Ода державин

Не собой блистал я – Богом…

14 июля исполняется 270 лет со дня рождения Гаврилы Романовича Державина (1743 – 1816)

Владимир Боровиковский. Портрет Гаврилы Державина

Есть у Державина строки, которые он считал объяснением ко всем своим стихам, да и к судьбе.

Не умел я притворяться,
На святого походить,
Важным саном надуваться
И философа брать вид;
Я любил чистосердечье,
Думал нравиться лишь им,
Ум и сердце человечье
Были гением моим.
Если я блистал восторгом,
С струн моих огонь летел,
Не собой блистал я — Богом;
Вне себя я Бога пел.
Если звуки посвящались
Лиры моея царям, —
Добродетельми казались
Мне они равны богам.
Если за победы громки
Я венцы сплетал вождям, —
Думал перелить в потомки
Души их и их детям.
Если где вельможам властным
Смел я правду брякнуть в слух, —
Мнил быть сердцем беспристрастным
Им, царю, отчизне друг.
Если ж я и суетою
Сам был света обольщён, —
Признаюся, красотою
Быв пленённым, пел и жён.
Словом: жёг любви коль пламень,
Падал я, вставал в мой век.
Брось, мудрец! на гроб мой камень,
Если ты не человек.

Это «Признание» написано в 1807-м году, когда Державину было почти 65 лет. Глубокая старость по тем временам, но насколько живые и откровенные стихи. Подступы к духовной лирике пронизывают всю его жизнь – как и смиренное осознание себя Божиим. Он любил вспоминать, что, по семейной легенде, первым словом, которое произнёс казанский мальчишка Ганюшка Державин, было слово Бог.

В юбилейные дни можно было бы вспомнить о многих эпизодах государственной службы Державина – солдата, цепкого управленца, борца со мздоимством или, как мы бы сегодня сказали, с коррупцией. Приверженца консервативной идеологии, монархиста, который сопротивлялся республиканским реформам времен «дней Александровых начала», которое Державину прекрасным не казалось. Но мы расскажем о двух стихотворениях, которые остались непревзойдёнными шедеврами русской духовной лирики.

Это было в период первого взлёта карьеры Державина. Екатерине пришлись по душе его насмешливые и в то же время комплиментарные строфы, обращённые к Фелице. Фелицу и других героев той оды он позаимствовал из сказки, которую сложила сама императрица. Все понимали, кого подразумевал поэт под «богоподобной царевной Киргиз-кайсацкия орды».

Он оставил службу в сенате, у придирчивого генерал-прокурора Вяземского и ожидал нового – почётного – назначения. Поэт получил почти три месяца вольной жизни – такое счастье редко ему выпадало. Оставил петербургский дом, чтобы проездиться по имениям (в те времена их у Державина было немного) с эдакой хозяйственной инспекцией. А вышло иначе: свои финансовые дела он за это время не поправил, зато лиру настроил на безупречный лад.

Державин не культивировал экстатическое отношение к творчеству – «марание стихов», как правило, не становилось для него священнодействием. Но в те дни к нему явилась ода «Бог».

А эта тема потребовала уединения и покоя, а, может быть, не покоя вовсе, но редкостного полёта души. Державин снискал славу поэта-забавника. Но духовная лирика – высшее проявление поэзии. Ломоносов и Сумароков оставили достойные её образцы, но их переложения псалмов всё-таки казались Державину холодноватыми.

Державин накрепко запомнил историю создания этой – заветной – оды: «Автор первое вдохновение, или мысль, к написанию сей оды получил в 1780 году, быв во дворце у всенощной в Светлое вокресенье, и тогда же, приехав домой, первые строки положил на бумагу; но, будучи занят должностию и разными светскими суетами, сколько ни принимался, не мог окончить оную, написав, однако, в разные времена несколько куплетов. Потом, в 1784 году получив отставку от службы, приступал было к окончанию, но также по городской жизни не мог; беспрестанно, однако, был побуждаем внутренним чувством, и для того, чтоб удовлетворить оное, сказав первой своей жене, что он едет в польские свои деревни для осмотрения оных, поехал и, прибыв в Нарву, оставил свою повозку и людей на постоялом дворе, нанял маленький покой в городке у одной старушки-немки с тем, чтобы она и кушать ему готовила; где, запершись, сочинял оную несколько дней, но не докончив последнего куплета сей оды, что было уже ночью, заснул перед светом; видит во сне, что блещет свет в глазах его, проснулся, и в самом деле, воображение так было разгорячено, что казалось ему, вокруг стен бегает свет, и с сим вместе полились потоки слез из глаз у него; он встал и ту ж минуту, при освещающей лампаде написал последнюю сию строфу, окончив тем, что в самом деле проливал он благодарные слезы за те понятия, которые ему вперены были».

Вот так – с конспирацией, с видениями ему удалось уединиться и хотя бы на несколько дней без остатка предаться сочинительству…

В этом могучем стихотворении несколько финалов – когда читателю необходимо перевести дух. Читаем:

Твоё созданье я, Создатель!

Твоей премудрости я тварь,

Источник жизни, благ податель,

Душа души моей и Царь!

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Мое бессмертно бытие́;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! — в бессмертие Твое́.

Да это же финальная кульминация! Вот тут бы и задуматься о Божием величестве потрясённому читателю. «Отец! – в бессмертие Твое». Куда выше? Все слова сказаны, продолжать, кажется, невозможно. Но Державин снова поворачивает огромный фрегат оды и направляет его вперёд – дальше, дальше, по волнам и против течения:

Неизъяснимый, Непостижный!

Я знаю, что души моей

Воображении бессильны

И тени начертать Твоей;

Но если славословить должно,

То слабым смертным невозможно

Тебя ничем иным почтить,

Как им к Тебе лишь возвышаться,

В безмерной разности теряться

И благодарны слёзы лить.

Прочитав оду, отложив книгу, мы физически чувствуем: здесь поэт отдал всё, до дна вычерпал эмоции и, обессиленный, рухнул на колени.

Г.Р Державин. Портрет работы С.Тончи. 1805 г.

Один современный поэт, любящий и понимающий Державина, убеждал меня, что самая последняя строфа здесь – лишняя. Всё уже сказано, она только размазывает финал. Да, Державин нередко допускал «проходные» строфы – из любви к масштабным полотнам. Подлиннее – значит, фундаментальнее, а столь необозримая тема достойна непременно длинной, пространной оды. Но здесь заключительная строфа для Державина была ключевой! Он удостоил её на редкость проникновенного комментария – о пролитых слезах, которыми только и можно завершить такую оду.

Нечасто Державин в объяснениях к стихам проговаривался о сокровенном. Он стеснялся припадков вдохновения, боялся показаться юродивым или вертопрахом. А тут вдруг заговорил о высоком, о божественном. Оказывается, молитва отзывается в сердце той самой музыкой, которую чуть позже все подряд многозначительно стали называть вдохновением. У Державина было меньше пиитической гордыни, чем у соловьёв эпохи литературоцентризма.

Оду «Бог» иногда называют началом классической русской литературы. Грот рапортует о «первом русском произведении, которое стало достоянием всего мира» Трудно говорить о массовом международном успехе русского стихотворения в XVIII веке. Но переводы «божественной» оды сочинялись повсюду. Главным образом, они появлялись по инициативе русской стороны…

«Ода «Бог» считалась лучшею не только из од духовного и нравственного содержания, но и вообще лучшею из всех од Державина. Сам поэт был такого же мнения. Каким мистическим уважением пользовалась в старину эта ода, может служить доказательством нелепая сказка, которую каждый из нас слышал в детстве, будто ода «Бог» переведена даже на китайский язык и, вышитая шелками на щите, поставлена над кроватью богдыхана», — говорит Белинский.

Василий Михайлович Головин опубликовал записки «О приключениях в плену у японцев» — с экзотическим подтверждением славы Державина: «Однажды ученые их меня просили написать им какие-нибудь стихи одного из лучших наших стихотворцев. Я написал Державина оду «Бог», и когда им оную читал, они отличали рифмы и находили приятность в звуках; но любопытство японское не могло быть удовольствовано одним чтением: им хотелось иметь перевод сей оды; много труда и времени стоило мне изъяснить им мысли, в ней заключающиеся; однако напоследок они поняли всю оду, кроме стиха:

Без лиц в трех лицах Божества? —

который остался без истолкования, об изъяснении коего они и не настаивали слишком много, когда я им сказал, что для уразумения сего стиха должно быть истинным христианином.

Японцам чрезвычайно понравилось то место сей оды, где поэт, обращаясь к Богу, между прочим говорит: «И цепь существ ты мной связал».

…Державинскую попытку объяснить суть Троицы не только японцы не могли понять.

Теченьем времени превечный,

Без лиц, в трёх лицах Божества!

Многие посчитали эту формулу крамольной, да и Державин намекал, что одним православным каноном здесь не обошлось. «Автор, кроме богословского православной нашей веры понятия, разумел тут три лица метафизические; то есть: бесконечное пространство, беспрерывную жизнь в движении вещества и неокончаемое течение времени, которое Бог в себе и совмещает». Намёки на существование множества миров и солнц тоже вызывали недоумение ревнителей канона. Но всё-таки ода получила признание и в церковных кругах: покоряла молитвенная искренность.

У Державина находят немало то ли бессознательных, то ли продуманных заимствований из немецкой поэзии. Перекличку отрицать невозможно – тут вспоминается и «Вечность» Галлера, и «Мессия» Клопштока, и «Бог» Гердера, и «Величие Божие» Брокеса. «Зависимость Державина от западных образцов вообще заходила, кажется, дальше, чем это принято думать», — считал А. Веселовский. Ясно одно: немецкая поэзия подтолкнула Державина к смелому замыслу: показать связь Бога и человека в природе, в мыслях, даже на бытовом уровне. Об этом вопит самая известная строфа «Оды» — совершенная по форме и глубине мыслей:

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь — я раб — я червь — я Бог!

Но, будучи я столь чудесен,

Отколе происшел? — безвестен;

А сам собой я быть не мог.

…Тут уж, как в романах и киносценариях, прошло много лет. Не стало великой императрицы, погиб император Павел. Французские батальоны топтали русскую землю. А Гаврила Романович стал чаще бывать в храме, причащаться.

Под старость он снова обратился к духовной лирике – и даже во дни войны с иноземными захватчиками работал над пространной одой «Христос». Русские полки уже сражались во Франции, загнанный Наполеон сражался из последних сил, бросая в бой мальчишек. Потом победители – монархи и дипломаты – решали будущее человечества в австрийской столице. Казалось бы, Державин должен был углубиться в плетения политических расчётов, а он писал:

Кто Ты? И как изобразить

Твоё величье и ничтожность,

Нетленье с тленьем согласить,

Слить с невозможностью возможность?

Ты Бог – но Ты страдал от мук!

Ты человек – но чужд был мести!

Ты смертен – но истнил скиптр смерти!

Ты вечен, — но Твой издше дух!

Получилась огромная богословская ода о Христе, взволнованное размышление о богочеловеке, написанное на пределе уходящих сил. В те годы Державин переписывался с будущим митрополитом Филаретом – тогдашним ректором столичной духовной академии. Он стал посредником между поэтом и строгой духовной цензурой при публикации оды «Христос». На придирки Державин отвечал: «судеб и тайн Божиих никто из смертных изъяснить не может. В сем случае полезнее бы было всего пленять только разум слепою верой и ни богословам, ни философам ничего не проповедывать и не писать относительно существа Божия и Его Промысла; — но как писали, пишут и писать будут, и непротивно сие Священному Писанию, которое говорит: Вси бо вы сынове света есте, и — всякое писание богодухновенно есть ко учению; то думаю, что и сие сочинение не произведет раздора в православии нашем, тем паче ежели при сумнительных местах удостоится оно кратких примечаний святейших отцов, как что по-богословски понимать должно».

Это последнее крупное произведение Державина, это предсмертное обращение ко Христу. На вершины гениальных формулировок «Бога» ему не удалось подняться вторично. Но как дорого стоит этот порыв слабеющих рук и больного сердца… С такими стихами Державин уходил в вечность:

Услышь меня, о Бог любви!
Отец щедрот и милосердья!
Не презрь преклоншейся главы
И сердца грешна дерзновенья
Мне моего не ставь в вину,
Что изъяснить Тебя я тщился…

Ода Бог. Гавриил Романович Державин

О Ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени предвечный,
Без лиц, в Трех Лицах Божества!
Дух всюду Сущий и Единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все Собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы нарицаем — Бог!
Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет
Хотя и мог бы ум высокий, —
Тебе числа и меры нет!
Не могут духи просвещенны,
От света Твоего рожденны,
Исследовать судеб Твоих:
Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает,
В Твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг.
Хаоса бытность довременну
Из бездн Ты вечности воззвал,
А вечность, прежде век рожденну,
В Себе Самом Ты основал:
Себя Собою составляя,
Собою из Себя сияя,
Ты Свет, откуда свет истек.
Создавый всё единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!
Ты цепь существ в Себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь.
Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от Тебя родятся;
Как в мразный, ясный день зимой
Пылинки инея сверкают,
Вратятся, зыблются, сияют,
Так звезды в безднах под Тобой.
Светил возженных миллионы
В неизмеримости текут,
Твои они творят законы,
Лучи животворящи льют.
Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры —
Перед Тобой – как нощь пред днем.
Как капля, в море опущенна,
Вся твердь перед Тобой сия.
Но что мной зримая вселенна?
И что перед Тобою я?
В воздушном океане оном,
Миры умножа миллионом
Стократ других миров, – и то,
Когда дерзну сравнить с Тобою,
Лишь будет точкою одною:
А я перед Тобой – ничто.
Ничто! – Но Ты во мне сияешь
Величеством Твоих доброт;
Во мне Себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод.
Ничто! – Но жизнь я ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем в высоты;
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь – конечно, есть и Ты!
Ты есть! – природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет,
Ты есть – и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей Ты телесных,
Где начал Ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь – я раб – я червь – я бог!
Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? – безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Твое созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! – в бессмертие Твое.
Неизъяснимый, Непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать Твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к Тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.
Державин Г.Р.
1784

Державин Гаврила

Стихи

Кружка

Краса пирующих друзей,

Забав и радостий подружка,

Предстань пред нас, предстань скорей,

Большая сребряная кружка!

Давно уж нам в тебя пора

Пивца налить

И пить:

Ура! ура! ура!

Ты дщерь великого ковша,

Которым предки наши пили;

Веселье их была душа,

В пирах они счастливо жили.

И нам, как им, давно пора

Счастливым быть

И пить:

Ура! ура! ура!

Бывало, старики в вине

Свое все потопляли горе,

Дралися храбро на войне:

Вить пьяным по колени море!

Забыть и нам всю грусть пора

Отважным быть

И пить:

Ура! ура! ура!

Бывало, дольше длился век,

Когда диет не наблюдали;

Был здрав и счастлив человек,

Как только пили да гуляли.

Давно гулять и нам пора,

Здоровым быть

И пить:

Ура! ура! ура!

Бывало, пляска, резвость, смех

В хмелю друг друга обнимают;

Теперь наместо сих утех

Жеманством, лаской угощают.

Жеманство нам прогнать пора,

Но просто жить

И пить:

Ура! ура! ура!

В садах, бывало, средь прохлад

И жены с нами куликают,

А ныне клоб да маскерад

И жен уж с нами разлучают;

Французить нам престать пора,

Но Русь любить

И пить:

Ура! ура! ура!

Бывало, друга своего

Теперь карманы посещают:

Где вист, да банк, да макао,

На деньги дружбу там меняут.

На карты нам плевать пора,

А скромно жить

И пить:

Ура! ура! ура!

О сладкий дружества союз,

С гренками пивом пенна кружка!

Где ты наш услаждаешь вкус,

Мила там, весела пирушка.

Пребудь ты к нам всегда добра,

Мы станем жить

И пить:

Ура! ура! ура!

***

(если б милые девицы)

Если б милые девицы

Так могли летать, как птицы,

И садились на сучках,

Я желал бы быть сучочком,

Чтобы тысячам девочкам

На моих сидеть ветвях.

Пусть сидели бы и пели,

Вили гнезда и свистели,

Выводили и птенцов;

Никогда б я не сгибался,

Вечно ими любовался,

Был счастливей всех сучков.

Задумчивость

Задумчиво, один, широкими шагами

Хожу, и меряю пустых пространство мест;

Очами мрачными смотрю перед ногами,

Не зрится ль на песке где человечий след.

Увы! я помощи себе между людями

Не вижу, не ищу, как лишь оставить свет;

Веселье коль прошло, грусть обладает нами,

Зол внутренних печать на взорах всякий чтет.

И мнится мне, кричат долины, реки, холмы,

Каким огнем мой дух и чувствия жегомы

И от дражайших глаз что взор скрывает мой.

Но нет пустынь таких, ни дебрей мрачных, дальных,

Куда любовь моя в мечтах моих печальных

Не приходила бы беседовать со мной.

1807 (?)

Потопление

Из-за облак месяц красный

Встал и смотрится в реке,

Сквозь туман и мрак ужасный

Путник едет в челноке.

Блеск луны пред ним сверкает,

Он гребег сквозь волн и тьму;

Мысль веселье вображает,

Берег видится ему.

Но челнок вдруг погрузился,

Путник мрачну пьет волну;

Сколь ни силился, ни бился,

Камнем вниз пошел ко дну.

Се вид жизни скоротечной!

Сколь надежда нам ни льсти,

Все потонем в бездне вечной,

Дружба и любовь, прости!

Разные вина

Вот красно-розово вино,

За здравье выпьем жен румяныx.

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст багряныx!

Ты тож румяна, xороша,

Так поцелуй меня, душа!

Вот черно-тинтово вино,

За здравье выпьем чернобровыx.

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст пунцовыx!

Ты тож, смуглянка, xороша,

Так поцелуй меня, душа!

Вот злато-кипрское вино,

За здравье выпьем светловласыx,

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст прекрасныx!

Ты тож, белянка, xороша,

Так поцелуй меня, душа!

Вот слезы ангельски вино,

За здравье выпьем жен мы нежныx.

Как сердцу сладостно оно

Нам с поцелуем уст любезныx!

Ты тож нежна и xороша,

Так поцелуй меня, душа!

Признание

Не умел я притворяться,

На святого походить,

Важным саном надуваться

И философа брать вид:

Я любил чистосердечье,

Думал нравиться лишь им,

Ум и сердце человечье

Были гением моим.

Если я блистал восторгом,

С струн моих огонь летел.

Не собой блистал я — богом;

Вне себя я бога пел.

Если звуки посвящались

Лиры моея царям,

Добродетельми казались

Мне они равны богам.

Если за победы громки

Я венцы сплетал вождям,

Думал перелить в потомки

Души их и их детям.

Если где вельможам властным

Смел я правду брякнуть в слух,

Мнил быть сердцем беспристрастным

Им, царю, отчизне друг.

Если ж я и суетою

Сам был света обольщен,

Признаюся, красотою

Быв плененным, пел и жен.

Словом, жег любви коль пламень,

Падал я, вставал в мой век.

Брось, мудрец! на гроб мой камень,

Если ты не человек.

На птичку

Поймали птичку голосисту

И ну сжимать ее рукой.

Пищит бедняжка вместо свисту,

А ей твердят: «Пой, птичка, пой!»

* * *

(река времен в своем стремленьи)

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

6 июля 1816

Бог

О ты, пространством бесконечный,

Живый в движеньи вещества,

Теченьем времени превечный,

Без лиц, в трех лицах божества!

Дух всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог,

Кто все собою наполняет,

Объемлет, зиждет, сохраняет,

Кого мы называем: бог.

Измерить океан глубокий,

Сочесть пески, лучи планет

Хотя и мог бы ум высокий,

Тебе числа и меры нет!

Не могут духи просвщенны,

От света твоего рожденны,

Исследовать судеб твоих:

Лишь мысль к тебе взнестись дерзает,

В твоем величьи исчезает,

Как в вечности прошедший миг.

Хаоса бытность довременну

Из бездн ты вечности воззвал,

А вечность, прежде век рожденну,

В себе самом ты основал:

Себя собою составляя,

Собою из себя сияя,

Ты свет, откуда свет истек.

Создавый всe единым словом,

В твореньи простираясь новом,

Ты был, ты есть, ты будешь ввек!

Ты цепь существ в себе вмещаешь,

Ее содержишь и живишь;

Конец с началом сопрягаешь

И смертию живот даришь.

Арсений Замостьянов

Гаврила Державин: Падал я, вставал в мой век…

Не умел я притворяться, На святого походить, Важным саном надуваться И философа брать вид; Я любил чистосердечье, Думал нравиться лишь им, Ум и сердце человечье Были гением моим. Если я блистал восторгом, С струн моих огонь летел, Не собой блистал я — Богом; Вне себя я Бога пел. Если звуки посвящались Лиры моея царям, — Добродетельми казались Мне они равны богам. Если за победы громки Я венцы сплетал вождям, — Думал перелить в потомки Души их и их детям. Если где вельможам властным Смел я правду брякнуть в слух, — Мнил быть сердцем беспристрастным Им, царю, отчизне друг. Если ж я и суетою Сам был света обольщён, — Признаюся, красотою Быв пленённым, пел и жён. Словом: жёг любви коль пламень, Падал я, вставал в мой век. Брось, мудрец, на гроб мой камень, Если ты не человек. Г. Р. Державин. Признание. 1807 год

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРВОЕ

Лирическое

ЕСЛИ ТЫ НЕ ЧЕЛОВЕК…

По случайности стихи Державина я полюбил подростком — как и эпоху, о которой мы поём: «Наши деды — славные победы!» Полюбил и эту загадочную строчку: «Един есть Бог, един Державин». Тут нечем хвастаться, перед вами закоренелый архаист. К тому же Державин воспевал моего любимого героя — Суворова. Он присутствовал в книгах о Суворове как друг великого полководца. И вот — стихи. «Поймали птичку голосисту…», «Умеренность есть лучший пир», «Не умел я притворяться, на святого походить!» — как простые конструкции насущных мыслей! Царапнули сердце, покорили очаровательные несовершенства поэзии Державина, который бывал в стихах расхристанным и даже неряшливым. Через Державина мне приоткрылся простодушный, жизнелюбивый, целеустремлённый, победный русский XVIII век. Как будто зимой распахнулось окно — и первозданный мороз овладел типовой квартирой, не считаясь с центральным отоплением. А потом оказалось, что уроки позапрошлого столетия, которое не так давно стало позапозапрошлым, помогают одолеть уныние и не соблазняться химерами. Многие дороги в России — литературные, политические, воинские — ведут к Державину.

Это неправильный классик русской литературы. Да и не вполне классик, как и не вполне классицист — в школе его почти не изучают, всё больше «проходят с улыбкой мимо». Классикам, великим поэтам полагается считать, что писательское слово, слово пророка важнее мирской суеты. Державин никогда бы с этим не согласился! Он оказался неистовым управленцем, трудился неустанно, жаждал исправления нравов и личных карьерных успехов. Приметив косой взгляд государыни, огорчался сильнее, чем во дни творческого бесплодия. Он стал первым российским министром юстиции, но вскоре после этого взлёта административная карьера Державина завершилась. Завершилась нервно и красиво, легендарными (и при этом, как ни странно, достоверными) словами царя: «Ты слишком ревностно служишь». Отдадим должное императору Александру. Сам того не желая, он походя начертал эпиграф ко всей судьбе Державина. Потому что и чиновником Державин был неправильным! Позволял себе несусветные дерзости, редко следовал придворной моде на воззрения, ссорился с подчинёнными, ссорился с начальниками, ссорился с теми, кто был ему ровней по служебной иерархии. Всем рубал нелицеприятную правду, которая, конечно, не всегда оказывалась истиной.

Он был врагом крепостников-самодуров, а также противником отмены крепостного права. Не признавал литературных партий, но стал одним из основателей «Беседы любителей русского слова», которую воспринимали как оплот консерватизма — и в словести, и в мировоззрении.

Как только разговор заходит о XVIII веке — трудно удержаться от цитаты из Радищева:

Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро, Будешь проклято вовек, ввек удивлением всех, Крови — в твоей колыбели, припевание — громы сраженьев, Ах, омоченно в крови ты ниспадаешь во гроб…

Поэтам XIX и XX веков, пожалуй, не удалось с такой точностью и простотой сформулировать суть своих столетий. Потому что XVIII век уже для современников был сложившимся образом, системой, концепцией. Просветители, авантюристы и империалисты осознавали себя деятелями XVIII века. Державин сражался, проливал кровь — свою и чужую. То было в пасмурный год пугачёвщины, на Волге. Без этого он не стал бы полноценным героем русского XVIII века!

Гаврила Романович прожил 16 лет и в XIX веке — а это целая жизнь. Он был свидетелем и ретивым комментатором Наполеоновских войн, он успел поклониться сожжённой Москве, он благословил Пушкина — уж это памятно многим. Но мы воспринимаем Державина как олицетворение русского XVIII века — пылкого, молодецкого, припудренного, но неизменно искреннего в своём величии и дурновкусии. Он — в одной шеренге с Петром Великим, Меншиковым, Ломоносовым, Румянцевым, Суворовым, Потёмкиным, Безбородко, Боровиковским.

То был казённый, государственный век. Империя готова была помериться силами с любым ворогом, прорывалась к Царьграду. Есть такое глубокомысленное рассуждение: «Нельзя путать государство и страну, государство и народ! Государство омерзительно, страна — так-сяк, народ — неидеален, а блистателен только лично я!» Державин мог бы с презрением назвать сие «модным остроумием 2013 года». Титаны XVIII века таких противоречий не признавали. Сторонники феодальной вольницы в те времена помалкивали, а Ломоносовы, Суворовы и Державины понимали: без государства человек — сиротинушка.

Державин (представьте себе!) не бывал в Европе, зато обжил почти всё государство Российское: Казань, Петербург, Москва, Саратов, Петрозаводск, Тамбов, Господин Великий Новгород — это города, в которых он оставил след как солдат, администратор и просветитель.

Державин мог бы объездить весь мир — ни бюрократических, ни финансовых помех для дальних путешествий в зрелые годы он не имел. Но почему-то его не тянуло к священным камням Европы. То ли за недосугом, то ли ещё почему… Самыми западными краями, где побывал Державин, так и остались польские да белорусские деревни. Там он прогремит, выискивая крамолу. А тянуло его на север России, лучше сказать — Руси. Туда, где зарождалось государство, которому Державин придумает одно из самых нежных и гордых имён — Родина. Он любил мощные белые стены широкоплечих новгородских храмов. В них — и жизнелюбие, и аскеза. От каменных новгородских церквей неотделимы небо и вода. Он любил Волхов — эта река посмирнее Волги, но и посуровее. В имени реки поэт слышал заповедное слово «волхв».

От Волги до Волхова прошло плавание Державина — долгое, остросюжетное. Он начинал службу рядовым солдатом — разве что гвардейцем. В солдатах задержался надолго. А дослужился до статского полного генерала. Действительный тайный советник. Выше — только одна ступень, на которую за всю историю Российской империи шагнули 13 человек: действительный тайный советник 1-го класса.

10 стихотворений Гаврилы Державина

«Не умел я притворяться, на святого походить…» 14 июля исполняется 275 лет со дня рождения Гавриила Романовича Державина

Текст: Арсений Замостьянов, зам. главного редактора журнала «Историк»
Изображение: Иван Смирновский. Портрет Гаврилы Романовича Державина, Эрмитаж

«Бывший статс-секретарь при императрице Екатерине Второй, сенатор и коммерц-коллегии президент, потом при императоре Павле член верховного совета и государственный казначей, а при императоре Александре министр юстиции, действительный тайный советник и разных орденов кавалер, Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей, в 1743 году июля 3 числа», — так писал поэт сам о себе в третьем лице. 3 июля — это, конечно, по старому стилю, по новому — 14-го. И было это 275 лет назад.

Поэтическое наследие Державина огромно. Не будучи перфекционистом, он создавал стихотворные массивы. Жанры — на любой вкус. Но и шедевров в этих зарослях немало. Выбрать «десятку» оказалось делом непростым — и её легко можно дополнить и даже утроить.

1. РАЗЛУКА, 1776 г.

Ранний Державин, безвестный Державин. Поэту за тридцать, он уже повидал и суму, и тюрьму, и против Емельки повоевал, но слава ещё не навестила будущего своего баловня. Непризнанные стихи, которые гвардии поручик, а потом и чиновник прокуратуры писал и после, и вместо службы. Вроде бы обыкновенная любовная песня в духе Сумарокова. Но ввинчивается смелый натуралистичный образ — и стихотворение — на редкость «складное» — получает державинский эротический оттенок:

Лобызаю, умираю,
Тебе душу отдаю,
Иль из уст твоих желаю
Душу взять с собой твою.

2. НА СМЕРТЬ КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО, 1779 г.

А это уже хрестоматия. Канонизированная классика. Впечатляющее рассуждение о смерти, которая особенно страшна для жизнелюбов и эпикурейцев. Да еще и с крылатыми выражениями:

Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики,
И бледна смерть на всех глядит.

Александр Мещерский не был ни полководцем, ни государственным деятелем, ни злодеем, ни даже родственником Державина… Писать оды по такому поводу не полагалось, но Державин на каноны не оглядывался. Державин бывал у него, вероятно, они вместе пировали. Однажды Мещерский — видный масон — попросил Гаврилу Романовича написать песню о Петре Великом для застольного исполнения на заседаниях вольных каменщиков. Державин не отказал. А вскоре 48-летний Мещерский умер. По-видимому, скоропостижно. Быть может, именно тогда Державин (тоже в известной степени эпикуреец) впервые остро переживал смерть…

3. ФЕЛИЦА, 1782 г.

Неужели кто-то считает эти стихи торжественной одой? Державин разрушил каноны этого жанра. Получился непринужденный разговор со множеством намеков и скрытых цитат — на уровне авторских отступлений в «Онегине», но задолго до Пушкина. У Державина «летом сладкий лимонад», у Пушкина — «брусничная вода»… Повесть в стихах, в которой автор не стремился себя приукрасить, написанная, по словам Державина, «в забавном русском слоге». Это и подкупило Екатерину, которая уже пресытилась велеречивыми «античными» одами Василия Петрова. Екатерина приняла «Фелицу» не только в качестве неутомительного комплимента. Ей понравились шаржи на Орлова, Потемкина, Вяземского и других сановников империи. Но сатира у Державина переходит в самоиронию — и это самое интересное:

А я, проспавши до полудни,
Курю табак и кофе пью;
Преобращая в праздник будни,
Кружу в химерах мысль мою:
То плен от персов похищаю,
То стрелы к туркам обращаю;
То, возмечтав, что я султан,
Вселенну устрашаю взглядом;
То вдруг, прельщаяся нарядом,
Скачу к портному по кафтан.

Современники не сомневались: здесь речь идёт о Потёмкине. Узнаваемый шарж. Но Державин писал это и о себе, и о своих слабостях. Не только Потёмкин «кружил в химерах мысль свою». Вот вам и «энциклопедия русской жизни»: «Таков, Фелица, я развратен!.. Но всякий человек есть ложь». Годится для цитирования в любой ситуации.

4. ВИДЕНИЕ МУРЗЫ, 1783—1784 гг.

Державин отвечает на упреки. Но не в публицистическом духе. Он сочиняет сказку, в которой он — петербургский мурза, а она — императрица Фелица.

Мир не без добрых людей, и после «Фелицы» многие сочли Державина удачливым льстецом.

Он ответил в высшей степени художественно. Стиль Державина — великолепное косноязычие. Но это стихотворение гармонично по-пушкински:

На темно-голубом эфире
Златая плавала луна;
В серебряной своей порфире
Блистаючи с высот, она
Сквозь окна дом мой освещала
И палевым своим лучом
Златые стекла рисовала
На лаковом полу моем.

Сама Фелица, явившаяся поэту, отвергла всяческие похвалы… В результате получилась изысканная лесть:

Но, венценосна добродетель!
Не лесть я пел и не мечты,
А то, чему весь мир свидетель:
Твои дела суть красоты.
Я пел, пою и петь их буду,
И в шутках правду возвещу;
Татарски песни из-под спуду,
Как луч, потомству сообщу;
Как солнце, как луну поставлю
Твой образ будущим векам;
Превознесу тебя, прославлю;
Тобой бессмертен буду сам.

5. БОГ, 1784 г.

Комментарии излишни. В русской духовной лирике нет ничего сопоставимого.

Самое мощное и вдохновенное стихотворение XVIII века.

Его признавали классическим уже при жизни поэта. Державин с жаром писал и о высоком, и о низком, не говоря уж о смешении этих начал. Но «Бог» — это стихи о высоких, космических материях, в которых поэт подвел итоги многолетним рассуждениям. Тут и религиозное чувство, и осмысление научных знаний… К этой оде Державин шёл долго и слагал ее в пылу невероятного прилива вдохновения. Звучит банально, но иначе не скажешь. Один из мотивов оды — связь божественного и человеческого в каждом из нас:

Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества,
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества.
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю;
Я царь, — я раб, — я червь, — я Бог! —
Но будучи я столь чудесен,
Отколь я происшел? — Безвестен;
А сам собой я быть не мог.

Есть там и такой образ — «Без лиц, в трёх лицах Божества». В одном из объяснений к оде Державин писал: «Автор, кроме богословского православной нашей веры понятия, разумел тут три лица метафизические, то есть: бесконечное пространство, беспрерывную жизнь в движении вещества и нескончаемое течение времени, которое Бог в себе совмещает». Наверное, такая ода могла появиться только в рациональном XVIII столетии и только в России.

6. ВЛАСТИТЕЛЯМ И СУДИЯМ, 1780 г.

Удивительно, но это «якобинское» стихотворение написал один из наиболее влиятельных политиков Российской империи и убежденный противник Французской революции. Быть монархистом — не означает быть слепцом. Державин умел и обличать пороки — на высокой ноте, со смелыми обобщениями. И библейские истины звучали дерзновенно:

Цари! — Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья, —
Но вы, как я, подобно страстны
И так же смертны, как и я.
И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
Как ваш последний раб умрет!

Державину пришлось оправдываться за эти строки. Он даже составил своего рода «объяснительную записку», в которой «ясно доказал», что автор псалма «царь Давид не был якобинцем». А толчком к написанию оды стал забавный случай, который не раз вспоминался Державину: «В 1779 г. был перестроен… Сенат, а особливо зала общего собрания, украшенная… лепными барельефами…, между прочими фигурами была изображена скульптором Рашетом Истина нагая, и стоял тот барельеф к лицу сенаторов, присутствующих за столом; то когда изготовлена была та зала и генерал-прокурор князь Вяземский осматривал оную, то, увидев обнаженную Истину, сказал экзекутору: «Вели ее, брат, несколько прикрыть». И подлинно, с тех пор стали отчасу более прикрывать правду в правительстве». Это стихотворение Державин многократно переписывал — но не смягчал. Тема попранной Правды проявилась и в других его стихотворениях. Революционно настроенные граждане переписывали эти стихи, декламировали их в узком кругу — как Достоевский, будучи петрашевцем. А все поколения советских школьников знакомились с Державиным именно по этому — почти революционному — стихотворению. Между прочим, далеко не худший вариант.

7. ВОДОПАД, 1791—1794 гг.

Из многих стихотворных откликов «на смерть» выдающихся полководцев и сановников эта пространная ода — жемчужина. Григорий Потёмкин не был благодетелем Державина. Их интересы и пристрастия не всегда совпадали… Но после смерти всесильного князя Таврического Державин метафорически ощутил грандиозность потери:

Чей одр — земля; кров — воздух синь;
Чертоги — вкруг пустынны виды?
Не ты ли счастья, славы сын,
Великолепный князь Тавриды?
Не ты ли с высоты честей
Незапно пал среди степей?

Под стать таким рассуждениям о земной славе, о жизни и смерти — образ водопада, этой «алмазной горы». Тут возможны разные ассоциации. Яков Грот — знаменитый исследователь Державина — видел в «Водопаде» «исполинский исторический образ России XVIII века». По крайней мере, любой рассказ об этой эпохе без Державина окажется куцым. Пушкин называл «Водопад» лучшим произведением Державина.

8. ЛАСТОЧКА, 1792, 1794 г.

Это стихотворение, посвященное памяти первой жены, которую Державин в стихах называл Пленирой, он многократно переписывал. В письме Ивану Дмитриеву овдовевший Гаврила Романович признавался, что из-за горести не может упорядочить мысли, и потому стихи получаются сбивчивые. Растрепанный ритм, напоминающий народные припевки и причитания, вызывал недоумение начитанных современников, знатоков Буало и Поупа. Поэты того времени были воспитаны на строгих канонах классицизма, а тут:

О домовитая ласточка!
О милосизая птичка!
Грудь краснобела, касаточка,
Летняя гостья, певичка!
Ты часто по кровлям щебечешь,
Над гнездышком сидя, поешь,
Крылышками движешь, трепещешь,
Колокольчиком в горлышке бьешь.

Друзья предлагали Державину подредактировать «Ласточку». В архивах хранятся разные варианты. Но Державин и в окончательной редакции сохранил сбивчивость.

9. ЕВГЕНИЮ. ЖИЗНЬ ЗВАНСКАЯ, 1807 г.

Самые известные свои стихи Державин написал после 35-ти. Он — поэт зрелости, один из немногих в истории литературы.

Но есть и поздний Державин — поэт многословный, но мощный.

Ему за шестьдесят. Митрополит (а, главное — литератор и горячий поклонник державинской поэзии) Евгений Болховитинов в известной степени вернул отставного министра в литературу.

В этом послании немало повседневной фактуры и бытовых рассуждений. Оказывается, Державину удается и повествовательный тон — без ярости и сарказма, с мягкой иронией. Державин доводит до совершенства один из всегдашних своих мотивов — гастрономический:

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,
Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером
Там щука пестрая: прекрасны!

Эти строки известны даже тем, кто никогда не заглядывал в Державина. Словом, «припас домашний, свежий, здравый». И вполне «антисанкционный»: даже репертуар вин у Державина патриотичен: «донских и крымских кубки вин». Впрочем, это лишь фон стихотворения. Главное — жизнелюбивый душевный настрой, выраженный в подробностях. Повествование о «жизни Званской» подводит итоги державинской анакреонтике. Как никто другой, он опоэтизировал старость — не только шаловливую, но и мудрую. Знаменитый портрет кисти художника Василевского, изобразившего Державина в халате и ночном колпаке, стал примечательным дополнениям к этим стихам.

10. ПРИЗНАНИЕ, 1807 г.

Державин не раз определял в стихах свое кредо, набрасывал автопортрет, раскрывал свою «программу». В этом позднем стихотворении получилось и откровенно, и задиристо — по-державински. Он и сам понимал, что это — «объяснение на все мои сочинения». Здесь проявилось и классическая державинская небрежность: «походить» — «вид» — рифма, конечно, не самая изящная. Но слишком интересен характер, который проявляется в этих стихах — парадоксальный, непарадный, да еще и с вызовом. Обаяние Державина в том, что он не гримировался, не скрывал собственных недостатков. Автопортрет получился такой, что разглядывать его можно подолгу:

Не умел я притворяться,
На святого походить,
Важным саном надуваться
И философа брать вид…
Словом, жег любви коль пламень,
Падал я, вставал в мой век.
Брось, мудрец! на гроб мой камень,
Если ты не человек.

Мудрено не процитировать эти стихи при любом разговоре о Державине. Да и не только о Державине. Истинно державинская программа — быть человеком со слабостями, но чистосердечным. А иначе просто скучно.