем глазам открытым?
Совесть слушает наш ответ,
Или руки будут умыты.
“— Где Он, мама, иль Бога нет?”
Вот стоит Он в белом хитоне,
Обнимает твоих детей,
Не на судьбище, не на троне
А в глубинах души твоей.
Откажись от Него, и громом
Не расколется небосвод,
Только Свет из грешного дома,
Может быть, навсегда уйдет.
И заметишь ты это едва ли,
Все заботы и суета…
Мы не раз уже предавали
И стыдились верить в Христа.
Но глядит Он из дальней дали,
Весь изъязвлен и весь в крови:
Дети, дети Моей печали,
Дети, дети Моей любви!

Подвиг

О, если к подвигу душа тебя зовет,
Твой подвиг здесь — чуть видный переход
Над пропастью хулы и отрицанья
И чистая звезда самопознанья.
Нет пламени пылающих костров.
Но пламя есть тебя клеймящих слов,
И холод незаслуженный глумленья —
Страданье детское и взрослое терпенье
Не отрекись! — Вот подвиг наших дней
И свет, и путь простой души твоей.

***

Мы пришли от великой печали,
Все свое растеряв в суете.
Мы и подвигов не совершали,
На молитве ночей не стояли,
Забывали порой о Христе.
Слишком светлых чертогов не надо
Для давно огрубевших сердец.
Не под окнами райского сада,
Только нам постоять за оградой
И к ногам Твоим пасть наконец.
Ради этого только мгновенья
Мы к Тебе, задыхаясь, брели,
Мы — последних времен поколенье,
Ослепленные дети земли.

Последнее поколенье

Мы стоим толпой перед Тобою,
В стеганках, а девочка — в шубейке,
Книжки в сумке — как ходила в школу.
Кто пришел с работы, кто — из дому,
Только нет у нас благообразья,
Словно вырвались сейчас из давки.
Подходящей нет у нас одежды,
Для Чертога Твоего, Владыко,
Не молились мы и не постились,
Ничего мы о Тебе не знали.
Как же нас к Себе Ты принимаешь.
— “Средь кромешной суеты вседневной
Вы единый раз ко Мне вздохнули!”
И земля ответила: “Осанна!”

У Надежды Александровны было много пластинок, зимними вечерами мы сидели в полутемной комнате и слушали музыку. Особенно Надежда Александровна любила “Сказание о граде Китеже и деве Февронии”.

***

Книга о тихом Китеже граде.

В углу Богоматерь блистает над нами.
А в мертвом, в потерянном, в слепнущем взгляде
Все тоже родное и темное пламя…
И снится, и снится, и бродит по дому тревога…
Куда мне бежать, дорогие ослепшие очи!
Далеко от мира и даже далеко от Бога
Дыхание вьюжной серебряной ночи.

Совсем рядом на Кропоткинской улице был Дом ученых, куда мы с Надеждой Александровной часто ходили на концерты. После одного из них Надежда Александровна написала стихотворение. Передо мной листок, датированный 19.11.66, с надписью “милой моей спутнице, не только на концерте, моей Ниночке. Надежда Павлович”.

Концерт Андрея Волконского

Сюита, как улыбка Баха,
Почти нездешний перебор,
Уже не ведающий страха
Прозрачный световой узор.
И вчерчен, врезан, вписан, впаян,
С самою музыкой — един,
Столетний молодой хозяин,
Пред ним — оживший клавесин.
Здесь не ищи громоподобья,
Но нежный легкий звук о том,
Что где-то белое надгробье
Укрыто в парке вековом.
Что мир иной, полузабытый,
Не потому ли дорог нам,
Что ходят и сейчас пииты
И комсомолки верят снам.
Пусть образ выхвачен оттуда,
Крылато плещет черный фрак,
Но и сейчас, рождая чудо,
Прощает небо нотный знак.
Так и тогда творец хоралов,
Германский хмурый чародей,
С улыбкой умной глаз усталых,
Глядел на пляски тех людей.

А вот листок с надписью “Дар ко дню твоего рождения Н. А.”

Путь

Не наказывай страхованьем,
Не томи тоской и молчаньем,
Весь огромный мир предо мной,
С непрочитанными уроками,
И с прорехами, и с попреками,
С чернотою и белизной.
Я еще тоски не осилила,
Я и слез своих всех не вылила,
Но забрезжил мне чистый Свет,
И пошла я, ему покорная,
И пошла я тропинкой торною,
Самой горестной из планет.
Но гора передо мной расступилася,
Заревою весенней алостъю
Трепеща горел небосклон,
И над нашей беспомощной бренностью,
Светлым знаком любви и нетленности
Был сияющий Крест вознесен.
У Его золотого подножия
Наше кончилось бездорожие,
Навсегда снята тягота,
И в блаженной стране покаяния
Нам дано живое касание
Обагренной ризы Христа.
14.Х.1971.

Часто бывало утром — телефонный звонок… И я бегу… А Надежда Александровна, вся сияя слепнущими глазами, читает по памяти то, что написала ночью.

***

Спишь с открытыми глазами,
Неподвижен слепнущий твой взгляд
И поет, и плачет над нами
Красной птицей налетающий закат.
Или эти песни только снятся
И моя любовь?
Но лучи порхают и кружатся
И живая каплет кровь.
Что с тобой мне и с любовью делать,
С трудною моей?
Непробудно спишь и сердце онемело
Много, много дней.
Если разбудить я не сумею,
Что ж! Прости!
Ты, душа, тоскуя и немея,
В тот закат лети…

Она всегда поражалась сама написанному, это было как чудо…

Свет

Он в вечности сказал: “Да будет свет!”
И хлынул свет на миллионы лет
Не первых звезд, не солнца, не луны,
Не отраженный свет морской волны, —
Ликующий и первозданный он
Был целою вселенной отражен.
И мы с тобою носим этот свет,
Им человек с рождения одет,
Но мы его волочим по земле,
Но мы его теряем в нашей мгле,
Вне света — ночь кромешная и мгла —
Куда же ты, душа, моя зашла.
Землетрясенье… рушатся дома…
А свет в тебе не есть ли тоже тьма?
Но не себе я верю, но лучу,
Его я помню, плачу и молчу.

Иногда зимой Надежда Александровна уезжала в Дом творчества писателей в Дубултах.
Мы жили в то время уже в Тульской области и день получения писем от Надежды Александровны был праздником.
16.01.73

“Родной мой детеныш!
Поздравляю тебя, обнимаю, желаю мира душевного, радости в творчестве, в муже и сыне, в живописи.
Скоро (к 1.02, может быть, и чуть раньше) вернусь в Москву (с грустью, но с желанием работать, хотя сил у меня все меньше и сердце все хуже). И при этом я все-таки отдохнула умственно. Нет московского напряжения и суеты, на душе светло. Владыка очень добр ко мне. Прозы сейчас писать не могу. Пишу стихи. Посылаю тебе в подарок. В марте надеюсь приехать к тебе.

Бегство в Египет

Как низко плат Ее опущен,
Скрывая полудетский Лик.
Беспомощный и Всемогущий,
Младенец к Матери приник.
Она несет Его пустыне,
Сквозь мрак ночной и зной дневной,
Младенец для Нее — Святыня,
Но Он и Сын Ее родной.
Теперь Она Его защита,
С Ней Серафимов легион,
И в складках покрывала скрытый,
Спокойно засыпает Он.
Она несет Его в Египет,
Чтоб там провозвестить Христа…
Еще не скоро будет выпит
Оцт смертной горечи Креста.

Грань

Как рябь речная — праздные слова,
Болит от их мельканья голова.
И камня, позабытого на дне,
Не разглядеть в сердечной глубине.
Но слышу я: “Умолкни, перестань!
Перед тобой невидимая грань”.
За этой гранью ужас тишины,
И наши недосмотренные сны,
И наши сокровенные дела, —
О меры милосердия и зла,
И все, чем ты, душа моя, жива.
Там наши настоящие слова,
Не рябь речная, а морской прибой,
И каждый встанет там самим собой,
И только там я вспомню и пойму
И поклонюся Богу моему.
Январь 1973.

Целую, всегда помню и люблю”.

“Моему детенышу вместо красного яичка Н. А.”

Ушедший друг с разбойником в раю,
Я к ним иду тропой небесной сада,
И прежние деревья узнаю,
И луч, где веет вечная прохлада.
Мне лев подставил золотой хребет:
“Погладь меня! Я тоже тварь земная,
И травы мне годятся на обед”.
А рядом с ним пасется лань ручная.
Такой мне сон приснился в этот день
Бессмертного преодоленья гроба.
Пускай лежит вчерашней ночи тень,
Пускай в сердцах отчаянье и злоба.
Но есть черта — к ней приникаешь ты,
С раскаяньем, надеждою и верой
И жаждешь тишины и чистоты,
И дух тебе дается полной мерой.
Иди! Дыши! И узнавай свой сад,
Где ни одна дорожка не забыта,
Где звери и деревья говорят,
И с ними ты в одно дыханье слита,
Где все поет Осанну и хвалу
Воскресшему, Восставшему, Родному,
И плачу я в земном своем углу,
В томленьи по утраченному дому.
29.IV.1973.

***

Когда стихии запредельной
Тебя касается крыло,
Прижми покрепче крест нательный,
Чтоб было на сердце светло.
Прислушайся к далеким зовам! —
Ребенка так не кличет мать!
И оглянись: а ты готова
На это слово отвечать.
Я об одном молю: в сознаньи
Позволь мне встретить смерть мою,
Чтоб вздох последний покаянья
Стал первым вздохом в том краю.

В лучах рассвета

И утру сия паки главы моея власы Иже в рай Ева по полудни шумом уши огласиша.
(Иоанна Кассия. Стихира в Великую Среду).
Спасителю она целует ноги.
И шум волос ее дошел до нас,
И боль ее, упавшей на дороге,
И темнота ожженых болью глаз.
И багряницы клочья и лохмотья,
Ее браслетов погребальный звон.
Она грешила помыслом и плотью
И попирала милость и закон.
Влачила грязь из всех вертепов мира,
И, подымаясь, падала сто крат,
Но на главу Его струится миро
И горницу заполнил аромат.
Не так ли Церковь в муке и паденьи
Касается Его пречистых ног,
И слезы льет, и молит о прощеньи,
И сознает недуг свой и порок.
И вновь встает она в одежде света,
Очищена, омыта, прощена,
О, наша Церковь, вся в лучах рассвета,
Невеста Слова, вечная Жена!

У Надежды Александровны было удивительное качество души — покаяние.

Покаяние

Горький дар покаяния
Всех он слаще даров
Пусть несет он молчание,
Стал границею слов.
Пусть явил он ничтожество
Нашей меры земной
И грехов моих множество
Положил предо мной.
Даже самое белое
До конца не бело.
Все, что в жизни я сделала,
Не алмаз, а стекло.
Но приходит Спасающий
Не к Небесным Святым,
Этот Свет немерцающий
Сходит к людям простым.
И когда Он спускается
В скудный мир маяты,
То душа откликается
У последней черты.

“Любимая Латвия”, — часто говорила Надежда Александровна. Летом она уезжала в Кемери, где жила в домике с террасой, много гуляла по берегу Рижского взморья и, конечно, писала.

Морю

Моей Ниночке и милому Коле, иАлешеньке.
Я долго на него смотрела —
Так смотрят люди пред концом!
Оно кипело пеной белой
В своем величии простом.
Я с ним, как с другом говорила:
“Что нам прошедшие года!
Все то, что в детстве я любила,
Во мне осталось навсегда”.
Ты было для меня предвестьем
Осуществившейся мечты,
Теперь состарились мы вместе,
И я и ты, и я, и ты.
Но для меня ты незабвенно,
И неумолчный рокот твой
Не голос жизни этой тленной,
А голос вечности живой.
14.V.1976.

Надежда Павлович.

Публикация Н. Торопцевой

Надежда Александровна Тэффи: биография, семья, творчество, лучшие произведения

  • 10 Октября, 2019
  • Искусство
  • Yulia Sahine

Биография Тэффи – это яркое явление как в русской литературе, так и в литературе русского зарубежья. Писательница заслуживает почетное место среди русских сатириков: А. Аверченко, Саши Черного, М. Зощенко, Ильфа и Петрова. Ее творчество отражало с искрометным юмором все, через что Тэффи и другим людям пришлось пройти до и после революции.

Семья

Надежда Александровна Лохвицкая появилась на свет в 1872 г. в знатной дворянской семье, где каждый так или иначе пробовал писать. Ее прадед был автором мистических стихов, отец известен своими научными трудами, а старшая сестра Мария прославилась как поэтесса Мирра Лохвицкая. Старший брат Николай тоже пробовал себя в роли писателя и поэта, но в итоге стал генералом белой армии. Другая сестра Елена стала переводчиком.

Окончив в 1890 г. гимназию, Надежда вышла замуж за поляка Владислава Бучинского, но спустя 10 лет они развелись: трое детей, домашний быт, семейная рутина никак не соответствовали ее живому и энергичному характеру. Бучинский с детьми уехал в Польшу, а Тэффи продолжала расти как гениальный сатирик и прозаик.

Псевдоним

Первое стихотворение Надежды под ее девичьей фамилией Лохвицкая было опубликовано в 1901 г. после развода с мужем В. Бучинским. Хотя она увлекалась всю жизнь поэзией и издала три сборника, прославилась она совсем не из-за стихов. После публикации стихотворения Тэффи была смущена: она не ожидала, что оно будет опубликовано. Ей казалось неловким показывать свои стихи читателям, когда ее старшая сестра уже была признанной и известной поэтессой. Возможно, эта ситуация и подтолкнула ее к взятию творческого псевдонима.

О создании своего псевдонима сама писательница рассказывала: написав пьесу, она захотела подписать ее таким именем, которое принесло бы счастье. Ей подумалось, что счастливы всегда дураки, а ей был известен один такой дурак по имени Степан, которого домашние называли Стеффи. Отбросив букву из его имени, Надежда взяла себе псевдоним Тэффи. Пьеса имела успех, и все свои будущие произведения писательница подписывала этим псевдонимом. Впрочем, существует и другая версия – так звали героиню из рассказа Р. Киплинга.

Белый пароход

Как и многие другие представители интеллигенции, Тэффи восприняла Февральскую революцию 1917 г. с воодушевлением. Однако октябрь того же года показал, что террор, насилие и несправедливость лишь набрали силу, и такое положение вещей было неприемлемо для писательницы как при царском, так и при большевистском режиме.

В 1918 г. по приглашению антерпренера Тэффи отправилась в Киев и Одессу, уверенная, что это лишь литературные гастроли, и она скоро вернется домой. Однако вместо Петербурга Тэффи попала в Константинополь, а осенью 1919 г. она переехала в Париж, где жила до самой смерти.

Покидать Россию писательница не собиралась: до революции она была любимицей читаталей и пользовалась невероятным успехом. Сам Николай II восхищался ее рассказами, а в честь Тэффи были названы конфеты и духи – это ли не успех? Но та эпоха ушла, и вместе с ней пришлось уйти и Тэффи.

В эмиграции

В Париже писательница Тэффи организовала литературный салон, в котором частыми гостями были Бунин, Мережковский, Гиппиус. Тэффи постоянно заботилась о нуждах соотечественников, которых в то время было чрезвычайно много во Франции – революция изменила многое.

Это было самое продуктивное время. За 20 лет, прошедших с отъезда из России и до начала войны, читатель увидел 19 сборников рассказов – впечатляющее количество. Многие театры ставили спектакли по пьесам Тэффи. Русские эмигранты от Европы до Китая читали произведения Надежды Тэффи, и живой оптимизм писательницы скрашивал непростую жизнь тех, кому пришлось покинуть родину.

Нелегко было во время войны. В оккупированной нацистами Франции комфортно жилось лишь тем, кто сотрудничал с оккупантами, и Тэффи к ним не относилась. В биографии Тэффи это было тяжелое, нищее и голодное время. Из-за этого в 1943 г. в Америке даже пронесся слух о ее смерти. Узнав об этом, писательница с юмором писала своей дочери, что только что вернулась с кладбища, правда не как покойница, а просто навещала своего умершего мужа Павла Тикстена.

П. А. Тикстен стал ее гражданским мужем в Париже, он умер в 1935 г., и Тэффи нежно и с любовью ухаживала за ним до последней минуты.

После войны советские власти стали пытаться вернуть в страну Тэффи и Ивана Бунина. В тот момент происходила настоящая травля Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, и возвращение эмигрантов, чье творчество известно по всему миру, было важным шагом для властей. Однако Тэффи ответила в своем стиле: она написала фельетон, в котором вспомнила, как в Пятигорске при въезде в город висел плакат «Добро пожаловать в первую советскую здравницу!» и тут же на столбах качались висельники. Так и она боялась, что, приехав в СССР, увидит плакат «Добро пожаловать, товарищ Тэффи», а рядом будут висеть Зощенко и Ахматова.

Рассказы как любимый жанр

Биография Тэффи и ее литературное наследие впечатляют, но особенно интересно то, какие разные темы и разные настроения были в ее произведениях.

Ее любимым жанром, бесспорно, был рассказ. В уже упоминаемом цикле рассказов об эмиграции присутствуют разные мотивы и темы. Часть персонажей имеет трагичную и тяжелую судьбу: им пришлось столкнуться не только с нищетой, но и с одиночеством, а его пережить труднее всего. Невероятно жалко одинокого доцента, живущего в холодной квартире. Он обнаруживает муху и начинает заботиться о ней, а впоследствии умирает сам от воспаления легких. И смерть его уже не так трагична, ведь он был не один – он был с мухой.

Не менее драматична и судьба белого генерала из рассказа «День». Никто не пишет ему писем, никто не видит его мундира и орденов. Он уже не славный генерал – он одинокий, никому не нужный старик.

Любопытно, что в 20-е годы эти рассказы Надежды Тэффи Ленин пытался использовать для пропаганды того, что эмиграция – это не выход. В творчестве писательницы был цикл рассказов о трагедии русского человека в эмиграции, однако когда Тэффи узнала о такой интерпретации ее работы, она пришла в ярость и выступила с публичным обвинением советских властей.

Также особый интерес у писательницы Тэффи вызывали люди, которые даже в условиях эмиграции смогли сохранить наивную русскую душу и веру в людей.

Дореволюционное творчество

Впрочем, еще до эмиграции Тэффи прославилась своими рассказами. Среди них, в частности, «Демоническая женщина» – Надежда Тэффи написала этот искрометный очерк о женской хитрости и вычурности в 1906 году. Высмеивая женщин, которые не имеют собственной личности, а лишь «рисуются» в обществе и перед мужчинами, создавая какой-то образец фальшивки. Мужчины далеко не всегда могут понять, что роковая красотка, «демоническая женщина» – лишь пустышка.

Также важным моментом дореволюционной биографии Тэффи являются частые публикации пьес и рассказов в популярных изданиях – в «Ниве», а также в «Сатириконе» и «Новом Сатириконе», в котором она работала на постоянной основе со своим хорошим другом и главным издателем Аркадием Аверченко.

Снискав славу великолепного прозаика, Тэффи также писала поэзию. В 1910 г. был издан сборник стихов «Семь огней», который был замечен лишь немногими – успех сатирических рассказов затмил все остальное.

С юмором до самого конца

Последние годы жизни Надежда Александровна Тэффи была тяжело и мучительно больна. Но несмотря на это, она продолжала острить, шутить и никогда никому не омрачала настроение своим состоянием, хотя было видно, что она очень устала жить.

В творчестве писательницы стало меньше сарказма и язвительности, но стала преобладать некая мягкость, трепетность. Особенно это нашло свое отражение в поэзии.

Тэффи скончалась 5 октября 1952 г., не забытая и окруженная немногочисленными еще живыми друзьями. Ее могила находится на кладбище Сен-Женевьев де Буа в Париже.

Надежда Александровна Павлович. поэзия

Надежда Александровна ПАВЛОВИЧ(1895 — 1980) — поэтесса.
Училась на Высших женских курсах в Москве. Печатается с 1912. В сборниках «Берег» (1922), «Золотые ворота» (1923), «Думы и воспоминания» (1962) Павлович выступила как лирик, близкий блоковской традиции. В 1925—32 опубликовала серию книг для детей: «Капризник Тики» (1925), «Паровоз-гуляка» (1925), «Веселая пчелка» (1930), «Коза в огороде» (1930) и др. В годы Великой Отечественной войны выпустила 2 сборника патриотических стихов. Автор интересных «Воспоминаний об Александре Блоке» («Блоковский сборник», Тарту, 1964).
Все последние годы она писала религиозно-духовные стихи. Некоторые из них опубликованы после ее смерти. В этих стихотворениях развиваются мотивы покаяния, очищения, мотивы бессонной совести; но основное содержание их — умудренность, ясность и покой просветленной души, нашедшей наконец смысл жизни: «И золотая Купина / В пустыне зацвела, / И входит в сердце тишина, / Прозрачна и светла» (стихотворение «Причащение»).
Последняя книга «Сквозь долгие года» /Москва, «Художественная литература», 1977/
***
Горький дар покаяния
Всех он слаще даров
Пусть несет он молчание,
Став границею слов.
Пусть явил он ничтожество
Нашей меры земной
И грехов моих множество
Положил предо мной.
Даже самое белое
До конца не бело.
Все, что в жизни я сделала,
Не алмаз, а стекло.
Но приходит Спасающий
Не к Небесным Святым,
Этот Свет немерцающий
Сходит к людям простым.
И когда Он спускается
В скудный мир маяты,
То душа откликается
У последней черты.
ПОДВИГ
О, если к подвигу душа тебя зовет,
Твой подвиг здесь — чуть видный переход
Над пропастью хулы и отрицанья
И чистая звезда самопознанья.
Нет пламени пылающих костров.
Но пламя есть тебя клеймящих слов,
И холод незаслуженный глумленья —
Страданье детское и взрослое терпенье
Не отрекись! — Вот подвиг наших дней
И свет, и путь простой души твоей.
***
Мы пришли от великой печали,
Все свое растеряв в суете.
Мы и подвигов не совершали,
На молитве ночей не стояли,
Забывали порой о Христе.
Слишком светлых чертогов не надо
Для давно огрубевших сердец.
Не под окнами райского сада,
Только нам постоять за оградой
И к ногам Твоим пасть наконец.
Ради этого только мгновенья
Мы к Тебе, задыхаясь, брели,
Мы — последних времен поколенье,
Ослепленные дети земли.
ПОСЛЕДНЕЕ ПОКОЛЕНЬЕ
Мы стоим толпой перед Тобою,
В стеганках, а девочка — в шубейке,
Книжки в сумке — как ходила в школу.
Кто пришел с работы, кто — из дому,
Только нет у нас благообразья,
Словно вырвались сейчас из давки.
Подходящей нет у нас одежды,
Для Чертога Твоего, Владыко,
Не молились мы и не постились,
Ничего мы о Тебе не знали.
Как же нас к Себе Ты принимаешь.
— “Средь кромешной суеты вседневной
Вы единый раз ко Мне вздохнули!”
И земля ответила: “Осанна!”
ПУТЬ
Не наказывай страхованьем,
Не томи тоской и молчаньем,
Весь огромный мир предо мной,
С непрочитанными уроками,
И с прорехами, и с попреками,
С чернотою и белизной.
Я еще тоски не осилила,
Я и слез своих всех не вылила,
Но забрезжил мне чистый Свет,
И пошла я, ему покорная,
И пошла я тропинкой торною,
Самой горестной из планет.
Но гора передо мной расступилася,
Заревою весенней алостъю
Трепеща горел небосклон,
И над нашей беспомощной бренностью,
Светлым знаком любви и нетленности
Был сияющий Крест вознесен.
У Его золотого подножия
Наше кончилось бездорожие,
Навсегда снята тягота,
И в блаженной стране покаяния
Нам дано живое касание
Обагренной ризы Христа.
14.Х.1971.
СВЕТ
Он в вечности сказал: “Да будет свет!”
И хлынул свет на миллионы лет
Не первых звезд, не солнца, не луны,
Не отраженный свет морской волны, —
Ликующий и первозданный он
Был целою вселенной отражен.
И мы с тобою носим этот свет,
Им человек с рождения одет,
Но мы его волочим по земле,
Но мы его теряем в нашей мгле,
Вне света — ночь кромешная и мгла —
Куда же ты, душа, моя зашла.
Землетрясенье… рушатся дома…
А свет в тебе не есть ли тоже тьма?
Но не себе я верю, но лучу,
Его я помню, плачу и молчу.
БЕГСТВО В ЕГИПЕТ
Как низко плат Ее опущен,
Скрывая полудетский Лик.
Беспомощный и Всемогущий,
Младенец к Матери приник.
Она несет Его пустыне,
Сквозь мрак ночной и зной дневной,
Младенец для Нее — Святыня,
Но Он и Сын Ее родной.
Теперь Она Его защита,
С Ней Серафимов легион,
И в складках покрывала скрытый,
Спокойно засыпает Он.
Она несет Его в Египет,
Чтоб там провозвестить Христа…
Еще не скоро будет выпит
Оцт смертной горечи Креста.
ГРАНЬ
Как рябь речная — праздные слова,
Болит от их мельканья голова.
И камня, позабытого на дне,
Не разглядеть в сердечной глубине.
Но слышу я: “Умолкни, перестань!
Перед тобой невидимая грань”.
За этой гранью ужас тишины,
И наши недосмотренные сны,
И наши сокровенные дела, —
О меры милосердия и зла,
И все, чем ты, душа моя, жива.
Там наши настоящие слова,
Не рябь речная, а морской прибой,
И каждый встанет там самим собой,
И только там я вспомню и пойму
И поклонюся Богу моему.
Январь 1973.
***
Ушедший друг с разбойником в раю,
Я к ним иду тропой небесной сада,
И прежние деревья узнаю,
И луч, где веет вечная прохлада.
Мне лев подставил золотой хребет:
“Погладь меня! Я тоже тварь земная,
И травы мне годятся на обед”.
А рядом с ним пасется лань ручная.
Такой мне сон приснился в этот день
Бессмертного преодоленья гроба.
Пускай лежит вчерашней ночи тень,
Пускай в сердцах отчаянье и злоба.
Но есть черта — к ней приникаешь ты,
С раскаяньем, надеждою и верой
И жаждешь тишины и чистоты,
И дух тебе дается полной мерой.
Иди! Дыши! И узнавай свой сад,
Где ни одна дорожка не забыта,
Где звери и деревья говорят,
И с ними ты в одно дыханье слита,
Где все поет Осанну и хвалу
Воскресшему, Восставшему, Родному,
И плачу я в земном своем углу,
В томленьи по утраченному дому.
29.IV.1973.
***
Когда стихии запредельной
Тебя касается крыло,
Прижми покрепче крест нательный,
Чтоб было на сердце светло.
Прислушайся к далеким зовам! —
Ребенка так не кличет мать!
И оглянись: а ты готова
На это слово отвечать.
Я об одном молю: в сознаньи
Позволь мне встретить смерть мою,
Чтоб вздох последний покаянья
Стал первым вздохом в том краю.
В ЛУЧАХ РАССВЕТА
И утру сия паки главы моея власы
Иже в рай Ева по полудни шумом
уши огласиша. (Иоанна Кассия.
Стихира в Великую Среду).
Спасителю она целует ноги.
И шум волос ее дошел до нас,
И боль ее, упавшей на дороге,
И темнота ожженых болью глаз.
И багряницы клочья и лохмотья,
Ее браслетов погребальный звон.
Она грешила помыслом и плотью
И попирала милость и закон.
Влачила грязь из всех вертепов мира,
И, подымаясь, падала сто крат,
Но на главу Его струится миро
И горницу заполнил аромат.
Не так ли Церковь в муке и паденьи
Касается Его пречистых ног,
И слезы льет, и молит о прощеньи,
И сознает недуг свой и порок.
И вновь встает она в одежде света,
Очищена, омыта, прощена,
О, наша Церковь, вся в лучах рассвета,
Невеста Слова, вечная Жена!
***
«У птиц есть гнезда, у лис есть норы,
Он не имел, где приклонить главу,
Его бездомье для меня опора,
Его страданьем я теперь живу.
Ты, посетивший грешный дом Закхея,
И от меня Лица не отврати!
И я к себе позвать Тебя не смею,
И только встала на Твоем пути.
Пусть недостойна ни тепла, ни света,
Но я томлюсь в беспамятстве моем,
И оттого, что Ты проходишь где-то,
Светлеет мой опустошенный дом».

ТУДОР АРГЕЗИ
(1880-1967)
ИЗОБИЛИЕ
Он начатую борозду повел
До неба самого от очага в деревне;
Когда посмотришь, кажется, что вол
Его – из камня, он – из бронзы древней.
Пшеница, кукуруза, рожь, ячмень –
Зерна не потеряют урожая,
И лемех плуга блещет целый день,
На поворотах солнце отражая.
Сталь землю подымает с глубины,
Распаханной с надеждою и злобой,
Пока осколка с темной вышины
Не сбросит в поле месяц гололобый.
А черный тополь, к небу устремлен,
Вечерние растягивает сети,
И нити, будто с горных веретен,
По небу протянулись в алом свете.
Молчание, как будто начат год.
Ты к прошлому не обратишься взглядом.
Тень Бога меж волов твоих идет,
И видишь ты, что Он с тобою рядом.
ДЕМОСТЕНЕ БОТЕЗ
(1893-1973)
МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЛОМ
Площадь ходит ходуном,
Всё гремит, дыханье сперло.
«Ржавый лом! Ненужный лом!» –
Кто-то крикнул во всё горло.
На бульваре ослик пегий
Тянет, тужась, по аллее
Трехколесную телегу,
Уши вытянув вдоль шеи.
Лома целый воз нагружен,
И металл лежит навалом,
Тюбетейка без жемчужин
Эту груду увенчала.
Пистолетов старых пара –
О дуэлях смелых память,
Ятаганы янычаров,
Сеть кольчуги в пыльном хламе.
Вот ключей тюремных связка
Затерялась в ржавой груде.
Никогда на них с опаской
Мы глядеть уже не будем.
Вот дворянский герб дырявый,
Ржавчина его проела.
А над ним орел костлявый,
Косоглазый, облыселый.
Гордость фата записного –
Здесь монокль лежит разбитый,
Бюст министра и подкова
С полицейского копыта.
Кандалы… они когда-то
Были сделаны для бедных,
Каска прусского солдата
Средь горшков, кувшинов медных.
А на дно – уж безвозвратно, –
Пышная во время оно,
Брошена в рубцах и пятнах
Королевская корона.
Воз давно уже проехал,
Но еще гремит кругом
И доносится к нам эхо:
«Ржавый лом! Ненужный ком.»
Alt-design.ru
www.sinergia-lib.ru

Поделиться

Надежда Павлович

Весь последний год проживания Александра Блока в старом питерском доме на набережной реки Пряжки, — его соседкой по подъезду была 26-летняя поэтесса Надежда Павлович. К 1921-му году эта одаренная барышня из Псковской губернии уже активно публиковалась в столичных журналах, и была хорошо знакома с лучшими поэтами Серебряного века: Есениным, Брюсовым, Андреем Белым.

Она приехала в Петроград для организации нового отделения Союза поэтов.

Так и началась короткая, но судьбоносная дружба Нади Павлович с Блоком, — дружба, явственно отмеченная общими духовными интересами. Именно от Блока она получила в дар первый том Добротолюбия, именно он настоятельно советовал ей прочитать «Летопись Серафимо-Дивеевской обители»…

Память Надежды Павлович сохранила для нас удивительные слова последнего оптинского старца Нектария, — сказанные ей после смерти поэта: «Напиши матери Блока, чтобы она была благонадёжна: Александр — в раю».

На протяжении долгой жизни, вплоть до своего последнего — 1980-го года — Надежда Александровна Павлович писала лирические стихи.

С начала 1920-х годов в них начали звучать новые ноты.

Мы в катакомбах темных скрыты.
Над нами низкий, душный свод.
В глубокой крипте брат убитый
Пришествия Христова ждет.
Нам носят тайные даянья:
Вино и рыбу, хлеб и сыр.
А там, над нами, в содроганья,
Как ветхий дом, кренится мир.
Но страстные земные бури
Уже не трогают сердец;
Пред нами ясный блеск лазури
И Пастырь Добрый средь овец.

Надежда Павлович, «Мы в катакомбах тёмных скрыты…», 1923-й год

После кончины драгоценного её сердцу Блока, опустошенная Надя Павлович неожиданно для всех поехала в Оптину пустынь. Что потянуло туда правоверную большевичку и бывшую секретаршу Крупской? Конечно же, Божий промысел.

Однако старец Нектарий принял её далеко не сразу — а только через полгода.

Ну а дальше — сплошные чудеса и бесконечное осмысление своей судьбы. Но уже под новым — высветленным — углом внутреннего зрения:

Мы пришли от великой печали,
Все своё растеряв в суете.
На молитве ночей не стояли,
Забывали порой о Христе.

Слишком светлых чертогов не надо
Для давно огрубелых сердец.
Нам бы здесь постоять за оградой,
И к ногам Твоим пасть наконец.

Ради этого только мгновенья
Мы к Тебе, задыхаясь, брели,
Мы — последних времен поколенье,
Ослепленные дети земли.

Надежда Павлович, «Последнее поколенье», из поздних стихов

Уходя в Вечность, оптинский старец Нектарий завещал своей духовной дочери Надежде — хранить память об обители. Следует помнить, что именно благодаря Павлович, в середине 1970-х годов Оптина пустынь стала памятником культуры.

Монастырь получил не только охранный статус, его начали реставрировать.

Всего лишь семи земных лет не хватило Надежде Александровне до того дня, когда святую обитель передали Русской Православной Церкви.

…Преподобные там, и казненные там,
И умершие в дальнем краю.
По кирпичикам там устрояется храм,
Очертанья его узнаю.

И уже широта,
И уже высота
Вознесенного к небу
Креста.

Надежда Павлович, из поэмы «Оптина»

Павлович Надежда Александровна. Биография

Место: р.: местечко Лаудон, Латвия
см.: Оптина пустынь
Дата рождения: 17/30.09. 1895 г. 19 век
Дата смерти: 03.03.. 1980 г. 20 век
Церковная принадлежность
Русская Православная Церковь
Образование
Гимназия Псковская Александровская
1912 г.
Курсы Высшие женские им. Полторацкой
20 век.
Биография
Надежда Александровна Павлович родилась 17(30) сентября 1895 года в Лифляндии, в местечке Лаудон, на территории теперешней Латвии, в семье мирового судьи. В их доме из поколения в поколение передавался благоговейно чудотворный образ Пресвятой Богородицы сербского письма. Под сенью этой иконы — Знамения Покрова Пресвятой Богородицы — прошла вся ее долгая многотрудная жизнь. По ее словам, ей довелось «увидеть, как смещались пласты истории и пласты человеческого сознания», — увидеть, осмыслить и запечатлеть увиденное.Окончив в 1912 году в Пскове Александровскую гимназию, она публикует первые свои стихи в местной газете «Псковская жизнь», затем учится в Москве на историко-филологическом факультете Высших женских курсов им. Полторацкой. В это же время знакомится с В. Брюсовым, А. Белым, Вяч. Ивановым, С. Есениным, Б. Пастернаком и другими печатается в газетах, журналах и альманахах той поры.В 1920 году по поручению правлений Союза поэтов Надежда Павлович едет в Петербург для организации отделения Союза, председателем которого был избран Александр Блок. Встреча с Блоком, возникшая между ними духовная близость во многом определили дальнейшую ее судьбу и мотивы творчества. Блок подарил Павлович первый том «Добротолюбия» со своими пометками, предложил прочитать «Летопись Серафимо-Дивеевской -обители». В это тяжелое для России время, когда интеллигенция покидала родину, Блок говорил Надежде Александровне: «Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, с травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы Россию. Только здесь и жить, и умереть».Но идет 1921 год — последний год жизни поэта. Совсем «потерянной», в состоянии, близком к самоубийству после кончины Блока, Господь приводит ее в Козельскую Оптину пустынь, где живет в это время семья друга ее детства Льва Александровича Бруни.Здесь впервые видит она замечательного оптинского старца иеросхим. Нектария. В течение трех дней пытается она поговорить с ним, но старец отказывается принять молодую женщину, представительницу столичной литературной богемы. Потрясенная, она уезжает в Петроград, но мысль о старце («я видела настоящего святого»), о единственно возможном для нее пути исцеления не покидает ее. Впоследствии она вспоминала: «Батюшка Нектарий испытывал сердца приходящих к нему и давал им не столько утешение, сколько путь подвига, он смирял и ставил человека перед духовными трудностями, не боясь и не жалея его .малой человеческой жалостью, потому что верил в достоинство и разумение души и великую силу Благодати, помогающей ищущему Правды». Через полгода она вновь возвращается в монастырь. С этого дни жизнь ее навсегда соединяется с Оптиной.По благословению батюшки Нектария она остается жить в Оптиной, становится сотрудницей первого Оптинского краеведческого музея, которым заведовала его основательница Лидия Васильевна Защук (впоследствии она приняла схиму с именем Августы и была расстреляна вместе с оптинским архимандритом Исаакием в 1937 году в Туле). Два года прожила Надежда Александровна в Оптиной в послушании у старца. Но музею и самому монастырю уже грозила беда. Сбывалось предсказание отца Нектария о том, что «скоро монастыри закроют и ходить в монашеском по улицам будет нельзя».В Вербное воскресенье 1923 года Оптина пустынь была закрыта. Тяжело больного старца Нектария сперва положили под арестом в больницу, а затем в Великий Четверг отвезли в тюремную больницу в Козельске, большинство духовных отцов и монашеской братии также были арестованы. Выдав в ЧК батюшку Нектария за своего дедушку, Надежда Александровна добивается замены расстрела (отца Нектария обвинили в контрреволюции) поселением. Она увозит батюшку в село Холмищи (65 км от Козельска), навещает его там, привозит продукты, теплые вещи. Надежда Александровна собрала и записала множество рассказов и свои воспоминания о последнем оптинском старце Нектарии, его удивительной прозорливости духовных наставлениях, поучениях, беседах с ним.Перед кончиной в 1928 году батюшка Нектарий благословил свою духовную дочь Надежду Павлович помнить Оптину, всегда заботиться о ней и делать все возможное для ее сохранения.Она и выполняла завещанное, как могла, в те страшные для Православия годы: в конце 20-х перевезла и таким образом сохранила для нас ценнейший архив и библиотеку Оптиной пустыни, сдав все материалы в Государственную библиотеку им. В. И. Ленина в Москве. Работая в Красном Кресте, помогала родственникам и друзьям передавать вести и посылки заключенным (среди которых много было и оптинцев); совершила духовный подвиг, навестив находящегося в заключении отца Сергия Мечева. Ее стараниями в 1974 году Оптина пустынь получила статус памятника 1 культуры и была поставлена на государственную охрану.До последних дней, будучи в преклонном возрасте и неизлечимо больной, ездила она по бездорожью, добираясь на попутках в близкую сердцу Оптину, доказывала в Министерстве культуры, перед калужскими и козельскими властями, что охрана Оптиной пустыни не должна остаться лишь формальным решением на бумаге, что необходимо начать ее действительную реставрацию. Но настоящего возрождения Оптиной пустыни — возвращения величайшей отечественной святыни Русской Православной Церкви — ей уже не довелось увидеть. Она отошла ко Господу 3 марта 1980 года. Накануне, зная, что умирает, но и радуясь этому, говорила близким, что смерти не боится, что для нее умереть — всё равно, что выйти в другую комнату…Еще в 20-е годы батюшка Нектарий благословил Надежду Александровну на литературную работу. По его молитвам в те трудные годы она находила себе работу в качестве переводчика, литературного критика.После стихотворных сборников «Берег» (1922) и «Золотые ворота» (1923) Надежда Павлович в течение двух десятилетий выступала в печати преимущественно как детская писательница. Только после войны стали выходить ее поэтические сборники: «Думы и воспоминания» (1962), «Сквозь долгие года…» (1977), «На пороге» (1980). Последняя книжка вышла после кончины автора. Перу Павлович принадлежит единственная в своем роде поэма «Оптина», посвященная старцам и подвижникам обители, а также статьи «Оптина пустынь. Почему туда ездили великие?» (впервые в альманахе «Прометей», 1980, п 12), «К биографии художника Болотова» (Прометей, 1983, п 13). В течение многих лет Н. Павлович печаталась под разными псевдонимами в зарубежных русских изданиях. Незадолго до кончины она подготовила к печати книгу воспоминаний «Неводы памяти», которая, к сожалению, сгинула в недрах издательства «Советский писатель».
Должности и места служения
сотрудник
Музей Оптинский краеведческий
1921 г. 20 век —
1923 г. 20 век
Библиография
1 Беднякова Т.Я.. Павлович Надежда Александровна.. Журнал Московской Патриархии.. Москва. 1994 . № 6. с. 62-63..
2 Павлович Надежда Александровна.. Оптинский старец отец Нектарий.. Журнал Московской Патриархии.. Москва. 1994 . № 6. с. 46-60