Письма Елизаветы Федоровны романовой

ПИСЬМА О РАСПУТИНЕ

Царебожество, распутинофилия — Статьи 22.12.2012 12:47

Преподобномученица Великая Княгиня Елизавета Федоровна

Преподобномученица Великая Княгиня Елизавета Федоровна

26 марта 1910 г.

Пятница, под Собор Архангела Гавриила

Благослови тебя Господь за твой добрый, добрый взгляд, когда я просила у тебя прощения перед исповедью. В этих глазах я увидела твою истинную душу, как в прежние времена. На днях они потеряли это выражение, и в моей глубокой печали это было самым тяжким. Говорят, глаза — зеркало души, и я верю в это. Милое, милое дитя — ведь я могу называть тебя так, правда? Очень давно я знаю тебя, вместе с Сержем за тебя молилась. И сейчас, более чем всегда, мои молитвы сопровождают тебя. Пожалуйста, пожалуйста, прости меня сейчас и прости за прошлое. (Я, конечно, никогда не прощу себе и едва ли не на каждой исповеди повторяю: почему я была так резка тогда, ведь кто знает, может статься, глубокой, нежной любовью я могла бы действительно помочь тебе, не утратив твоего доверия навсегда.) Может быть, если бы я сумела поступить иначе, ты бы увидел истину и более не искал помощников, незаметно увлекающих тебя в свою особую веру, притворяясь подлинно православными. В спорах рождается истина, и, может быть, нам надо было спокойно поговорить, все взвесить и прийти к заключению, что мы можем ошибаться и не всякий свят, кто кажется таковым. Они могут быть вполне искренни, я допускаю это, хотя, похоже, это не так, но хорошо, положим, они искренни — увы, они уловлены диаволом в прелесть. Ведь чем выше мы пытаемся подняться, чем большие подвиги налагаем на себя, тем больше старается диавол, чтобы сделать нас слепыми к истине. Чем выше мы возносимся, тем чаще падаем, подвигаться вперед надо настолько медленно, чтобы казалось, что стоишь на месте. «Дом души — терпение, пища души — смирение». Человек не должен смотреть сверху вниз, надо считать себя худшим из худших. Мне часто казалось, что в этом есть какая-то ложь: стараться считать себя худшим из худших. Но это именно то, к чему мы долж­ны прийти — с помощью Божией все возможно. Не смотри на мое письмо как на длинное послание-проповедь. Я считаю это моей исповедью перед тобой. Через две недели начинается моя новая жизнь, благословленная в церкви. Я как бы прощаюсь с прошлым, с его ошибками и грехами, надеясь на более высокую цель и более чистое существование. Помолись за меня, дорогой! Если б только вы смогли приехать и провести здесь неделю поста и Пасху! Для меня принятие обетов — это нечто еще более серьезное, чем для юной девушки замужество. Я обручаюсь Христу и Его делу, я все, что могу, отдаю Ему и ближним, я глубже вхожу в нашу Православную Церковь и становлюсь как бы миссионером христианской веры и деятельного милосердия. Дорогой мой, как же я недостойна всего этого, как нужны мне благословение и молит­вы! Неужели вы действительно никак не сможете приехать?! Для Алике это было бы вовсе не утомительно, и более счастливые и светлые дни прошлого согрели бы ее сердце и вдохнули здоровье. Ведь вы все так любите Москву, и неужели вам нет совсем никакого дела до меня, вашего верного друга и сестры Эллы?

27 марта

Так счастлива принять Святое Причастие, живя среди вас. Христос да покроет всех нас Своей совершенной и безграничной любовью!

+ + +

<Февраль 1912 г.>

Благослови и сохрани тебя Господь, дражайший Ники!

Прошло две недели — и ни единого слова от тебя в знак прежней братской привязан­ности после того, как ты обвинил меня в том, чего я не делала! Снова уверяю тебя, ты был введен в заблуждение, а если мое последнее письмо было таким коротким, то это потому, что я не хотела причинять тебе лишнюю боль вдобавок к той, какую, должно быть, причинили тебе лживые объяснения — ведь ты, увы, поверил им! Теперь к этим измыш­лениям прибавилась низкая ложь.

Мне достоверно известно, что Аня распространяет обо мне слухи, будто я при­нимаю деятельное участие в движении против Г. <Распутина> (я лично знаю тех, кто это слышал от нее, и сказала им, что это ложь). Вижу, что она, конечно же, мало меня знает! И уж, во всяком случае, я не стала бы писать об этой лжи, если б твое молчание не вызвало у меня опасений, что другие поддерживают в тебе заблуждение относительно меня. Твои обвинения были так жестки, так не похожи на тебя!! И ведь я всегда была предана тебе, всегда говорила тебе против Г. открыто! Со всех концов России в моих поездках да и здесь люди идут ко мне со своей болью — это правда; ведь я твоя сестра — «вы должны открыть им глаза…». И все это я несла тебе, так как видела в этом свой долг, а еще потому, что была на грани срыва от страха за твое благополучие. Не в первый раз из одного и того же источника исходит ложь, направленная против меня. Два года назад это был Г. — маленький Феликс столкнулся с ним в гостиной госпожи Головиной, и первое, что тот сказал (по поводу новоселовской газетной статьи), было: «Вы хорошо знаете в<еликую> к<нягиню>. Каково она поступает — пишет против меня отвратительные статейки в газетах…» Феликс, конечно, это отрицал, он слишком хорошо со мной знаком, я на такое не способна, и госпожа Головина, которая со мной незнакома, тоже сказала: «Гр<игорий> Еф<имович>, в<еликая> к<нягиня> в жизни та­кого не сделает!» Упоминаю об этом только потому, что это существенный факт, совпадающий с тем, что говорится сейчас.

О, как грустно думать, что двадцать семь лет неизменной дружбы могут быть разбиты вдребезги! И все же я была, есть и останусь верна тебе, что бы ни случилось. Во мне нет ожесточения, а моя привязанность к тебе не уменьшилась ни на йоту.

Благослови Господь вас всех, дорогие!

Всегда в молитвах, со старым верным чувством к тебе твоя любящая сестра Элла.

С огромным нетерпением буду ждать всего два-три слова — о том, что ты не сомневаешься во мне.

+ + +

4 февраля 1912 г.

Благослови тебя Господь.

Когда я получила твое письмо, меня накрыла волна горя: я заглянула в глубь твоего израненного сердца — чувствовала его в каждой строчке. Но это ошибка, и всю историю с книжкой тебе неверно изложили.

О, если б ты знал меня и верил мне чуть больше! Однажды ты ясно увидишь, что моя совесть чиста перед тобой в глубокой преданной любви, которую я всегда питала к вам обоим, несмотря на то, что, к сожалению, так часто бывала непонята.

Впервые я узнала об этой книжке, когда неожиданно встретила автора на следующий день после ее конфискации, и он рассказал мне обо всем. Я вижусь с ним два-три раза в год; он автор многих интересных духовных брошюр и пылкий труженик на благо нашей Церкви, против тех сомнитель­ных личностей, кто своей жизнью и учением приносит вред,— вот почему он и написал об этом. Вероятно, зная, что я интересуюсь этими вопросами, он возымел намерение послать мне книжку; но, когда спросил меня, хочу ли я этого, я отказалась. Я поступила так, предвидя именно те резоны, что ты привел в своем письме.

Первый раз два года назад я прочла здесь в газетах о -. Я была в ужасе — боялась, если узнают, что ты принимал этого человека, на тебя будет бро­шена черная тень, и когда услышала, что у статьи будет продолжение, то конфиденциально просила автора не печатать его.

Теперь в Петербурге все вышло наружу благодаря <нрзб.> — и стало достоянием свободной прессы; я не могу больше препятствовать людям писать, о чем им хочется. Сейчас везде и всюду пытаются выяснить, кто это и почему об обычном человеке запрещено писать в газетах — ведь, если он пожелает защитить свою честь, он может это сделать с помощью закона и Церкви.

Прошу вас обоих, дорогие мои, простите, если нечаянно причинила вам боль.

Спаси тебя Господь и сохрани от всякого зла — вот молитва твоего всегда верного друга и сестры Эллы.

4 февраля 1912 г.

Увы! О Боже! То, чего я боялась, в страшной тревоге наблюдая, как мало-помалу оно приближается, произошло. О мои дорогие, вспомните, как давно я предупреждала вас со слезами любви и страха — и теперь, через Эрни . Я ясно видела то, что надвигалось, разные люди со всех концов страны про­сили предупредить тебя, что это человек, который вел несколько жизней, так говорят те, с кем он соприкасался, и что ты никогда не увидишь глубин его души, он будет прятать от тебя ту сторону, что покажется кошмаром каждому честному подданному.

+ + +

Письмо Феликсу Юсупову.

<Без даты>

Дорогое дитя, дорогой маленький Феликс!

Спасибо за письмо, Господь да благословит тебя и да ведет, ведь в твоих руках возможность сотворить беспредельное благо, благо не только для не­скольких человек, а для целой страны. Но помни, дитя мое, что, сражаясь с силами диавола, надо все делать с молитвой. Чтобы Архангел Михаил сохранил тебя от всякого зла, посылаю тебе образок из Киева, из храма Архистратига Михаила и святой Варвары, да защитят они тебя от всякой на­пасти. В молитве Архангелу Михаилу (он возглавляет Ангельское воинство против диавола и в час последнего суда будет сражаться за каждую душу, имеющую хотя бы искру веры) есть такие слова — выучи их наизусть: «Озари убо ум наш светом лица Божия, иже выну сияет на молниевидном лице тво­ем. Да возможем разумети, что есть воля Божия о нас благая и совершенная, и ведати вся, яже подобает нам творити и яже оставляти. Да познают вси противляющиися нам, яко с нами Бог и святии Ангели его… Не остави нас, Архангеле Божий… да охраняеми тобою…» Я для тебя велела отпечатать на машинке несколько экземпляров, передам, когда ты сочтешь нужным. Это написала одна бедная девушка, моя знакомая, она слушала лекцию об этих теософах — против них.

Скоро приедет одна знаменитость, и будет замечательная лекция — крас­норечивые противники, каждый защищает свое; я только не знаю, когда и кто, но полагаю, что тот, о котором ты говоришь. И думаю, не ошибусь, сказав, что он поедет в Зосимову пустынь, к отцу Алексею, нашему старцу и духовнику, так как этот тип людей, я знаю, идет к нему, видя в нем нечто великое, сильное, стремление глубже ощутить свои христианские силы против их сил — назовем их подлинным именем, сил антихриста, то есть диавола, ибо у него будет не один только лжепророк, а множество, с начала и до конца мира, когда князь князей земных захочет воцариться над уми­рающей землей и попытается завоевать приверженцев для своего господи­на — диавола — против сил света, ожидающих и сопровождающих Христа Сына Божия. Это таинственно, велико и страшно.

Я думаю, что Мари погубит этот человек, конечно же, сильнейший, чем она; и предчувствие страшит ее подругу, которая ощущает нечто бездон­ное, unfathomable, как говорят англичане, она чувствует силу большую, чем сила ее друга, боится потерять его и погибнуть самой. Может быть, так благий Бог положит конец этому кошмару и одно зло убьет другое, только бы, ради всего святого, новое зло не достигло своей цели — это будет хуже всего. Я думаю, хорошо бы ты поговорил с этим священником — в нем есть христианское начало. Но очень дипломатично, не напролом. Там очень упрямы, и это упрямство, с одной стороны, понятно: из-за веры в то, что исключительно его молитвы исцелят и спасут ребенка . Все основано на ложной посылке — но ведь более всего слеп тот, кто хочет быть слепым.

Нежно целуй мама. Да благословит Бог ваши праздники и новый год.

Видишь ли ты моего племянника? Как он?

Е.

Как устраивается твоя жизнь? Как здоровье и настроение родителей?

Лучше будет сжечь это письмо — твое я тоже хочу сжечь. Хорошо бы ты сумел найти надежных людей и иногда писать мне с оказией.

+ + +

Письмо Николаю II.

29 декабря 1916 г.

Преподобномученица Великая Княгиня Елизавета Федоровна. Рождество 1917.

Дражайший Ники… Не могу понять твоего молчания — молчания, которым все вы, мои дорогие, казните меня. В ответ на мое письмо, и в самом деле написанное сильно, ты снисходительно сообщил, что получил мое послание; может быть, ты нашел, что я слишком самонадеянна, и потому ничего не сказал при встрече. Но я никогда не лгала тебе; может быть, я и бывала резка, но всегда откровенна, и мне кажется трусостью умолчать о том, что знаешь и чувствуешь, боясь непонимания или скорбей. Я высказала Алике все свои страхи, тревогу, переполнявшую мое сердце — словно большие волны захлестывали всех нас,— и в отчаянии я устремилась к тебе. Я люблю так преданно, что предупреждаю тебя: все сословия, от низших до высших, и даже те, кто сейчас на войне, дошли до последней черты… Она велела мне не говорить с тобой, поскольку я уже тебе писала, и я уехала с таким чув­ством — встретимся ли мы еще когда вот так? Какие еще трагедии могут произойти, какие страдания нас ждут?

Приехав сюда, я ощутила, что моя внутренняя тревога растет, и отправи­лась на дивную всенощную у преподобного Сергия, молилась у его мощей за всех, всех, чтобы темные тучи развеялись и ты видел ясно. А потом поехала в Саров и Дивеево, десять дней молилась за вас, за твою армию, страну, министров, за болящих душой и телом, и имя этого несчастного было в помяннике, чтобы Бог просветил его и… Возвращаюсь и узнаю, что Феликс убил его, мой маленький Феликс, кого я знала ребенком, кто всю жизнь боялся убить живое существо и не хотел становиться военным, чтобы не пролить крови. Я представила, через что он должен был переступить, чтобы совер­шить этот поступок, и как он, движимый патриотизмом, решился избавить своего государя и страну от источника бед. Я телеграфировала Дмитрию , не зная, где сейчас мальчик, но ответа не получила, и с тех пор все покрыто каким-то молчанием <зачеркнуто: тайной>. Не хочу знать подробности, говорят, замешаны очень многие, все высланы в разные края, и слава Богу, что это было сделано, преступление остается преступлением, но это, будучи особого рода, может быть сочтено дуэлью и делом патриотизма, а за такие проступки закон, я думаю, смягчает наказание. Может, ни у кого не достало смелости сказать тебе, что на улицах города, и не только там, люди цело­вались, как в пасхальную ночь, в театрах пели гимн, все были захвачены единым порывом — наконец черная стена между нами и нашим государем исчезла, наконец все мы услышим, почувствуем его таким, каков он есть. И волна сострадательной любви к тебе всколыхнула все сердца. Бог даст, ты узнаешь об этой любви и почувствуешь ее, только не упусти этот великий момент, ведь гроза еще не кончилась и вдалеке раздаются громовые рас­каты. О, если б ты знал, как все молятся со слезами и тугой, чтобы Господь просветил тебя. О Ники, дорогой, увидь вещи такими, какие они есть, о, по­верь мне, слабой, ничтожной, смиренной, но верной твоей подданной, что я говорю правду. О, пусть преподобный Серафим посетит тебя своим святым словом и поведет к благоденствию твоей страны, Церкви и дома. У тебя на сердце должно быть так тяжело, несмотря на твою глубокую веру в Бога, наверняка у тебя болит сердце, и, может быть, сомненье в своей правоте уже стучится у дверей твоего сознания — не затворяй их, открой, милый, и ради всеобщего блага впусти эту ясную мудрость свыше.

«Бог не искусством побеждает непогоды, но единым мановением укроща­ет бурю. Почему не в начале и не вдруг? Это Его обычай — не прекращать несчастий, лишь только наступили они; но пусть возрастут, дойдут до край­ности и большая часть людей станет терять надежду — тогда Он начинает чудодействовать и производить необыкновенные дела, с одной стороны, показывая Собственную силу, с другой, упражняя терпение злополучных. Итак, не падай духом» — слова Иоанна Златоуста, сказанные во времена черных туч, нестроений и терзаний в Церкви и среди христиан.

Пусть в новом, 1917 году тучи развеются, солнце воссияет над всей любимой Россией, победы, внешние и внутренние, принесут славный мир тебе, нашему возлюбленному государю, всем-всем твоим подданным и мне, одной из них.

Благослови тебя Господь. Бог в помощь.

Твоя преданная сестра Элла.

+ + +

Телеграммы Великому Князю Дмитрию и княгине Юсуповой,
после убийства Распутина Ф. Юсуповым.

«Москва, 18.XII, 9.30. Великому князю Дмитрию Павлови­чу. Петроград. Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного.Элла».

«Москва, 18. XII, 8.52. Княгине Юсуповой. Кореиз. Все мои глубокие и горячие молитвы окружают вас всех за патрио­тический акт вашего дорогого сына. Да хранит вас Бог. Вернулась из Сарова и Дивеева, где провела в молитвах десять дней. Елизавета».

(Печатается по книге: «Письма Преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Федоровны». Москва 2011).

Елизавета Федоровна Романова:правила жизни

Великая княгиня Елизавета Федоровна, 1904 год. Архивные фото и документы из музея Марфо-Мариинской Обители милосердия

О человеке лучше всего говорят его дела и письма. Письма Елизаветы Федоровны близким людям раскрывают правила, на которых она строила свою жизнь и отношения с окружающими, позволяют лучше понять причины, побудившие блестящую великосветскую красавицу превратиться в святую еще при жизни.

В России Елизавета Федоровна была известна не только как «самая красивая принцесса Европы», сестра императрицы и жена царского дяди, но и как основательница Марфо-Мариинской обители милосердия – обители нового типа.

В 1918 году основательницу обители милосердия раненую, но живую, сбросили в шахту в глухом лесу, чтоб никто не нашел, — по приказу главы партии большевиков В.И. Ленина.

Великая княгиня Елизавета Федоровна очень любила природу и часто подолгу гуляла — без фрейлин и «этикета». На фото: по дороге в деревню Насоново, недалеко от Ильинского — подмосковного имения, где они с мужем, великим князем Сергеем Александровичем, жили почти безвыездно до его назначения в 1891 году на пост генерал-губернатора Москвы. Конец XIX века. Государственный архив РФ

О вере: «Внешние признаки только напоминают мне о внутреннем»

По рождению лютеранка, Елизавета Федоровна, при желании, могла всю жизнь ею и оставаться: каноны того времени предписывали обязательный переход в Православие только тем членам августейшей фамилии, которые имели отношение к престолонаследию, а муж Елизаветы, великий князь Сергей Александрович, наследником престола не являлся. Однако на седьмом году брака Елизавета принимает решение стать православной. И делает это не «из-за мужа», а по собственному изволению.

Принцесса Елизавета со своей родной семьей в юности: отец, великий герцог Гессен-Дармштадский, сестра Аликс (будущая императрица Российская), сама принцесса Елизавета, старшая сестра, принцесса Виктория, брат Эрнст-Людвиг. Мать, принцесса Алиса, умерла, когда Елизавете было 12 лет. Художник Генрих фон Ангели, 1879 год

Из письма к отцу, Людвигу IV, великому герцогу Гессенскому и Прирейнскому(1 января 1891 г.):

Я решилась на этот шаг только по глубокой вере и я чувствую, что пред Богом я должна предстать с чистым и верующим сердцем. Как было бы просто — оставаться так, как теперь, но тогда как лицемерно, как фальшиво это бы было, и как я могу лгать всем — притворяясь, что я протестантка во всех внешних обрядах, когда моя душа принадлежит полностью религии здесь. Я думала и думала глубоко обо всем этом, находясь в этой стране уже более 6 лет, и зная, что религия «найдена».

Даже по-славянски я понимаю почти все, хотя никогда не учила этот язык. Ты говоришь, что внешний блеск церкви очаровал меня. В этом ты ошибаешься. Ничто внешнее не привлекает меня и не богослужение — но основа веры. Внешние признаки только напоминают мне о внутреннем…

Удостоверение о высокой медицинской квалификации сестер Марфо-Мариинской Трудовой общины от 21 апреля 1925 г. После ареста Елизаветы Федоровны в 1918 году в Марфо-Мариинской обители была устроена «трудовая артель» и сохранен госпиталь, где могли работать сестры обители. Сестры так хорошо работали, что даже заслужили похвалу от советской власти. Что не помешало ей закрыть обитель через год после выдачи удостоверения, в 1926 году. Копия удостоверения предоставлена музею Марфо-Мариинской обители Центральным архивом г. Москвы

О революции: «Предпочитаю быть убитой первым случайным выстрелом, чем сидеть, сложа руки»

Из письма В.Ф. Джунковскому, адъютанту великого князя Сергея Александровича (1905 г.):

Революция не может кончиться со дня на день, она может только ухудшиться или сделаться хронической, что, по всей вероятности, и будет. Мой долг – заняться теперь помощью несчастным жертвам восстания… Предпочитаю быть убитой первым случайным выстрелом из какого-нибудь окна, чем сидеть тут, сложа руки. <…>

Революция 1905-1907 г.г. Баррикады в Екатерининском переулке (Москва). Фото из Музея современной истории России. Фотохроника РИА Новости

Из письма императору Николаю II (29 декабря 1916 г.):

Всех нас вот-вот захлестнут огромные волны <…> Все классы — от низших и до высших, и даже те, кто сейчас на фронте, — дошли до предела!.. <…> Какие еще трагедии могут разыграться? Какие еще страдания у нас впереди?

О прощении врагов: «Зная доброе сердце покойного, я прощаю Вас»

Революционер Иван Каляев (1877-1905), убивший в Москве великого князя Сергея Михайловича и казненный царским правительством. Из семьи отставного полицейского. Кроме революции, любил поэзию, писал стихи. Из записок протоиерея тюремного Шлиссельбургского Иоанно-Предтеченского собора Иоанна Флоринского: «Никогда не видел я человека, шедшего на смерть с таким спокойствием и смирением истинного христианина. Когда я ему сказал, что через два часа он будет казнен, он мне совершенно спокойно ответил: «Я вполне готов к смерти; я не нуждаюсь в ваших таинствах и молитвах. Я верю в существование Святого Духа, Он всегда со мной, и я умру сопровождаемый Им. Но если вы порядочный человек и если у вас есть сострадание ко мне, давайте просто поговорим как друзья». И он обнял меня!» Фотохроника РИА Новости В 1905 году муж Елизаветы Федоровны, генерал-губернатор Москвы, великий князь Сергей Александрович, был убит бомбой террористом Каляевым. Елизавета Федоровна, услышав взрыв, прогремевший недалеко от губернаторского дворца, выбежала на улицу и стала собирать разорванное на куски тело мужа. Потом долго молилась. Через некоторое время она подала прошение о помиловании убийцы мужа и навестила его в тюрьме, оставив Евангелие. Сказала – все ему прощает.

Из шифрованной телеграммы прокурора Сената Е.Б. Васильева от 8 февраля 1905 г.:

Свидание великой княгини с убийцей состоялось седьмого февраля в 8 часов вечера в канцелярии Пятницкой части. <…> На вопрос кто она, Великая Княгиня ответила «я жена того, кого Вы убили, скажите за что Вы его убили»; обвиняемый встал, произнося «Я исполнил то, что мне поручили, это результат существующего режима». Великая Княгиня милостиво обратилась к нему со словами «зная доброе сердце покойного, я прощаю Вас» и благословила убийцу. Затем <…> осталась наедине с преступником минут двадцать. После свидания он высказал сопровождавшему офицеру, что «Великая Княгиня добрая, а вы все злые».

Из письма императрице Марии Федоровне (8 марта 1905 г..):

Жестокое потрясение у меня сгладил небольшой белый крест, установленный на месте, где он умер. На следующий вечер я пошла туда помолиться и смогла закрыть глаза и увидеть этот чистый символ Христа. Это была великая милость, и потом, по вечерам, перед тем, как ложиться спать, я говорю: «Спокойной ночи!» — и молюсь, и в сердце и душе у меня мир.

Собственноручная вышивка Елизаветы Федоровны. Образы сестер Марфы и Марии означали путь служения людям, выбранный великой княгиней: деятельное добро и молитва. Музей Марфо-Мариинской обители милосердия в Москве

О молитве: «Я не умею хорошо молиться…»

Из письма княгине З.Н. Юсуповой (23 июня 1908 г.):

Мир сердечный, спокойствие души и ума принесли мне мощи святителя Алексия. Если бы и Вы могли в храме подойти к святым мощам и, помолясь, просто приложиться к ним лбом – чтобы мир вошел в Вас и там остался. Я едва молилась – увы, я не умею хорошо молиться, а только припадала: именно припадала, как ребенок к материнской груди, ни о чем не прося, потому что ему покойно, от того, что со мною святой, на которого я могу опереться и не потеряться одна.

Елизавета Федоровна в облачении сестры милосердия. Одежда сестер Марфо-Мариинской обители была сделана по эскизам Елизаветы Федоровны, которая считала, что белый цвет уместнее для сестер в миру, чем черный. Архивные фото и документы из музея Марфо-Мариинской обители милосердия.

О монашестве: «Я приняла это не как крест, а как путь»

Через четыре года после гибели мужа Елизавета Федоровна продала свое имущество и драгоценности, отдав в казну ту часть, которая принадлежала дому Романовых, а на вырученные деньги основала в Москве Марфо-Мариинскую обитель милосердия.

Из писем императору Николаю II (26 марта и 18 апреля 1909 г.):

Через две недели начинается моя новая жизнь, благословленная в церкви. Я как бы прощаюсь с прошлым, с его ошибками и грехами, надеясь на более высокую цель и более чистое существование. <…> Для меня принятие обетов — это нечто еще более серьезное, чем для юной девушки замужество. Я обручаюсь Христу и Его делу, я все, что могу, отдаю Ему и ближним.

Вид Марфо-Мариинской обители на Ордынке (Москва) в начале 20 века. Архивные фото и документы из музея Марфо-Мариинской обители милосердия.

Из телеграммы и письма Елизаветы Федоровны профессору Санкт-Петербургской Духовной Академии А.А. Дмитриевскому (1911 г.):

Некоторые не верят, что я сама, безо всякого влияния извне, решилась на этот шаг. Многим кажется, что я взяла на себя неподъемный крест, о чем и пожалею однажды и — или сброшу его, или рухну под ним. Я же приняла это не как крест, а как путь, изобилующий светом, который указал мне Господь после смерти Сергея, но который за долгие годы до этого начал брезжить в моей душе. Для меня это не «переход»: это то, что мало-помалу росло во мне, обретало форму. <…> Я была поражена, когда разыгралась целая битва, чтобы помешать мне, запугать трудностями. Все это делалось с большой любовью и добрыми намерениями, но с абсолютным непониманием моего характера.

Об отношениях с людьми: «Я должна делать то же, что они»

Из письма Е.Н. Нарышкиной (1910 г.):

…Вы можете вслед за многими сказать мне: оставайтесь в своем дворце в роли вдовы и делайте добро «сверху». Но, если я требую от других, чтобы они следовали моим убеждениям, я должна делать то же, что они, сама переживать с ними те же трудности, я должна быть сильной, чтобы их утешать, ободрять своим примером; у меня нет ни ума, ни таланта – ничего у меня нет, кроме любви к Христу, но я слаба; истинность нашей любви к Христу, преданность Ему мы можем выразить, утешая других людей – именно так мы отдадим Ему свою жизнь…

Группа раненых солдат Первой мировой войны в Марфо-Мариинской обители. В центре Елизавета Федоровна и сестра Варвара, келейница Елизаветы Федоровны, преподобномученица, добровольно поехавшая вместе со своей настоятельницей в ссылку и погибшая вместе с ней. Фото из музея Марфо-Мариинской Обители милосердия.

Об отношении к себе: «Продвигаться вперед надо настолько медленно, чтобы казалось, что стоишь на месте»

Богородица и апостол Иоанн Богослов у Креста на Голгофе. Фрагмент лепнины, украшающей Покровский собор Марфо-Мариинской обители. Из письма императору Николаю II (26 марта 1910 г.):

Чем выше мы пытаемся подняться, чем большие подвиги налагаем на себя, тем больше старается диавол, чтобы сделать нас слепыми к истине. <…> Продвигаться вперед надо настолько медленно, чтобы казалось, что стоишь на месте. Человек не должен смотреть сверху вниз, надо считать себя худшим из худших. Мне часто казалось, что в этом есть какая-то ложь: стараться считать себя худшим из худших. Но это именно то, к чему мы долж­ны прийти — с помощью Божией все возможно.

О том, почему Бог допускает страдания

Из письма графине А.А. Олсуфьевой (1916 г.):

Я не экзальтированна, мой друг. Я только уверена, что Господь, Который наказывает, есть тот же Господь, Который и любит. Я много читала Евангелие за последнее время, и если осознать ту великую жертву Бога Отца, Который послал Своего Сына умереть и воскреснуть за нас, то тогда мы ощутим присутствие Святого Духа, Который озаряет наш путь. И тогда радость становится вечной даже и тогда, когда наши бедные человеческие сердца и наши маленькие земные умы будут переживать моменты, которые кажутся очень страшными.

О Распутине: «Это человек, который ведет несколько жизней»

Елизавета Федоровна крайне негативно относилась к тому чрезмерному доверию, с которым ее младшая сестра, императрица Александра Федоровна, относилась к Григорию Распутину. Она считала, что темное влияние Распутина довело императорскую чету до «состояния слепоты, которое бросает тень на их дом и страну».

Интересно, что двое из участников убийства Распутина входили в ближайший круг общения Елизаветы Федоровны: князь Феликс Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович, приходившийся ей племянником.

Из письма императору Николаю II (4 февраля 1912 г.):

Я ясно видела то, что надвигалось, разные люди со всех концов страны просили предупредить тебя, что это человек, который вел несколько жизней, так говорят те, с кем он соприкасался, и что ты никогда не увидишь глубин его души, он будет прятать от тебя ту сторону, что покажется кошмаром каждому честному подданному.

Не однажды Елизавета Федоровна пыталась предостеречь Николая II от недоброго влияния, которое оказывал Распутин на Царскую семью. К сожалению, безрезультатно. Архивные фото и документы из музея Марфо-Мариинской обители милосердия.

Из письма императору Николаю II (29 декабря 1916 г.):

…Десять дней молилась за вас, за твою армию, страну, министров, за болящих душой и телом, и имя этого несчастного было в помяннике, чтобы Бог просветил его и… Возвращаюсь и узнаю, что Феликс убил его, мой маленький Феликс, кого я знала ребенком, кто всю жизнь боялся убить живое существо и не хотел становиться военным, чтобы не пролить крови.

<…> Может, ни у кого не достало смелости сказать тебе, что на улицах города, и не только там, люди целовались, как в пасхальную ночь, в театрах пели гимн, все были захвачены единым порывом — наконец черная стена между нами и нашим государем исчезла, наконец все мы услышим, почувствуем его таким, каков он есть. И волна сострадательной любви к тебе всколыхнула все сердца. Бог даст, ты узнаешь об этой любви и почувствуешь ее, только не упусти этот великий момент, ведь гроза еще не кончилась и вдалеке раздаются громовые раскаты.

Елизавета Федоровна незадолго до гибели. Архивные фото и документы из музея Марфо-Мариинской обители милосердия.

О смерти «Я не люблю это слово»

Из писем великому князю Павлу Александровичу (31 марта 1905 г.) и княгине З.Н. Юсуповой (1 июля 1908 г.):

Но все же смерть остается разлукой. Я не люблю это слово; думаю, те, кто уходит, подготавливают для нас дорогу, а наши здешние молитвы помогают им расчистить путь, по которому нам предстоит пройти.

Письмо Великой княгини Елизаветы Федоровны сестрам обители, написанное после ареста, по дороге в Алапаевск. Последние слова заботы и утешения. Из музея Марфо-Мариинской обители милосердия (Москва)

До последних минут

Из воспоминаний монахини Надежды (в миру – Зинаиды Бреннер (1890—1983 гг.),, бывшей насельницы Марфо-Мариинской обители):

На вопрос, какую добродетель Елизавета Феодоровна почитала большей, матушка Надежда ответила: «Милосердие. Причем, во всяком самомалейшем его проявлении».

Милосердной она была до последних минут своей светлой жизни:

Из послания митрополита Анастасия (Грибановского, РПЦЗ), посвященного «Светлой памяти Великой Княгини Елизаветы» (Иерусалим, 5/18 июля 1925 г.):

Результаты произведенных потом раскопок показали, что она до последней минуты старалась служить тяжело раненым при падении Великим Князьям (перевязывала им раны — прим. Ред.), а местные крестьяне, издали наблюдавшие за казнью неведомых им людей, долго слышали таинственное пение, несущееся из-под земли.

Поклонный крест на краю мемориальной шахты на месте гибели преподобномученицы Елизаветы Романовой. Сюда ночью, тайно из Алапаевска были вывезены Великая княгиня Елизавета Федоровна с келейницей Варварой (Яковлевой) и Великими князьями, и живыми сброшены в шахту. На месте их гибели сегодня построен Алапаевский монастырь Новомученников и исповедников Российских Фото РИА Новости / Павел Лисицын / Екатерина Загуляева

Елизавета Федоровна Романова,

В октябре 1864 года, 20 числа, в семье великого герцога Гессен-Дармштадтского родилась дочка, которую назвали Эльза. С детства она слышала дома рассказы о своей бабушке, которая была признана в лютеранской церкви святой. Эльзе, как и остальным детям, с малых лет рассказывали о том, сколько есть бедных и страдающих людей на свете. Милосердие уже в этот период находило отклик в большом сердце маленькой девочки.

В 1884 году состоялось бракосочетание Эльзы и великого князя Сергея Александровича Романова. Оба были людьми глубоко верующими. Однако Эльза была лютеранкой. От нее не требовалось по династическим законам принятия веры супруга. И она лишь наблюдала за своим мужем, стараясь понять основы его веры. Так Елизавета Федоровна стала изучать православие. Увидев красоту и величествие его, найдя здесь истину, она принимает сложное, но единственно возможное для себя решение — стать православной христианкой. Принятие в Православную Церковь произошло семь лет спустя после заключения брачного союза.

В 1905 году случилось страшное несчастье: террористом была брошена бомба в карету великого князя Сергея Александровича. Тело его, разорванное на куски, она собирала сама. Потом великая княгиня пришла в тюрьму и сказала виновнику своего горя, что нет в ее сердце ненависти к нему. Также она увещевала террориста принести покаяние в содеянном. Несмотря на поданное на имя Государя прошение ее о помиловании убийцы, он был приговорен к смертной казни.

После трагической гибели дорогого супруга, Елизавета Федоровна все больше уделяет времени и сил молитве и делам милосердия. Как венец всех этих трудов, в 1909 году в Москве ею была основана Марфо-Мариинская обитель. При обители была устроена благотворительная больница, впоследствии признанная одной из лучших в городе. Здесь же действовали два храма — Покровский и Марфо-Мариинский.

В 1918 году великая княгиня Елизавета Федоровна была арестована. 18 июля того же года она и еще несколько узников были сброшены в одну из шахт под Алапаевском. Будучи сама искалечена, она делала перевязку великому князю Ивану Константиновичу. Как показал потом проходивший мимо крестьянин, из шахты была слышна Херувимская песнь. Честные останки великой княгини и других страдальцев были вывезены потом армией Колчака. Удивительно, но однажды посетив монастырь Марии Магдалины на Святой Земле, великая княгиня произнесла слова о том, что хотела бы быть там похороненной. Господь управил все по ее молитве.

В 1981 году великая княгиня Елизавета Федоровна была прославлена в РПЦЗ. В России долгожданная канонизация состоялась в 1992 году.

См. также: Земной ангел. Великая княгиня Елизавета Федоровна, Гефсиманский сад. Книга о преподобномученице великой княгине Елисавете Феодоровне и алапаевских мучениках, Письма преподобномученицы великой княгини Елизаветы Феодоровны