Наталья григоренко

Наталья Григоренко-Мень: Мы жили очень открыто

Готовясь к этой встрече, я хотела почитать предыдущие интервью Натальи Фёдоровны Григоренко-Мень. И не нашла в интернете ни одного. В биографических справках про отца Александра написано «в 1956-м году женился на Наталье Григоренко» – и всё.

Вдова одного из самых известных проповедников XX века, мать федерального министра ведёт непубличную жизнь: работает старостой в московском храме святых Косьмы и Дамиана в Шубине, где настоятель – близкий друг семьи Меней протоиерей Александр Борисов, и возделывает свой сад в Семхозе.

Наталья Фёдоровна Григоренко-Мень

Наталья Фёдоровна продолжает жить в доме, куда переехала ещё школьницей вместе с родителями и куда потом вернулась вместе с мужем, где выросли её дети. Когда заходишь в этот дом на исходе лета, думаешь: так ли тут всё было в том сентябре двадцать пять лет назад? Так же пахло флоксами? Такие же кругленькие весёлые тыквы лежали на кухонном столике? Вот отсюда отец Александр выходил тем утром, чтобы успеть на электричку…

Вокруг дома за эти годы всё сильно изменилось. Раньше здесь была просто окраина посёлка. Теперь на месте убийства отца Александра построен храм во имя преподобного Сергия Радонежского, настоятель которого – племянник Натальи Фёдоровны священник Виктор Григоренко. А в здании бывшего дома культуры птицеплеменного завода устроен музей отца Александра и культурно-просветительский центр «Дубрава» его имени. Получается треугольник со сторонами метров в двести – храм, дом, музей. В дни памяти отца Александра и мероприятий в «Дубраве» (а здесь проходят выставки, концерты, кинопоказы, приезжают экскурсанты и паломники) внутри этого треугольника очень оживлённо, но в обычные будни в Семхозе тихо и неторопливо.

В этом году очень много слив. И Наталья Фёдоровна встретила нас с отцом Виктором Григоренко словами, что ей надо ещё успеть сварить сливовое варенье. Потом угостила помидорами, которые выращены тут же: розовые, крепкие, пахнущие югом.

– Наталья Фёдоровна, а вы всю жизнь этим занимаетесь? Садом, огородом?

– Нет, только с возрастом стала. Постепенно втянулась. А раньше я не очень любила полоть и всё остальное. Я любила заниматься домом и его благоустройством.

– А расскажите, кстати, про дом. Его же ещё ваши дедушка и бабушка строили?

– Родители и дедушка с бабушкой, совместно. Получили участок, выстроили дом и жили – дедушка с бабушкой и мама с папой.

– А потом вы с отцом Александром?

– Да, потом мы сюда приехали. Отцу Александру очень здесь нравилось, рядом Лавра преподобного Сергия, места знакомые с детства. Он дружил с моими родителями. Я, правда, не очень хотела жить в Семхозе.

1950-е годы

– Хотели в Москву?

– Нет, не в этом дело. Просто тут обстановка не очень. Народ был в основном пришлый, из-за 101-го километра просачивались, оседали, на здешних птичниках была нужна дешёвая рабочая сила. Но, кстати, у отца Александра были с местными нормальные отношения, он умел их выстраивать так с людьми, несмотря на постоянные поножовщины вокруг и прочее. Если бы это было село или деревня, где люди, что называется, с корнями, ситуация была бы немножко другая.

– А как же ваши-то сюда попали?

– По специальности. Папа у меня был агроном, он пришел сюда работать. Сначала, перед самой войной, в 1941 году мы приехали жить в Хотьково. А здесь поселились где-то в самом начале 1950-х. Вообще наша большая семья переехала с Украины, причём очень вовремя: иначе все бы попали под немцев.

1950-е годы

– А почему переехали?

– Было четыре брата Григоренко. И один жил в Москве, работал там в каком-то министерстве, у него была комната в общей квартире. И он решил всех братьев и сестру перетащить с Украины сюда, собрал со всех денег и купил дом в Хотьково недалеко от монастыря.

В тот период всё стоило очень дешево, потому что кого сослали, кого расстреляли, и дома продавались… Грустная история. Ну а потом уже начали разъезжаться, кто где устроился. Папе сначала дали здесь жильё, а потом мы купили участок и построили этот дом.

Фото начала 1960-х

– А в школе вы, получается, в Хотьково учились? И отсюда ездили?

– Да, ездила на электричке. И каждый день туда и обратно ходила по Хотьковскому железнодорожному мосту. Мост прямо над обрывом, над рекой, очень высоко. Не знаю, как теперь, а тогда там были узкие дощатые проходы рядом с рельсами и прозрачная железная загородочка. Сейчас меня заставь по нему пройти – я ни за что не пойду. А тогда мы, дети, в одиночку ходили и даже не задумывались. Причём если идёт поезд, то непонятно, куда деваться. Надо только стоять, вцепившись в поручень.

Чтобы я своих детей отпустила одних ходить в школу через этот мост! Раньше ничего не боялись. И в электричках ещё не было автоматических дверей. Мы влезали даже не с платформы, а открывали дверь, цеплялись и по ступенечкам забирались в вагон.

– А ваша семья была нерелигиозная? Обычная советская семья?

– В общем-то, да. Но бабушка иногда ездила в церковь, хотя была не очень практикующая. А вот мама Ангелина Петровна много лет пела в церкви. Сначала она пела в Загорске, в Ильинской церкви. Там она даже была солисткой, к ней хорошо относились, всё удачно складывалось. Но потом там начались разные пертурбации, чуть не запретили иметь хор, и она потеряла эту работу.

Потом она недолго пела в Лавре, а потом несколько десятилетий в Москве в Скорбященской церкви на Большой Ордынке в известном Матвеевском хоре. Приезжала поздно, бывало, что и в 12 часов ночи, одна на электричке, очень страшно. Мы с собакой ходили её встречать. А потом, уже когда я вышла замуж за Александра и мы познакомились с его семьёй, она оставалась иногда после всенощных под большие праздники ночевать в их комнате на Серпуховке: мама отца Александра, Елена Семёновна, ставила ей там раскладушку.

1967 год

– А как вы с отцом Александром познакомились?

– В институте. Мы учились на разных факультетах: я на товароведческом, а он на охотоведческом. И у них были одни мальчики, а у нас почти одни девочки.

Институт был в Балашихе, и прямо за зданием института шла дорога на Москву. Можно было пройти через лесок на станцию и доехать до Москвы на электричке, но мы обычно выходили на дорогу и голосовали, тогда было принято ездить автостопом. Нас довозили до метро, так было и быстрее, и веселее.

И вот как-то мы, девочки с товароведческого, стояли кучкой, а мальчишки другой кучкой неподалёку. Остановилась машина, мы влезли в крытый кузов, и за нами мальчишки попрыгали туда же. Ну и будущий отец Александр, а тогда Алик, подошёл к нам с подругой и говорит: «Девочки, вот вам билеты, у нас будет вечер охотоведческий, приходите!» Так мы и познакомились.

Он очень чудил тогда. Никто не ходил в сапогах. А он ходил в сапогах и в галифе. В шляпе и с полевой сумкой через плечо. А потом ещё и бороду к этому отрастил, что по тем временам было очень экзотично.

1960-е годы

– Вас это пугало поначалу?

– Да нет, меня не пугало, просто мне даже говорили ребята из нашей группы: «Чего ты с ним встречаешься? Смотри, какой он чудак». А он с этой полевой сумкой не расставался, у него там была Библия, и он её за собой таскал и читал везде. А ещё на вечеринках, если ему там надоедало, он залезал под стол, клал под голову свою полевую сумку и спал.

– А вас не напугало, что он верующий?

– Да нет, я относилась к этому совершенно спокойно. Он меня предупредил, сказал, что «в планах у меня стать священником». Я ему сказала: «Если ты этого хочешь, то давай».

1960-е годы

– А родители ваши? По тем временам трудно себе представить: «А за кого ваша дочка вышла?» – «Да он семинарист!» Это же сразу «бедная девочка!» Ваши родные нормально восприняли такой выбор?

– Они очень хорошо к нему относились всю жизнь. И это было взаимно. У родителей в доме был неиспользованный чердак с довольно высокими потолками. И мы там построили на втором этаже себе маленькую квартирку, сначала думали, что будем её использовать как дачу. Но потом и поселились здесь – и станция совсем рядом, и всегда под боком мама, которой можно оставить детей, если что. Мы купили трёхкомнатный финский щитовой домик, запихали его целиком на этот чердак, распилили щиты, сделали скошенные стены.

1970-е годы

– А у детей не было проблем из-за того, что они поповичи? Потому что я знаю, что у многих были.

– Были у многих, да. Но у нас, в общем, всё было благополучно. Если не считать того, что в тот год, когда Миша шёл в армию, всех сыновей священников из Загорского района отправляли в стройбат подальше от Москвы. И Миша служил на Дальнем Востоке. Два года мы его вообще не видели: ему отпуск не давали, а мы так далеко поехать к нему не могли. Зато теперь он может смело говорить, что прошёл путь от крановщика до министра. Он же там управлял башенным краном.

Помню, он приехал из армии рано утром и пошёл в форме сразу к отцу в кабинет на втором этаже. Потом рассказывал: «Бужу отца. Он открыл глаза, посмотрел: «Миша, это ты?.. а я подумал – за мной уже пришли». Вообще надо сказать, что у отца Александра было удивительное чувство юмора.

Но, кстати, о детях. В школе была еще одна верующая семья. У них, как и у нас, были мальчик и девочка, в тех же классах, что и наши дети. Так вот их действительно дразнили и третировали за то, что они в церковь ходят. Я думаю, это потому, что они очень замкнуто жили и очень подозрительно относились к внешнему миру, я бывала у них дома, и дома было тяжело, они всё время себя противопоставляли неверующим. А мы жили очень открыто. Отец Александр был общительным, его многие знали.

Хотя дети были у нас непростые. В здешней школе был тогда очень хороший директор, Юрий Николаевич Саржевский. Он всегда вставал на защиту моей дочки, даже когда она сбегала с уроков или ещё что-то такое вытворяла. А он говорил мне: «Не трогайте Леночку, не трогайте! Я сам с ней справлюсь». Сейчас Юрий Николаевич читает в храме, помогает в алтаре отцу Виктору.

1970-е годы

– Наталья Фёдоровна, а как вы жили с отцом Александром? Сейчас как вы те годы вспоминаете, когда уже столько времени прошло?

– Мы с ним хорошо жили. У нас было взаимопонимание. У нас совпадали все вкусы. Всё совпадало. Например, я любила развешивать картины на стенах, если что-то новое было. Он никогда не вмешивался, но я на полу раскладывала и спрашивала: «Как ты считаешь, хорошо так будет или нет?» Он говорил: «Да, хорошо». Или: «Давай эту переместим сюда». И потом уже вешали на стенку.

У нас не было никаких трений ни по каким поводам. Единственное, конечно, мне хотелось, чтоб он больше внимания уделял детям, семье. Но это у него мало получалось, потому что очень большая была загрузка. Но всё-таки детям, пока они были маленькие, он каждый вечер читал на ночь. Пусть немножко, пусть пятнадцать минут, двадцать, полчаса, но обязательно.

У нас было разделение: я любила хозяйничать, а он не очень. Но когда я пошла на работу, а я сначала долго не работала, а потом пошла на работу, он взял на себя кое-что из моих обязанностей. Он платил за коммунальные услуги, на почту ходил, закупал и привозил продукты.

Когда он бывал в Москве, обязательно заходил в магазин. Он даже это любил. Мы, например, были в гостях, я ему говорю: «Поедем скорее домой». А он: «Нет, надо зайти в магазин купить продукты». – «Не надо, обойдемся как-нибудь». – «Нет, давай зайдем купим». И научился готовить ужины. Я приходила с работы, он меня ждал. Я к семи часам приезжала, и он меня всегда кормил ужином, если был дома. Он очень любил капусту и очень вкусно её готовил.

1970-е годы

– А когда в начале 1980-х были проблемы с КГБ, отца Александра вызывали, и сложная обстановка на приходе, и общая атмосфера, как было в этот период в семье? Не хотелось сказать: «Да брось ты это всё, будь, как все, чтоб тебя не трогали, потому что сейчас же придут и возьмут тебя. И что мы будем делать?» Как вы вообще всё это переносили?

– У нас никогда так вопрос не стоял. Мы просто старались как-то приспособиться к той жизни. Было несколько обысков. К дому была пристройка, там хранился уголь, и мы книги Солженицына и другие прятали в этот уголь: раскопали, положили туда в пакетике и снова засыпали углем. Когда его вызывали, разумеется, волновались: придёт, не придёт.

У меня на работе тоже были такие стрессы. Я работала в институте повышения квалификации в Пушкино, это была деревообрабатывающая промышленность. Я туда попала, скрыв, что у меня муж священник. Иначе бы не взяли. У нас был такой суровый директор, бывший замминистра, когда это раскрылось, он меня вызвал: «Как вы могли? Вы обманули» – «А вы бы меня взяли на работу?» – «Нет, не взял бы» – «Вот видите, поэтому и скрыла».

А когда мы первый раз собирались за границу выехать, в Польшу, отцу Александру уже всё разрешили и дали визы, а меня не пускают. Собрали партийное собрание – директор, замдиректора: «Как это так, вы за границу хотите, у вас же муж – священник». – «Да мужу-то уже дали разрешение ехать в Польшу. А меня почему вы с ним не пускаете?» В конце концов, с большим трудом, но подписали мне нужные бумаги.

1989-й год

– А как вы живёте после смерти отца Александра? Как вам удалось наладить свою жизнь?

– Сначала я растерялась, не знала, что мне делать. А потом решила создать благотворительный фонд имени отца Александра. Я стала уговаривать сына Мишу и Павла, брата отца Александра. Миша быстро согласился, и мы начали заниматься фондом, архивом, библиотекой, стали потихоньку издавать книги.

А 14 лет назад протоиерей Александр Борисов попросил меня стать старостой храма Косьмы и Дамиана, сказал: «Ты хозяйственная, ты сможешь». И надо признаться, что мы, в общем-то, плодотворно с отцом Александром трудились все эти годы, без всяких эксцессов.

– В чём главная задача фонда? Сохранение памяти об отце Александре?

– Да, и продолжение его дел. Одна из главных наших задач – издавать книги. Мало осталось неизданного, но есть. Сейчас я хочу книжку его писем собрать.

– А он говорил сам когда-нибудь про смерть или про то, как он хочет, чтобы с его наследием обходились после него? Или он просто жил сегодняшним днем и не задумывался об этом?

– Он, в общем, не задумывался, но писал сознательно, хотел, чтобы его книги читали.

– Книги понятно, а предчувствий никаких у него не было?

– Ну как вам сказать… Последнее время, может быть, и были, потому что к нему приезжали из общества «Память», угрожали и другие…, но он мне никогда этого ничего не говорил. Только вскользь я из него, бывало, что-то вытащу: «Что они от тебя хотели?» – «Да ничего хорошего». Но он не хотел меня волновать.

Тревога у него была в последнее время. Он, например, особенно в последние дни и недели мне говорил: «Ты запирайся, пожалуйста. Чего у тебя всё раскрыто, все двери?» Или: «Ты ставь лампу настольную, зажигай, чтобы в окне было видно, что в доме кто-то есть».

…Наталья Фёдоровна спешит варить варенье. Слышно, как сливы падают об землю. Но перед этим отец Виктор устраивает ей совещание в музее отца Александра. Собираются сносить дом на Серпуховской, где прошло детство Алика Меня, где жила его мама, Елена Семёновна и бывала двоюродная тётя, Вера Василевская, написавшая книгу воспоминаний «Катакомбы XX века».

Отец Виктор хочет перевезти обстановку из московской комнаты Меней в музей в Семхозе. Без Натальи Фёдоровны с её способностью видеть и организовывать пространство он это делать не рискует. Поэтому во время нашего разговора Наталья Фёдоровна всё время думала о том, как поставить мебель, чтобы как-то сохранить атмосферу, передать дух времени в довольно скромном музейном пространстве и при этом не переборщить, не загромоздить его. Она смотрит в пустой угол и уже видит там знакомую мебель: «Шкафчик молельный вот сюда повесим. И ещё шкаф для книг». В «молельном» шкафчике стояли иконы, его открывали во время молитвы.

По воспоминаниям отца Виктора, Елена Семёновна Мень была очень строга в церковной дисциплине и ставила своего внука Мишу, а заодно и его двоюродного брата Витю, приезжавшего за компанию на каникулы погостить в Москву, на регулярные молитвы. Отец Виктор считает, что первый настоящий молитвенный опыт получил в детстве именно в этой комнате. «А сюда стол поставим, – продолжает Наталья Фёдоровна, – на нём была скатерть, а под ней – клеёночка. Они, когда обедали, скатерть снимали, на клеенке обедали, потом опять застилали скатертью. Над столом висел абажур с бахромой. Он тоже сохранился».

Прошло 24 года. Почти четверть века. Но память об отце Александре очень живая. Было бы и банально, и неправдой сказать, что он словно только что шёл по этой тропинке. Но как жил – просто и открыто, так и теперь его деятельное и без надрыва отношение к жизни продолжает вести и тех, кто был ему близок, и тех, кто познакомился с его наследием уже после его ухода. А Наталья Фёдоровна продолжает быть собой – такой, какую он любил.

Архивные фотографии — с сайта alexandermen.ru

«Даже с зарплатой в 10 миллионов долларов мне бы не гарантировали место в составе». Григоренко — о переходе в «Коламбус»

Экс-форвард ЦСКА рассказал об отъезде в НХЛ

— На следующий день после подписания вашего контракта с «Коламбусом» cтало известно, что он пока не может быть зарегистрирован в НХЛ.

— Ничего страшного в этом нет. Это просто техническая помарка. Дело в том, что никто не увидел пункт о том, что я попадаю в группу игроков, которые могут заключать контракты только после 1 июля. Хотя сначала сама лига сказала, что регистрировать этот контракт можно, а потом кто-то заметил и сказал, что нельзя. Но генеральный менеджер «Коламбуса» объяснил мне, что проблем не возникнет, и мы просто подадим договор в лигу после конкретной даты.

— Ваша жена — канадка. Это было фактором возвращения в Северную Америку?

— Я бы сказал, что нет. Когда я играл в России, жена все три года была со мной. В ЦСКА нам помогали, чем могли. У нас была отличная квартира. Все легионеры жили рядом, поэтому у жены было много друзей. Что касается НХЛ, я просто решил попробовать свои силы еще раз. Можно сказать, поехал за мечтой. Ничего плохого про КХЛ я не говорю, но НХЛ — это лига с многолетней историей. Я очень хочу закрепиться и заиграть там.

— После Москвы не будет тяжеловато в Коламбусе?

— С Москвой в принципе могут сравниться немногие города. С другой стороны, в Коламбусе будет меньше пробок и меньше народу. И для семьи он будет наверняка комфортнее. Плюс в НХЛ 82 игры в сезоне — у нас будут постоянные выезды. Поэтому, думаю, что город — это не так важно.

— Нет опасения, что с вашей невысокой зарплатой (1,2 миллиона долларов. — Прим. «СЭ») вас могут посадить в запас, и снова придется биться за место в составе?

— Всякое возможно. Но с любой зарплатой можно попасть в запас. Все будет зависеть от того, как я себя проявлю, как буду играть. Но даже если бы я подписал контракт на 10 миллионов, никто не мог бы гарантировать мне место и игровое время.

— В североамериканских СМИ писали, что в ЦСКА вам предлагали зарплату в два раза больше, чем в «Коламбусе». Это правда?

— Написать можно все, что угодно (смеется). Но в России есть договор о неразглашении заработной платы хоккеистов, поэтому я не могу это прокомментировать.

— Обговаривали ли вы при подписании контракта с «Коламбусом», в каком звене будете играть, сколько времени получать?

— Не обговаривали. Мне сказали, что команде нужен игрок большинства, так как оно хромает. А это моя сильная сторона. «Коламбус» — боевитая хорошая команда, но им не хватает нападающих. Они знают, что я — центрфорвард, который играет с краю последние два года. Я могу выступать в атаке на любых позициях. Так что у тренера будет возможность попробовать меня в самых разных сочетаниях. На фланг меня перевели в России на Кубке «Карьяла». Олег Знарок поставил меня с краю, и все получилось просто здорово. Сразу же в следующем матче я оформил хет-трик. Это была моя первая игра на фланге. Руки развязались больше. Олег Валерьевич все видит (смеется).

— К слову, в сборную России легче попасть на позиции центра, чем крайнего форварда. На флангах очень большая конкуренция.

— Все будет зависеть от тренеров и их видения

— В НХЛ собираются сразу несколько хоккеистов ЦСКА, включая Кирилла Капризова. В КХЛ он забивал по 30 голов за сезон. Получится ли у него так же и в НХЛ?

— Думаю, что 30 голов он точно забьет. Тем более что в НХЛ больше игр. Лично я от него жду продуктивного старта. Кирилл прибавляет с каждым годом. Думаю, что в следующем сезоне он станет еще сильнее.

— Вы выиграли Кубок Гагарина, Олимпийские игры. Чего не хватает? Какая у вас мечта на данный момент?

— Конечно же, я очень хочу выиграть Кубок Стэнли и чемпионат мира, на который для начала нужно попасть. Хотел бы снова побывать на Олимпиаде. Игра в клубе — это одно, а выступление за сборную — совсем другое. И очень надеюсь, что мой отъезд в НХЛ не скажется на моей игре за сборную Россию. Я с удовольствием представлю свою страну как на Олимпиаде, так и на чемпионате мира. Всегда хочется участвовать и побеждать в таких турнирах.

КСЕНИЯ ЛУЧЕНКО | 08 СЕНТЯБРЯ 2015 Г. 9 сентября – очередная годовщина убийства протоиерея Александра Меня. О нём помнят, его книги и проповеди переиздают и читают, в нескольких приходах служат священники, вышедшие из его общины. Сегодня «Правмир» публикует интервью с вдовой отца Александра, Натальей Фёдоровной Григоренко.

Готовясь к этой встрече, я хотела почитать предыдущие интервью Натальи Фёдоровны Григоренко-Мень. И не нашла в интернете ни одного. В биографических справках про отца Александра написано «в 1956-м году женился на Наталье Григоренко» – и всё.

Вдова одного из самых известных проповедников XX века, мать федерального министра ведёт непубличную жизнь: работает старостой в московском храме святых Косьмы и Дамиана в Шубине, где настоятель – близкий друг семьи Меней протоиерей Александр Борисов, и возделывает свой сад в Семхозе.

Наталья Фёдоровна Григоренко-Мень

Наталья Фёдоровна продолжает жить в доме, куда переехала ещё школьницей вместе с родителями и куда потом вернулась вместе с мужем, где выросли её дети. Когда заходишь в этот дом на исходе лета, думаешь: так ли тут всё было в том сентябре двадцать пять лет назад? Так же пахло флоксами? Такие же кругленькие весёлые тыквы лежали на кухонном столике? Вот отсюда отец Александр выходил тем утром, чтобы успеть на электричку…

Вокруг дома за эти годы всё сильно изменилось. Раньше здесь была просто окраина посёлка. Теперь на месте убийства отца Александра построен храм во имя преподобного Сергия Радонежского, настоятель которого – племянник Натальи Фёдоровны священник Виктор Григоренко. А в здании бывшего дома культуры птицеплеменного завода устроен музей отца Александра и культурно-просветительский центр «Дубрава» его имени. Получается треугольник со сторонами метров в двести – храм, дом, музей. В дни памяти отца Александра и мероприятий в «Дубраве» (а здесь проходят выставки, концерты, кинопоказы, приезжают экскурсанты и паломники) внутри этого треугольника очень оживлённо, но в обычные будни в Семхозе тихо и неторопливо.

В этом году очень много слив. И Наталья Фёдоровна встретила нас с отцом Виктором Григоренко словами, что ей надо ещё успеть сварить сливовое варенье. Потом угостила помидорами, которые выращены тут же: розовые, крепкие, пахнущие югом.

– Наталья Фёдоровна, а вы всю жизнь этим занимаетесь? Садом, огородом?

– Нет, только с возрастом стала. Постепенно втянулась. А раньше я не очень любила полоть и всё остальное. Я любила заниматься домом и его благоустройством.

– А расскажите, кстати, про дом. Его же ещё ваши дедушка и бабушка строили?

– Родители и дедушка с бабушкой, совместно. Получили участок, выстроили дом и жили – дедушка с бабушкой и мама с папой.

– А потом вы с отцом Александром?

– Да, потом мы сюда приехали. Отцу Александру очень здесь нравилось, рядом Лавра преподобного Сергия, места знакомые с детства. Он дружил с моими родителями. Я, правда, не очень хотела жить в Семхозе.

1950-е годы

– Хотели в Москву?

– Нет, не в этом дело. Просто тут обстановка не очень. Народ был в основном пришлый, из-за 101-го километра просачивались, оседали, на здешних птичниках была нужна дешёвая рабочая сила. Но, кстати, у отца Александра были с местными нормальные отношения, он умел их выстраивать так с людьми, несмотря на постоянные поножовщины вокруг и прочее. Если бы это было село или деревня, где люди, что называется, с корнями, ситуация была бы немножко другая.

– А как же ваши-то сюда попали?

– По специальности. Папа у меня был агроном, он пришел сюда работать. Сначала, перед самой войной, в 1941-м году мы приехали жить в Хотьково. А здесь поселились где-то в самом начале 1950-х. Вообще наша большая семья переехала с Украины, причём очень вовремя: иначе все бы попали под немцев.

1950-е годы

– А почему переехали?

– Было четыре брата Григоренко. И один жил в Москве, работал там в каком-то министерстве, у него была комната в общей квартире. И он решил всех братьев и сестру перетащить с Украины сюда, собрал со всех денег и купил дом в Хотьково недалеко от монастыря.

В тот период всё стоило очень дешево, потому что кого сослали, кого расстреляли, и дома продавались… Грустная история. Ну а потом уже начали разъезжаться, кто где устроился. Папе сначала дали здесь жильё, а потом мы купили участок и построили этот дом.

Фото начала 1960-х

– А в школе вы, получается, в Хотьково учились? И отсюда ездили?

– Да, ездила на электричке. И каждый день туда и обратно ходила по Хотьковскому железнодорожному мосту. Мост прямо над обрывом, над рекой, очень высоко. Не знаю, как теперь, а тогда там были узкие дощатые проходы рядом с рельсами, и прозрачная железная загородочка. Сейчас меня заставь по нему пройти – я ни за что не пойду. А тогда мы, дети, в одиночку ходили и даже не задумывались. Причём, если идёт поезд, то непонятно, куда деваться. Надо только стоять, вцепившись в поручень.

Чтобы я своих детей отпустила одних ходить в школу через этот мост! Раньше ничего не боялись. И в электричках ещё не было автоматических дверей. Мы влезали даже не с платформы, а открывали дверь, цеплялись и по ступенечкам забирались в вагон.

– А ваша семья была нерелигиозная? Обычная советская семья?

– В общем-то, да. Но бабушка иногда ездила в церковь, хотя была не очень практикующая. А вот мама Ангелина Петровна много лет пела в церкви. Сначала она пела в Загорске, в Ильинской церкви. Там она даже была солисткой, к ней хорошо относились, всё удачно складывалось. Но потом там начались разные пертурбации, чуть не запретили иметь хор, и она потеряла эту работу.

Потом она недолго пела в Лавре, а потом несколько десятилетий в Москве в Скорбященской церкви на Большой Ордынке в известном Матвеевском хоре. Приезжала поздно, бывало, что и в 12 часов ночи, одна на электричке, очень страшно. Мы с собакой ходили её встречать. А потом, уже когда я вышла замуж за Александра, и мы познакомились с его семьёй, она оставалась иногда после всенощных под большие праздники ночевать в их комнате на Серпуховке: мама отца Александра, Елена Семёновна, ставила ей там раскладушку.

1967 год

– А как Вы с отцом Александром познакомились?

– В институте. Мы учились на разных факультетах: я на товароведческом, а он на охотоведческом. И у них были одни мальчики, а у нас почти одни девочки.

Институт был в Балашихе, и прямо за зданием института шла дорога на Москву. Можно было пройти через лесок на станцию и доехать до Москвы на электричке, но мы обычно выходили на дорогу и голосовали, тогда было принято ездить автостопом. Нас довозили до метро, так было и быстрее, и веселее.

И вот как-то мы, девочки с товароведческого, стояли кучкой, а мальчишки другой кучкой неподалёку. Остановилась машина, мы влезли в крытый кузов, и за нами мальчишки попрыгали туда же. Ну и будущий отец Александр, а тогда Алик, подошёл к нам с подругой и говорит: “Девочки, вот вам билеты, у нас будет вечер охотоведческий, приходите!” Так мы и познакомились.

Он очень чудил тогда. Никто не ходил в сапогах. А он ходил в сапогах и в галифе. В шляпе и с полевой сумкой через плечо. А потом ещё и бороду к этому отрастил, что по тем временам было очень экзотично.

1960-е годы

– Вас это пугало поначалу?

– Да нет, меня не пугало, просто мне даже говорили ребята из нашей группы: “Чего ты с ним встречаешься? Смотри, какой он чудак”. А он с этой полевой сумкой не расставался, у него там была Библия, и он её за собой таскал и читал везде. А ещё на вечеринках, если ему там надоедало, он залезал под стол, клал под голову свою полевую сумку и спал.

– А Вас не напугало, что он верующий?

– Да нет, я относилась к этому совершенно спокойно. Он меня предупредил, сказал, что «в планах у меня стать священником». Я ему сказала: «Если ты этого хочешь, то давай».

1960-е годы

– А родители ваши? По тем временам трудно себе представить: «А за кого Ваша дочка вышла?» – «Да он семинарист!». Это же сразу «бедная девочка!» Ваши родные нормально восприняли такой выбор?

– Они очень хорошо к нему относились всю жизнь. И это было взаимно. У родителей в доме был неиспользованный чердак с довольно высокими потолками. И мы там построили на втором этаже себе маленькую квартирку, сначала думали, что будем её использовать как дачу. Но потом и поселились здесь – и станция совсем рядом, и всегда под боком мама, которой можно оставить детей, если что. Мы купили трёхкомнатный финский щитовой домик, запихали его целиком на этот чердак, распилили щиты, сделали скошенные стены.

1970-е годы

– А у детей не было проблем из-за того, что они поповичи? Потому что я знаю, что у многих были.

– Были у многих, да. Но у нас, в общем, всё было благополучно. Если не считать того, что в тот год, когда Миша шёл в армию, всех сыновей священников из Загорского района отправляли в стройбат подальше от Москвы. И Миша служил на Дальнем Востоке. Два года мы его вообще не видели: ему отпуск не давали, а мы так далеко поехать к нему не могли. Зато теперь он может смело говорить, что прошёл путь от крановщика до министра. Он же там управлял башенным краном.

Помню, он приехал из армии рано утром и пошёл в форме сразу к отцу в кабинет на втором этаже. Потом рассказывал: «Бужу отца. Он открыл глаза, посмотрел: «Миша, это ты?.. а я подумал – за мной уже пришли». Вообще надо сказать, что у отца Александра было удивительное чувство юмора.

Но, кстати, о детях. В школе была еще одна верующая семья. У них, как и у нас, были мальчик и девочка, в тех же классах, что и наши дети. Так вот их действительно дразнили и третировали за то, что они в церковь ходят. Я думаю, это потому, что они очень замкнуто жили и очень подозрительно относились к внешнему миру, я бывала у них дома, и дома было тяжело, они всё время себя противопоставляли неверующим. А мы жили очень открыто. Отец Александр был общительным, его многие знали.

Хотя дети были у нас непростые. В здешней школе был тогда очень хороший директор, Юрий Николаевич Саржевский. Он всегда вставал на защиту моей дочки, даже когда она сбегала с уроков или ещё что-то такое вытворяла. А он говорил мне: «Не трогайте Леночку, не трогайте! Я сам с ней справлюсь». Сейчас Юрий Николаевич читает в храме, помогает в алтаре отцу Виктору.

1970-е годы

– Наталья Фёдоровна, а как вы жили с отцом Александром? Сейчас как вы те годы вспоминаете, когда уже столько времени прошло?

– Мы с ним хорошо жили. У нас было взаимопонимание. У нас совпадали все вкусы. Всё совпадало. Например, я любила развешивать картины на стенах, если что-то новое было. Он никогда не вмешивался, но я на полу раскладывала и спрашивала: «Как ты считаешь, хорошо так будет или нет?» Он говорил: «Да, хорошо». Или: «Давай эту переместим сюда». И потом уже вешали на стенку.

У нас не было никаких трений ни по каким поводам. Единственное, конечно, мне хотелось, чтоб он больше внимания уделял детям, семье. Но это у него мало получалось, потому что очень большая была загрузка. Но всё-таки детям, пока они были маленькие, он каждый вечер читал на ночь. Пусть немножко, пусть пятнадцать минут, двадцать, полчаса, но обязательно.

У нас было разделение: я любила хозяйничать, а он не очень. Но когда я пошла на работу, а я сначала долго не работала, а потом пошла на работу, он взял на себя кое-что из моих обязанностей. Он платил за коммунальные услуги, на почту ходил, закупал и привозил продукты.

Когда он бывал в Москве, обязательно заходил в магазин. Он даже это любил. Мы, например, были в гостях, я ему говорю: «Поедем скорее домой». А он: «Нет, надо зайти в магазин купить продукты» – «Не надо, обойдемся как-нибудь» – «Нет, давай зайдем купим». И научился готовить ужины. Я приходила с работы, он меня ждал. Я к семи часам приезжала, и он меня всегда кормил ужином, если был дома. Он очень любил капусту и очень вкусно её готовил.

1970-е годы

– А когда в начале 1980-х были проблемы с КГБ, отца Александра вызывали, и сложная обстановка на приходе, и общая атмосфера, как было в этот период в семье? Не хотелось сказать: «Да брось ты это всё, будь, как все, чтоб тебя не трогали, потому что сейчас же придут и возьмут тебя. И что мы будем делать?» Как вы вообще всё это переносили?

– У нас никогда так вопрос не стоял. Мы просто старались как-то приспособиться к той жизни. Было несколько обысков. К дому была пристройка, там хранился уголь, и мы книги Солженицына и другие прятали в этот уголь: раскопали, положили туда в пакетике и снова засыпали углем. Когда его вызывали, разумеется, волновались: придёт, не придёт.

У меня на работе тоже были такие стрессы. Я работала в институте повышения квалификации в Пушкино, это была деревообрабатывающая промышленность. Я туда попала, скрыв, что у меня муж священник. Иначе бы не взяли. У нас был такой суровый директор, бывший замминистра, когда это раскрылось, он меня вызвал: «Как Вы могли? Вы обманули» – «А вы бы меня взяли на работу?» – «Нет, не взял бы» – «Вот видите, поэтому и скрыла».

А когда мы первый раз собирались за границу выехать, в Польшу, отцу Александру уже всё разрешили и дали визы, а меня не пускают. Собрали партийное собрание – директор, замдиректора: «Как это так, вы за границу хотите, у вас же муж – священник» – «Да мужу-то уже дали разрешение ехать в Польшу. А меня почему вы с ним не пускаете?» В конце концов, с большим трудом, но подписали мне нужные бумаги.

1989-й год

– А как вы живёте после смерти отца Александра? Как вам удалось наладить свою жизнь?

– Сначала я растерялась, не знала, что мне делать. А потом решила создать благотворительный фонд имени отца Александра. Я стала уговаривать сына Мишу и Павла, брата отца Александра. Миша быстро согласился, и мы начали заниматься фондом, архивом, библиотекой, стали потихоньку издавать книги.

А 14 лет назад протоиерей Александр Борисов попросил меня стать старостой храма Косьмы и Дамиана, сказал: «Ты хозяйственная, ты сможешь». И надо признаться, что мы, в общем-то, плодотворно с отцом Александром трудились все эти годы, без всяких эксцессов.

– В чём главная задача фонда? Сохранение памяти об отце Александре?

– Да, и продолжение его дел. Одна из главных наших задач – издавать книги. Мало осталось неизданного, но есть. Сейчас я хочу книжку его писем собрать.

– А он говорил сам когда-нибудь про смерть или про то, как он хочет, чтобы с его наследием обходились после него? Или он просто жил сегодняшним днем и не задумывался об этом?

– Он, в общем, не задумывался, но писал сознательно, хотел, чтобы его книги читали.

– Книги понятно, а предчувствий никаких у него не было?

– Ну как вам сказать… Последнее время, может быть, и были, потому что к нему приезжали из общества «Память», угрожали и другие…, но он мне никогда этого ничего не говорил. Только вскользь я из него бывало что-то вытащу: «Что они от тебя хотели?» – «Да ничего хорошего». Но он не хотел меня волновать.

Тревога у него была в последнее время. Он, например, особенно в последние дни и недели мне говорил: «Ты запирайся, пожалуйста. Чего у тебя всё раскрыто, все двери?» Или: «Ты ставь лампу настольную, зажигай, чтобы в окне было видно, что в доме кто-то есть».

…Наталья Фёдоровна спешит варить варенье. Слышно, как сливы падают об землю. Но перед этим отец Виктор устраивает ей совещание в музее отца Александра. Собираются сносить дом на Серпуховской, где прошло детство Алика Меня, где жила его мама, Елена Семёновна и бывала двоюродная тётя, Вера Василевская, написавшая книгу воспоминаний «Катакомбы XX века».

Отец Виктор хочет перевезти обстановку из московской комнаты Меней в музей в Семхозе. Без Натальи Фёдоровны с её способностью видеть и организовывать пространство, он это делать не рискует. Поэтому во время нашего разговора Наталья Фёдоровна всё время думала о том, как поставить мебель, чтобы как-то сохранить атмосферу, передать дух времени в довольно скромном музейном пространстве и при этом не переборщить, не загромоздить его. Она смотрит в пустой угол и уже видит там знакомую мебель: «Шкафчик молельный вот сюда повесим. И ещё шкаф для книг». В «молельном» шкафчике стояли иконы, его открывали во время молитвы.

По воспоминаниям отца Виктора, Елена Семёновна Мень была очень строга в церковной дисциплине и ставила своего внука Мишу, а заодно и его двоюродного брата Витю, приезжавшего за компанию на каникулы погостить в Москву, на регулярные молитвы. Отец Виктор считает, что первый настоящий молитвенный опыт получил в детстве именно в этой комнате. «А сюда стол поставим, – продолжает Наталья Фёдоровна, – на нём была скатерть, а под ней – клеёночка. Они, когда обедали, скатерть снимали, на клеенке обедали, потом опять застилали скатертью. Над столом висел абажур с бахромой. Он тоже сохранился».

Прошло 24 года. Почти четверть века. Но память об отце Александре очень живая. Было бы и банально, и неправдой сказать, что он словно только что шёл по этой тропинке. Но как жил – просто и открыто, так и теперь его деятельное и без надрыва отношение к жизни продолжает вести и тех, кто был ему близок, и тех, кто познакомился с его наследием уже после его ухода. А Наталья Фёдоровна продолжает быть собой – такой, какую он любил.

Архивные фотографии – с сайта alexandermen.ru

22 года назад — 9 сентября 1990 года был убит Александр Мень. 11 сентября его похоронил Организацию его убийства приписывают КГБ, но у этой организации всегда есть заказчики. Кто ими был? История пока умалчивает, но смотря на его деятельность как вы думаете остался бы он в живых сейчас? Чем бы характеризовалась его деятельность?
Прочитав интервью брата священника, Павла Меня, и смотря на сегодняшнюю религиозную и политическую обстановку в стране как бы вы ответили на вышепоставленные вопросы?
— Павел Вольфович, каким остался в вашей памяти день 9 сентября 1990 года?
— Мы снимали дачу недалеко от церкви в Новой Деревне, где служил Александр, чтобы чаще видеться и бывать на богослужении. В тот воскресный день мы с ребятами, как всегда, пришли на литургию в храм Сретения, Александр задерживался. Разнеся слух, что батюшка опаздывает, но я-то знал, что он никогда в жизни не опаздывал на службы. Я понял, что случилось что-то ужасное. Литургию отслужил другой священник. И сразу после этого в 11 часов утра мы узнали об убийстве Александра…
— Помните ли вы, как отреагировали на эту страшную новость?
— Мы — близкие Александра — просто растерялись, не зная, что и делать. Нам сложно было не то что осмыслить, вместить произошедшее. Ведь жизнь отца Александра оборвалась на самом взлете. Его назначили настоятелем, было образовано общество «Культурное возрождение», возобновлено «Российское Библейское Общество», он собрал редакцию журнала «Мир Библии», организовал группу милосердия в больнице, открыл воскресную школу в Новой Деревне. За день до убийства, 8 сентября, Александр прочитал первую лекцию в Общедоступном православном университете…
Последние годы жизни он очень часто выступал. У нас сохранилось примерно двести записей его выступлений, хотя на самом деле их гораздо больше. Его пригласили в РГГУ, он прочел курс «Введение в Ветхий Завет». Отдал в печать две свои книги, еще несколько находились в работе. Александр окончил работу над Библиологическим словарем — это семь
машинописных томов. Он планировал организовать издательство «Путь», даже подобрал директора, который после гибели
отца Александра издал несколько книг. Но работа была очень большая, начались трудности. Многие люди еще до 1992 года предлагали нам, семье отца Александра Меня, свою помощь. Чтобы осуществлять координацию уже начатой работы был создан Гуманитарно-благотворительный фонд имени Александра Меня.

— Как происходило расследование убийства отца Александра?
— Следствие по этому делу меня поразило. Я даже не представлял, что в гибели брата может быть замешано КГБ.
В первый раз меня вызывали, как понятого, при мне просматривали все вещи в кабинете Александра при храме. И в дальнейшем я все время присутствовал при расследовании. Разговаривая с простыми милиционерами, пытался им сочувствовать, мол, как вам трудно расследовать, на что они мне отвечали, что «мы здесь отдыхаем, ничего не расследуем, все решается наверху».
Когда меня в очередной раз вызвал следователь и начал задавать какие-то вопросы, совершенно не относящиеся к
делу, я не удержался, спросил его: «Почему вы ничего не ищите, ведь уже месяц прошел?» На что он цинично улыбнулся
и ответил: «Что вы, мы уже девять томов дела »нашили»».
Через полгода я встретился с человеком, бывшим милиционером, из первого частного сыскного агентства «Алекс». Это агентство нанял Заславский — председатель исполкома Октябрьского района города Москвы. Он рассказал мне, что когда они пришли в милицию для расследования убийства Александра, им ясно объяснили, что никаких материалов дела не дадут. Хотя раскрываемость преступлений для милиции всегда была важной составляющей, как правило, от помощи специалистов органы не отказывались.
Однако в этот раз представители следствия сказали, что не могут ничего рассказать частным сыщикам. Те дошли до заместителя министра МВД, который также не разрешил выдать им никаких документов. Таким образом, милиционеры еще
тогда намекали, что убийство Александра Меня — дело рук КГБ.
— Отец Александр вел очень активный образ жизни, может, кому-то это не нравилось. Возможно, ему угрожали. Делился ли он свами подобной информацией?
— 1990-ые годы были неспокойным временем. Мы видели, как националисты тогда уже поднимали свои знамена. Бывали какие-то недовольства, высказанные в адрес Александра, но не угрозы. Люди на его лекциях писали записки несколько агрессивного содержания. О прямых угрозах он не говорил.
Два добровольных водителя из числа прихожан возили его только по Москве. Мы тогда думали, как бы организовать, чтобы Александра привозили домой и забирали из дома, но это желание так и осталось желанием. Александр ездил, как и все, до дома на электричке, где он, как и при езде в машине, продолжал работать, читать, писать.
— Как газеты отнеслись к убийству Александра Меня?
— Эта было очень громкое дело. Два президента, Горбачев и Ельцин, пообещали взять расследование под личный контроль. Я тогда всё думал, что вот-вот найдут убийцу. Пресса сообщила, что якобы и нашли подозреваемого, потом оказалось без всяких оснований.
При жизни Александр пробивал каждую свою статью в журналах, газетах. После смерти вдруг все издания захотели напечатать Меня. На момент смерти Александра Меня в России не была издана ни одна его книга. На сегодняшний день
разошлось уже около семи миллионов экземпляров. Книги Александра Меня востребованы, множество людей, читая их, меняются, обретают другое измерение в жизни.
— В чем особенность богословия отца Александра, о которой говорил патриарх Алексий?
— Православие — это большая конфессия, где существует несколько направлений.
Это связано с двумя традициями.
Одна традиция — охранительная, а другая призывает к открытости по отношению к миру и к необходимости дать современный ответ, как говорит апостол Павел, «в своем уповании». То есть мы должны внятно и на понятном языке объяснить миру, во что мы верим. У Александра в этом отношении были необыкновенные способности — сотни людей собирались на его лекции, большие залы были переполнены, все хотели услышать о Боге на понятном им языке.
Внутри православия есть христоцентричное направление, которое фокусируется не столько на традициях, сколько на Евангелии. Именно его и представлял Александр. После его смерти это направление в православии потеряло потенциального лидера и замедлило развитие.
В своих книгах он никогда ничего не утверждал, а просто предлагал идти вместе. Помню такой случай, когда из саратовской психиатрической больницы приехали врачи, чтобы купить большое количество экземпляров книги «Сын Человеческий». Они объяснили, что это как духовная терапия для больных. Мне даже в голову не приходило, что на людей с такой психодинамикой положительно может действовать эта книга. Александр всегда ценил свободу и говорил, что Евангелие — это самая анти-советская книга.
Мы часто видим и сегодня, как паства стремится отдать свою волю священнику, мол, «как батюшка скажет, так и будем
делать». Такая школа очень привлекательна, потому что так проще и прихожанам, и какой-то части священников. Немногие
призывают людей стать свободными через евангельский дух, который предлагает: «Познайте истину, и истина сделает вас свободными». До сих пор у Александра есть много оппонентов, которые считают, что такая свобода — не церковная. Он же говорил: «Если люди развернутся к моей личности, то значит я, как священник, полностью потерпел фиаско. Они должны развернуться к Богу, и я им только помогаю в этом».
— Когда отец Александр писал книгу «Сын Человеческий», что он хотел донести человечеству?
— Книга «Сын Человеческий» претерпела пять редакций. Он написал эту книгу в двадцать один год. Самая главная задача этой книги, чтобы наш современник, не имеющий специального духовного и исторического образования, после ее чтения смог открыть Евангелие и понять его. И эта задача была выполнена. «Сын Человеческий» переведен на многие европейские языки. Александр сумел достучаться до сердца человека, чтобы тот понял евангельскую Радостную Весть!
— Как вас с отцом Александром воспитывали родители?
— Нас, детей, в семье было двое. Верующей была только мама Елена Семеновна. Еще девятилетней девочкой она прочла Евангелие и уверовала. Только в 28 лет мама крестилась. Ее вера была необыкновенной, живой. Наше окружение с детства — это люди Катакомбной православной церкви, многие из которых прошли лагеря, ссылки. Мама, конечно, повлияла на Александра. Она учила, что «если к тебе кто-то приходит и просит что-то, знай, что это просит Христос».
Александр с детства мечтал стать священником, он был знаком с прекрасными священниками, которые являлись лучшими примерами служения Богу и людям. В 14 лет брат сознательно решил пойти учиться в духовную семинарию, которая только что открылась в Москве. Еще с детства у него были удивительные способности общения. Он очень много читал и любил всем рассказывать, в том числе и мне. Александр был очень щедрым в этом плане, если он что-то знал, то сразу делился этим знанием с другими. Я, в отличие от брата, никогда не чувствовал в себе такого терпения и любви к людям. До 9 сентября 1990 года я общался только с теми людьми, которые мне были приятны, а с другими — по необходимости. Но чтобы служить ближним в церкви, надо отказаться от себя. После убийства брата я по-другому начал смотреть на мир.

— Значит, дело отца Александра не умерло?
— Нет, конечно. Христоцентричное направление в Православной церкви никогда не умрет. Священник должен быть самоотверженным, показывать людям пример служения, как Иисус, когда омывал ноги своим ученикам. Но таких людей
всегда было немного, а Александр всегда был готов помочь людям.
Он разумно планировал свое время и многое успевал. Он нес многие тяжелые проблемы людей на себе, у него на нервной почве развился псориаз. Александр сильно переживал, когда один из его близких прихожан под давлением КГБ рассказал о работе в приходе. Такой случай, к сожалению, не был единичным.
В 1985 году Александра хотели арестовать после подслушивания его общения с иностранцами.
По свидетельству митрополита Филарета, с которым мы дружили с детства, от тюрьмы Александра спас митрополит Ювеналий. КГБ, убив брата, таким образом, отомстило ему за то, что он им не подчинился, за то, что его книги за рубежом печатались и тайно ввозились в СССР.
Первое издание «Сына Человеческого» вышло под псевдонимом Андрей Боголюбов.
Другие книги Меня выходили под псевдонимами Эммануил Светлов, А. Павлов. Когда отца Александра не стало, ему было всего 55 лет. За эти два десятилетия он смог бы столько всего сделать! Фонд его имени старается как-то восполнить его проповедь, издавая книги отца Александра. Совсем недавно мы напечатали его лекции «Введение в Ветхий Завет», которые не утратили актуальности. Один студент записал лекции на магнитофон и передал кассеты нам. Мы даже не знаем его имени. Эту книгу решили назвать «От рабства к свободе».
— Жить, как велит Господь, трудно?
— Безусловно, трудно. Но это наша задача! Каемся, говорим о том, что будем стараться жить лучше. Жить, как велит Господь — для Александра это было главным, проповедуя Евангелие, помогая людям. Он искренне радовался, когда
видел, что человек повернулся к Богу. Для него это было плодом его труда. Если человек отворачивался от Бога, Александр безутешно горевал. Он считал, что каждый человек имеет право на свой путь к Богу, главное, чтобы он к этому стремился.
отсюда