Поп расстрига, кто это?

расстрига

Русский

В Викиданных есть лексема расстрига (L156694).

Морфологические и синтаксические свойства

падеж ед. ч. мн. ч.
Им. расстри́га расстри́ги
Р. расстри́ги расстри́г
Д. расстри́ге расстри́гам
В. расстри́гу расстри́г
Тв. расстри́гой
расстри́гою
расстри́гами
Пр. расстри́ге расстри́гах

рас-стри́-га

Существительное, одушевлённое, мужской род, 1-е склонение (тип склонения 3a по классификации А. А. Зализняка).

Приставка: рас-; корень: -стриг-; окончание: -а .

Произношение

  • МФА:

Семантические свойства

Значение

  1. служитель религиозного культа (священник, монах), лишённый духовного сана постановлением церковных властей или самовольно вышедший из духовного звания ◆ На другой день потребовали отца в консисторию и там объявили, что ему запрещено исполнять всякие службы, что он теперь даже не дьячок, а расстрига, и отдан под суд. Ф. М. Решетников, «Никола Знаменский», 1866 г. (цитата из Национального корпуса русского языка, см. Список литературы)

Синонимы

  1. поп-расстрига, монах-расстрига

Антонимы

Гиперонимы

  1. священник, монах

Гипонимы

  1. ?

Родственные слова

Ближайшее родство

  • существительные: расстрижение
  • прилагательные: расстриженный
  • глаголы: расстригать, расстригаться; расстричь, расстричься

Этимология

Фразеологизмы и устойчивые сочетания

    Перевод

    «Расстриги» – о выгорании, одиночестве и жертвах

    Почему священники оставляют служение? Как пастырю сохранить себя? Как уберечься от синдрома выгорания? Эти непростые вопросы обсуждали в культурном центре «Покровские ворота» после показа документального фильма «Расстриги».

    Показ фильма был организован добровольческим движением «Даниловцы». Гостями культурного центра стали продюсер фильма Светлана Дальская и священники Алексий Уминский и Андрей Юревич, вел встречу Юрий Белановский. После показа фильма протоиерей Алексий Уминский и протоиерей Андрей Юревич вместе с многочисленными зрителями говорили о проблеме священнического выгорания.

    Фото Анны Фирстовой

    Протоиерей Алексий Уминский: Почему выгорает священник?

    Этот фильм – безусловно, серьезный повод для разговора о судьбах священников нашей эпохи. У нас с отцом Андреем примерно одинаковый стаж служения — около 20 лет, начало нашего служения пришлось на начало 90-х.

    Фото Юлии Маковейчук

    Тогда стали открываться храмы, был упразднен совет по делам религии. Для того, чтобы стать священником уже не требовалось регистрации, более того, в этот период стать священником можно было, не имея специального образования, а вновь открывавшиеся храмы нуждались в кадрах.

    Прошедший период был для священства очень сложным, за это время многие оставили свой сан, многие по разным причинам были запрещены в служении и лишены священного сана. Я не могу сказать, что запреты и уход были массовым явлением, но они были весьма характерны для этого поколения священников.

    Причин тому, конечно, очень много, и одна из них в том, что никто не был готов к такому массовому открытию храмов и приходу в Церковь огромного количества людей. Священники не были готовы к своему служению, для многих это стало личной трагедией.

    Дело даже не отсутствии духовного образования. Лично я получил специальное образование через 10 лет после начала служения. Я заочно закончил семинарию, когда был уже протоиереем. Но у меня было высшее светское образование, я окончил пединститут и успел 10 лет проработать учителем, достаточно много читал, занимался самообразованием, ничего принципиально нового мне семинария не дала.

    Критическим моментом для новых священников оказывалось отсутствие жизненного опыта, опыта жизни в Церкви, отсутствие наставника, возможности обсудить с кем-то свои проблемы. Эти проблемы для священников актуальны до сих пор. Но тогда, в 90-е, священники были похожи на брошенных в бой новобранцев. Нужны были бойцы, а о том, что с ними происходит, никто даже не задумывался.

    Я стал священником в Московской епархии, в городе Кашира, меня направили в Успенский собор. Храм к тому времени был практически восстановлен, но мое служение начиналось в боевых условиях. Собор был захвачен предыдущим настоятелем, который к тому времени стал членом «богородичного центра» — секты достаточно опасной. Более того, он объявил что был рукоположен Божьей Матерью в епископы. Вокруг себя он собрал достаточно агрессивное сообщество и храм отдавать не хотел. И я должен был этого батюшку из храма как-то «выкурить».

    Причем мне никто не сказал, куда меня посылают и что меня там ждет. К моменту рукоположения я три месяца отслужил диаконом. После Литургии, за которой меня рукоположили, я узнал о гибели отца Александра Меня. Это было 9 сентября 1990 года.

    Вторую новость я узнал уже после того, как мне вручили указ о направлении настоятелем в Успенский собор города Каширы. «А что, Вы ничего не знаете?» – спросили меня. Я не знал. Тогда мне показали статью в МК, в которой говорилось о том, что храм захвачен.

    На следующий день был праздник Усекновения главы Иоанна Предтечи. Я должен был служить в Успенском соборе Литургию. Но войти в храм было невозможно, вдоль забора стояли люди с железными прутьями, а по двору вокруг храма ходил сам «епископ». В одной руке у него был крест, а в другой – топор. Это производило впечатление.

    Вскоре после этого «епископ» стал «императором», и так далее. Но тогда все было вполне серьезно. В храм стали приезжать корреспонденты. А глава местной администрации, бывший председатель исполкома КПСС, решил играть в прогрессивного демократа и поддержать плюрализм в религиозной сфере — поддержать на своей земле «свободного епископа», отделившегося от Московской Патриархии.

    Но «епископ», не поняв его демократических устремлений и добрых намерений, послал главу администрации по матери. Глава администрации затаил обиду. После долгих судебных разбирательств вошли в храм с помощью ОМОНа.

    Вот в таких условиях я три месяца пробивался в свой храм. Не могу сказать, что меня это сильно развлекало в тот период. Надо сказать, что тогда подобные ситуации происходили везде. Начались расколы, везде организовывались какие-то корсиканские группы, священники уходили в РПЦЗ, все кипело и бурлило.

    Священников не хватало. Я видел кого тогда рукополагали. Видел священников 19-летних, священников, которые только что окончили школу, священников, которые школы не окончили. Бывших шоферов, трактористов… кого угодно!

    Людей, которые не знали ни службы, ни церковно-славянского языка. И они мужественно, по-настоящему мужественно впрягались в это тяжелейшее служение. Многие из них шли до конца, но очень многие сломались. Московская епархия огромная, как Франция, а до архиерея добраться невозможно. И до сих пор не каждому из священников в голову приходит такая светлая мысль — поговорить со своим архиереем. Это одна из проблем нашей Церкви: у архиерея одна жизнь, а священника – совсем другая. И между ними, между священником и архиереем, нет никакой связи, кроме циркулярного письма и указов.

    Священник остается очень одиноким в своем служении. Если у него добрая, хорошая, крепкая семья — есть надежда на то, что все будет хорошо. Но очень часто в этой области таится опасность. Когда в семье возникают проблемы, служение идет насмарку, жизнь священника останавливается, он не в состоянии нести свой священнический крест, потому что у него нет вообще уже никакой поддержки.

    Наши бедные матушки, на которых мы, возвращаясь со службы, сливаем все наше раздражение и непонимание, просто святые. Наше горе и тяжести, наше отчаяние выносят они на себе. Если бы не матушки, служить было бы вообще невозможно, не с кем было бы говорить.

    Священник один на один со своими проблемами. А еще он один на один с человеком, который ему исповедуется. И я понимаю, что у каждого священника, как и у хирурга, есть свое кладбище.

    Это не потому, что священники такие злонамеренные, а потому что на определенном этапе ты не знаешь, что сказать. Ты даешь ответ, исходя их каких-то общих представлений, из канонических правил, а они не подходят к современной жизни.

    Они не срабатывают, и наоборот – очень часто могут человека раздавить и уничтожить. И ты только потом понимаешь, что нельзя женщину, которая призналась в том, что у нее было 25 абортов, отлучать от причастия. Что нельзя человеку, который раскаялся в грехе, с ужасом говорить: «Как же Вы могли такое сделать?»

    А священнику, которого только что рукоположили, дано право исповедовать. Представляете, 19-летний мальчик будет исповедовать 55- летнюю женщину. И никто этому священнику не рассказал, как это делается, что можно, а что нельзя. Нет у него пастырского опыта.

    Раньше священство было сословным, дети священников, глядя на отцов, примерно представляли, что их ждет. В советское время рамки тоже были довольно четкими, многого было нельзя и служение было чем-то вроде светской работы – пришел-ушел. А сейчас священство стало жизнью. В том числе и для тех людей, которые к этой жизни были не готовы. Количество выпускников семинарии не удовлетворяет потребность Церкви в священниках.

    И вот эта неготовность священников к своему служению с одной стороны, и непонимание того, каково быть священником – с другой, и порождает проблемы. Среди мирян принято осуждать священника, если он что-то не то делает, когда он срывается, когда у него не хватает сил. Но никто не знает, каким путем этот священник идет, что для него значит отслужить Литургию, чего ему стоит вернуться домой после вечерней исповеди, выслушав десятки признаний.

    В какой-то момент священник понимает, что если он сейчас не закроет глаза, уши, свое сердце, свою душу, то от него ничего не останется. Благодать спасает. Благодать хранит, но это не значит, что священнику не бывает по-настоящему больно…

    Конечно, период новой формации священства требует изучения, осмысления. И фильм, который мы увидели, может быть, первая попытка начать говорить на эту тему.

    Протоиерей Андрей Юревич: Служение как жертва

    У меня другой опыт, чем у отца Алексия. Хотя епархия моя — Красноярская и была размером в восемь Франций, тем не менее, с архиереем всегда можно было встретиться. У настоятеля любого, даже самого дальнего прихода такая возможность была.

    И, в отличие от отца Алексия, у меня был наставник, протоиерей Геннадий Фаст — богослов, писатель, проповедник, лектор. Два с половиной года он меня пестовал. Он стал моим учителем, наставником, и впоследствии – другом. Мне был 31 год, к тому времени я уже успел проработать 6 лет в качестве главного архитектора города, но в духовном смысле отец Геннадий меня выпестовал и приговорил к священству.

    Отец Геннадий напоминал слова Иоанна Златоуста о том, что дом священника стеклянный, что на священника всегда глядят десятки глаз, и ему невозможно остаться одному, всегда кто-то на него смотрит, попа и в рогожке узнают. Это точно. Иногда летом, плыву в реке, или на море, а незнакомый человек мне говорит: «Здравствуйте, батюшка!» «Как узнал?» – спрашиваю. «Так видно же!» Отец Геннадий меня ко всему этому приготовил. Он говорит: «Андрей, ты должен понять, что священство – это жертва. И ты станешь жертвой».

    Конечно, к священству никогда нельзя быть готовым до конца, но кое-что я знал. К моменту рукоположения я уже год руководил общиной в Лесосибирске, и когда приход наш организовали, меня выбрали председателем приходского совета, а потом выбрали священником. Вы когда-нибудь о таком слышали?

    Жертва – это очень серьезно. Те священники, о которых о. Алексий вспоминал, наверное, просто не знали, что они – жертва. Однажды в поезде разговорился с мальчишками, и один мне сказал: «Я тоже попом хочу быть. Придешь, попоешь, денежки посчитал и домой!» И людей, которые так думают, действительно рукополагают. А жертва? С этим-то как быть?

    Один из героев фильма говорил, что исповедь тяжело принимать. Люди, которые исповедовались, стесняются потом со священниками общаться. Это зря. Тут не то, что грехов, лиц-то не вспомнишь! Стоишь на исповеди и чувствуешь, что участвуешь в таинстве, помогаешь человеку духовно родиться. Как акушерка!

    Я вспоминаю, как был на одном из отдаленных приписных приходов, там, где Ангара впадает в Енисей, я тогда уже лет пять был священником. Я никогда не исповедовал за 20 лет на Литургии, поэтому исповедь была накануне. После вечерней службы пришло ко мне на исповедь 50 человек. Исповедовал я их до пяти часов утра.

    Пять утра, лето, солнце уже встало, поспать уже не удастся, я прочитал правило, пошел на Ангару, искупался и пошел в алтарь служить. Тут не о подвиге речь, а о том, кто меня так воспитал. Отец Геннадий и сам так служил, он мне сказал, что это в порядке вещей, другого я не знал. И когда я увидел в каком-то монастыре как там исповедуют паломников, я ужаснулся. Я в какой-то духовной теплице вырос.

    Конечно, Московская епархия – особый случай. Если архиерей – Патриарх, к нему на прием поди попади, к викарию еще можно. Но если рядом с молодым священником нет наставника, к которому можно обратиться за советом днем и ночью, который выслушает и торопить не будет, как служить ему тогда? У меня такой человек был.

    Я тоже видел 18-летних священников. Один боялся в первый раз детей крестить, а крещение у нас в храме было полным погружением. Подошел к бочке: «Туда? Макать?! Не, не буду!» Развернулся и ушел. Отец Геннадий ему: «Иди сюда, я тебя учить буду!» А он затрясся и заплакал: «Я боюсь!»

    Надо смотреть, кого рукополагают, на семью его, какова его жена. Недавно я был на совете викариатсва. Один ставленник, пришел с женой. Сначала его вызвали, потом жену. Мы стоим в коридоре, а он беспокоится: о чем жену так долго спрашивают? Я пошутил: «Не волнуйся. Ее наверно спрашивают, что она делать будет, если муж придет домой злой».

    Выходит жена, он к ней: «Галя, о чем спрашивали?» Галя отвечает: «Меня спросили, что я делать буду, если муж придет домой злой». Ставленник на меня смотрит с удивлением: «Батюшка, вы программу читали?» Я отвечаю: «Нет. Я бы и сам об этом спросил».

    А вообще с будущими матушками надо проводить ролевую игру: «Твоего мужа завтра переводят в Магадан, что ты делаешь?» «Еду с ним!» «А послезавтра переводят в Синегорск – едешь с ним? А через год — в Кагалым. А через два – в село, где три двора. А у тебя дети. Будешь с мужем, или поедешь к маме?»

    И будущая матушка призадумаемся: «Наверное, к маме». Я видел священников, которых все время переводили с прихода на приход, не все матушки выдерживали, многие возвращались к маме. На время. Детишек-то жалко. А священники после этого запивали. После этого их отправляли в запрет или за штат.

    После этого они уезжали в Сибирь. Такого я в Сибири встретил, он 20 лет был священником в Курской епархии в 70-х годах. Он был художником оформителем, давно опустившийся пьющий человек, и у него очень трагично судьба сложилась. И таких много.

    Я видел мальчиков и дедушек, которых рукополагали и которые в своей жизни не смогли ни одной Литургии отслужить. Ну не может человек выговорить слов: «Паки и паки!». Корову подоить – может. Да что корову, коня на скаку остановит. А отслужить так и не смог ни разу, где-то сбоку все стоял и куда-то потом сгинул.

    Зачем его нужно было рукополагать? Не знаю. Судьбы священнические иногда действительно очень трагичны.

    В этом надо разбираться, но делать это серьезно, очень тщательно и корректно, потому что это драмы, это трагедии.

    Профсоюз батюшек

    Много острых тем было затронуто во время ответов на вопросы. Говорили об отношениях священников с начальством и прихожанами, о репутации священника, о молве.
    «Что бы ни сказал, прослывешь или старообрядцем или обновленцем» – в шутке о. Андрея Юревича чувствовалась горечь. «А священник – не обновленец, не старообрядец, он просто живой человек, за это на него нападают и справа, и слева».

    — Проводят ли опрос будущих пастырей на предмет мотивации, психического здоровья и вменяемости?

    На этот вопрос о. Алексий Уминский ответил положительно, но посетовал на то, что такие опросы, к сожалению, ничего не гарантируют.

    -С одной стороны пастырь должен гореть, по слову апостола. Но если он горит, то выгорит? И получается, что с одной стороны человеку нужна помощь, с другой стороны он даже мысли себе не может позволить о выгорании. Почему так?

    Отвечая на этот вопрос, О. Андрей Юревич сказал:

    — Священник – сосуд в котором есть живая вода, которой его Бог наполнил. Колодец. Но колодец подпитывается водоносными слоями, и если он обмелеет или пересохнет, нужно подождать. Если колодец вычерпали, его закрывают и держат закрытым, чтобы вода накопилась вновь.

    о. Алексий Уминский:

    — Священнику тоже нужно давать отдыхать, не загонять его, как лошадь. Господь помогает, но священники тоже люди, они не могут быть наполнены все время. Это логика жизни.

    — Могут ли помочь закрытые сообщества, где пастыри обсуждали бы свои проблемы?

    — Можно, конечно в фейсбуке создать сообщество, где священники обсуждали бы свои проблемы, но это не решит проблем. Вопрос, скорее, в том, как им до архиерея донести простую мысль, что священник человек, а не крепостной.

    Архиерей может в один момент куда угодно перевести, не поинтересовавшись ни семейными обстоятельствами священника, ни состоянием его здоровья. У священника нет никаких инструментов защиты своих прав, он безгласен, единственная инстанция, к которой он может апеллировать, это его правящий архиерей. Священник может оказаться совершенно бесправным существом, как часто и бывает. Если у священника какой-то конфликт с архиереем, этот конфликт никогда не разрешается в пользу священника.

    О. Андрей Юревич усомнился в возможности создания клуба батюшек по интересам. По его мнению, каждый из нынешних батюшек для этого слишком самодостаточен и нуждается не в собратьях, а в пастве. Возможно, поэтому отчетные собрания духовенства оставляют неоднозначное впечатление – теоретически присутствие в одном месте большого количества духовных людей должно быть очень благодатным, но на деле это чаще выглядит тягостно. Это у католиков Папа Римский один, а у нас каждый священник – сам себе Папа. Тут есть, над чем задуматься самим батюшкам.

    Поп-расстрига

    Моего родственника низвергли из сана священнослужителя, батюшки сельского прихода. О чем он мне иронично и весело поведал в своем письме, присланном из глухой деревни по электронной (тем не менее!) почте.
    Низвергли вполне заслуженно, — за пьянство и несовместимые с занимаемой должностью, порочащие действия. Но чтоб понять всю глубину падения этого ангела, необходимо рассказать по порядку…
    …Деревня эта находится в медвежьем углу Владимирской губернии, и таких деревень по всей России – тысячи. Все – традиционно: если бы вас угораздило оказаться там в разгар буднего дня, то трезвыми вы бы застали тока коров и иную дворовую скотину. Все человеческое же – пьяно.
    Честно говоря, не деревни в том вина, как я считаю. Просто само понятие Русская Деревня не пережило и тихо похилилось в результате безумных экспериментов над ним в 20-ом то веке…
    …До революции – здоровенное, богатое село с красивейшей церковью на холме, драконили гражданской войной 20-х, коллективизировали в 30-х, забрали всех мужиков на фронт в 40-х (никто не вернулся почти), реабилитировали (и наполнили беспределящими уголовниками, освобожденными из тюрем) в 50-х, укрупняли в 60-х, мельчили и мелиорировали в 70-х, а тех, кто сумел-таки после этого всего выжить, ещё и ускоряли и перестраивали, запретив пить, в 80-х, чтобы окончательно забросить в 90-х.
    Российская история. Краткий курс. 20 век…
    Поэтому естественно, что если в этом становище одичавших землепашцев вдруг рождался нормальный человек, то первым же его желанием, едва он мог начать ходить, было – унести ноги из этого гиблого места при первой же возможности и как можно дальше. Хоть в райцентр, хоть – во Владимир, самые счастливые и одаренные ехали в Москву, оттуда уже разбегаясь по всему свету.
    …К концу 90-х в когда-то здоровом селе на несколько тысяч (!) дворов осталось 12 домов, 13 дворов, 15-17 коров. Колченогий глухонемой пастух с признаками вырождения на лице, Ванька Срамной – прозвище дано за то, что любой женщине не-бабушкиного возраста он норовит показать детородный орган при встрече (весьма впечатляющих размеров, кстати, я видел!) В деревне все об этом знают, но нормальные бабы в те края забредают столь редко, что недостойны упоминания в статистике, а бабушек местных Срамной уже врядли удивит.
    И – огромный погост, в лесочке, за деревней…
    …Ну, что еще? Бабки. Доживающие свой век. Несколько крупных семей, громко спивающихся, с кучей детей в полуразвалившихся домах… Общий бардак и блядство. Нежить и разорение. И – глава сельского поселения. Тоже выпить не дурак, но все-таки непьющий запоем, за что его и выбрали в главы… Мне кажется, что это самая невинная власть во всей России, ибо все действия главы закончились повешением российского флага над хибарой сельсовета, портретом Путина в своем кабинете и — слежением за выплатой пенсии бабкам. И то сказать – больше от власти здесь ничего и не ждут…
    …Был ещё и слабенький обратный ручеек, приток людей в деревню, но это вообще – страх и нежить какая-то: сначала поставщиками новых жителей стали так называемые «черные риелторы», находившие спившихся собственников жилья в столице и крупных городах, и очень полюбившие такие вот деревеньки, для того, чтоб содержать их там одним кагалом. Потом появился цыганский табор, сразу начавший торговать наркотой, и в когда-то нежилой практически деревне стали пропадать даже прохудившиеся корыта и ведра, а по ночам слоняться фигуры с остекленевшими глазами… Слава Богу, этих торгашей повязали относительно быстро, и больше их в деревне не видели. От черных риелторов в наследство осталась расплодившаяся вдруг на деревенских харчах крикливая семья (отселенный мужик бабу в деревне нашел, старушку-симпампушку, и та родила ему за несколько лет пятерых (!), несмотря на безбрежное пьянство обоих супругов), да и, в общем, все…
    …Мой родственник в эту преисподнюю попал по доброй воле: закончивший МИСИ инженер, строитель со стажем, опытом, и – головой, большой человек был, работал сначала в Москве, потом – во Владимире, потом – в райцентре, и наконец – уехал в деревню. Причина проста и банальна – пьянство. Полгода живет, как человек, месяц – как животное последнее. Причем пил не абы как, тихим пьяницей никак уж не назовешь: драки, поножовщина, особенно в активной фазе запоя, или, к примеру, обличительные выступления на собраниях, да много всего чудил (и чудит).
    Понятно, что такое поведение карьере не способствует, и с любой нормальной работы рано или поздно его выпирали. По-тихому, по-любовно, или с позором и по статьям – это уже не важно.
    …Успел два года отсидеть за драку, также, по пьяни. Это, пожалуй, был самый долгий период, когда он не пил. Выйдя на УДО, сорвался так, что едва снова не загремел, случай спас. Вот после этого всего и решил: неча фамильному дому гнить – поехали в деревню, дорогая жена, буду в земле ковыряться, от греха подальше. Да на рынке торговать, чем Бог послал. Благо, руки, ноги и здоровье пока, вроде, позволяет. А голова дурная – ну дык, е-мое… У кого она здесь здоровая-то?!
    Уехали. Кое-как там обустроились. Дети уже взрослые, слава Богу – в городе остались.
    Разумеется, через полгода трезвой, здоровой деревенской жизни (даже скотину завели) – срыв, запой на месяц, просто – страшный… Когда я туда приехал, со своим отцом (вынимать родственника из запоя) – он аж почерневший весь был, от пьянства – жуткое зрелище!
    Ну и как-то сам он пришел к такому состоянию, что либо вот все – в гроб ложись, да помирай, либо – прекращай пить, и займись чем-то серьезным и нормальным.
    …И ведь занялся! Оклемавшись, прийдя в себя – занялся… восстановлением Храма местного, полуразрушенного. Храм из себя жуткие руины представлял – так, одно название уже, что Храм. Стены тока, без башен, без куполов, алтарь засран, все бурьяном заросло…
    У тех, кто носит со мной одну фамилию, у родственников моих, у всех, поголовно – все-таки, дикая организаторская жилка! Сумел даже мужиков убедить: будет церковь – будет жизнь в селе!
    Поехал по району, по области, выбивал пожертвования из всех «меценатов» (даже меня заебал) – к банкирам местным дверь ногой открывал, к администрациям всяким, попутно ещё с традиционной нашей русско-строительной смекалкой приглядывал, где-что плохо лежит из стройматериалов (несмотря на наступившие рыночные времена, этого добра, бесхозно лежащего, все равно хватает до сих пор) – закипела работа!
    …Потом, спустя какое-то время – журналист приехал, репортаж написал, статью в газете (местной сплетнице районной) назвал именем солженицынского рассказа про Матренин двор: «Не стоит село без праведника!» — с этой статьей, в печатном органе прописанной, ходить по администрациям и меценатам легче стало, да…
    Воевал с подрядчиками, а тут ещё и РПЦ вдруг проклюнулась – как такого подвижника не поощрить? Я, если честно, не знаю, как у РПЦ этот процесс происходит: сам не спрашивал, а родственник мой не рассказывал никогда – может быть, выглядит это как обычный прием на работу, а может – какое-то таинство этому предшествует, но – рукоположили моего родственника в сан деревенского батюшки. ))
    …Супруга его, в одночасье став матушкой (соответственно) – души не чаяла в новом увлечении мужа, хоть бы тока не пил! А тот целыми днями пропадал на стройке, либо – в командировках по области, и Храм – рос…
    …Храм, и в самом деле, производил впечатление: фундамент-то изначально был серьезный. А новоиспеченный батюшка, даром, что строитель в прошлом – накопал чертежи где-то, и выходило по этим чертежам, что церковь сия – красоты неописуемой и значительности внушительной, видны купола ее были аж из самого райцентра, что расположен на значительном удалении от села, а колокола слыхать было чуть ли не в Москве. Ну, насчет Москвы это шутка, конечно, но, в общем, славился Храм и акустикой своей, да и стоял на очень не простом месте – не абы как наши предки давние выбирали места под строительство церквей…
    …И – свершилось! Построили Храм!
    Много ещё, конечно, доделать предстояло: и звонница была пока внешняя – временная, и внутреннюю роспись скрупулезно воссоздать, и территорию самого Храма благоустроить — но службы уже служили, и свечи ставили, и иконы – висели, пока ещё – на фоне белых стен. Потянулся народ, даже из других деревенек и сел, аналогичного качества. Пасху первую в Храме широко отмечали, народу собралась – уйма, начальство аж с самого Владимира приехало, заместитель губернатора дорогу пообещал в село сделать нормальную; магазин, наконец, открыть круглогодичный, а не автолавку каку, и прочее, и прочее. Опять же, от РПЦ присутствовали всякие тузы с духовенства, кропилами кропили, кадилами кадили, слова хорошие, правильные, говорили… Народ причащался, куличи святил, — радовались люди, вобщем.
    …Родственник мой, на все это дело рук своих, труда своего трехгодичного, непрестанного – смотрел с гордостью: что ещё нашему человеку надо-то? Могу ведь, а?! Сцуки. Вот, глядите, как Храм сияет!
    …Кагору-то выпил, конечно. А после – водочки. А после… панеслась, в общем.
    Радость сгубила.
    …Первая неделя запоя у моего родственника была так называемой активной фазой: в это время лучше не попадайся ему: от природы не хилый, да ещё и глаз залитой… Да ещё и, что самое ужасное – шоу любит устраивать, зрелищные. Вот это – поистине беда.
    Первыми «День Гнева» разгулявшегося батюшки ощутили на себе… безобидные и тихие таджики-мусульмане, которые Храм и отделывали, между прочим. Никто в селе на них не жаловался: работали справно, от зари до зари, много денег не просили, тем, что дают – бывали рады, не пили совсем, не керосинили, по ночам с ножами по улицам не бегали, на просьбы сельчан здесь что подправить, там что достроить – реагировали охотно, и каждому рублю были рады, но – не жлобились, и цены не ломили. Вобщем, всем нравились они… Что явилось причиной гнева батюшки – не вкурила вся деревня, но мусульмане были изгнаны его суровой дланью, а бригадиру ихнему нанесены легкие телесные повреждения. Деревня (не надо объяснять, что батюшка – родственник мой, к тому времени, понятно, в авторитете был уже неебательском) – на всякий случай, поддержала батюшку: пьяная голытьба из деревенских, которая и до этого не просыхала, с удовольствием гнала муслимов палками по деревенской улице – еле ноги унесли, бедолаги…
    …Однако на второй неделе запоя пришла очередь сельчан: батюшка служил обедню в воскресенье, и, надо думать, чудил исправно: скажу только, что матерные слова в Храме не прекращались. Батюшка и трезвый-то себя не особо сдерживал, как мне рассказывали, во время строительства, но тогда, за отсутствием прихожан, это как-то не замечалось особо. Нынче же кто-то стуканул. Есть какой-то надзирающий орган у РПЦ, не знаю, как называется – может быть, Синод, может ещё что-то. Только приехали они прямо как опергруппа на задержание: быстро и оперативно. Может, приход им приглянулся, и только случая ждали – не знаю…
    Приехали – удачно: в косовато надетой рясе батюшка, угрожающе покачиваясь, напутствовал верующих, перемежая божественные цитаты из Писания матерными руладами, причем последних было явно больше, что, по мнению батюшки, способствовало усвояемости предмета, так сказать. Ко всему уже привыкшие селяне смотрели на вновь почерневшего от пьянства батюшку с непередаваемой гаммой чувств: страхом, почтением и – сочувствием к болезному. Так могут только на Руси смотреть… Однако приехавшая высокая комиссия их этих чувств не разделила: служба была прервана, прихожане – повыгнаны из Храма Божьего, а батюшка, в ходе недолгих препирательств, препровожден в светлицу свою, где был низвергнут из сана, с отбиранием у него рясы, креста, и всего, что в таких случаях у них полагается отбирать (я не специалист, я не в курсе). Тут же был назначен врио наместника Бога в данном становище, молодой смешной мудачок, которого мой родственник, в одночасье снова оказавшийся простолюдином, успел язвительно назвать «косым пидаром», хе-хе.
    …На том в тот день все и закончилось. Да, были также отобраны ключи от Храма.
    Кровь – это такая штука. Кровь – это не пропьешь. В трудные минуты жизни мы, Хваткины, проявляем недюжинную смекалку. Всегда. Везде. Я – такой же.
    Вот и родственник мой, поп-расстрига, едва проспавшись – пошел нетривиальным ходом: натянув рясу, отправился в райцентр.
    …Где нашел того самого, молодого и амбициозного журношлюха, что писал репортажи о восстановлении Храма.
    …С ним вернулись в деревню. Сутки бывший батюшка поил молодого журналиста, не забывая, разумеется, наливать себе. И хотя деньги у бывшего попа закончились, это не мешало продолжать праздник, так как с прихожан контрибуцию никто не отменял. Выглядело это примерно так (мне рассказывали):
    …Спозаранку, у забора своей очередной пожилой поклонницы (а батюшка, естественно, снискал в сердцах сельских бабулек недвусмысленный респект – подумаешь, пьет?! Кто ж у нас не пьет-то? Только больной… Зато – Храм построил, святой человек!) он орал басом:
    — Дмитриевна!! Слыхала новость-то, жуткую?! – Дмитриевна уже чесалась на крыльце.
    — Из сана-то меня извергли, злыдни! Извели, гады ползучие! Слыхала?!
    — Ой, беда-то какая, ой, что ж это деется! – начинала причитать прекрасно осведомленная о деревенских делах Дмитриевна…
    — Вот то-то! Видала, что злыдни делают?! Вот, гляди, журналиста привез, — жаловаться буду! Авось, правду-то сыщу! – и родственник в этом месте одновременно показывал Дмитриевне свой мощный кулак и – журналиста, который, по молодости, оказался слаб на алкоголь, и висел у «батюшки» через плечо, как плащик, лишь утвердительно гукая и мекая, и пуская слюни.
    — Ты это, Дмитриевна – вынеси нам што-нить, на опохмел души! – без лишних обиняков круто сводил тему к сути вопроса «батюшка», и Дмитриевна уже готовно бежала с крыльца с бутылкой самогона или водочки…
    …Получив желаемое, «батюшка» скупо благодарил: — Век молить за тебя Господа буду, Дмитриевна. Ты уж не серчай, если што не так… — и с достоинством удалялся. Так повторялось у каждого двора, по мере окончания спиртного.
    …Когда же журналист, по мнению попа-расстриги, достиг необходимой кондиции – сиречь, просветления (здесь – не могу удержаться от цитаты из письма! Слог и орфография автора, того самого моего родственника, — полностью сохранены!)
    «…Просветление, обычно, наступает на третий день серьезного запоя. Некоторые считают, что только на шестой день можно достичь Просветления, я же не устаю доказывать обратное! Это – как третий глаз – ты начинаешь видеть не только свое прошлое и настоящее, но и – будущее! Все происходящие с тобою события отпечатываются в мозгу невероятно ярко, чтобы не случилось, будьто обыденный похмельный день или яркая компания, встретившаяся вдруг тебе! Ты все прекрасно помнишь, но видишь не только то, что видишь, но и будущее тех, кто с тобой. Ты видишь, как большие люди опускаются до малого, а малые – подымаются до большого, ты можешь им рассказать, помочь, сказать, что им надо делать, ты ощущаешь в себе небывалые возможности, почти что силу Бога, богохульно говорить так, но этот момент присутствует, и именно на третий день серьезного запоя мне удавалось расшифровать наиболее четко все мои пророчества, видения, сны. И все из этого – всегда сбывалось…
    На четвертый же день обычно наступает жуткое помутнение сознания, все мои беды происходили со мной обычно на четвертый же день…» — конец цитаты. Я искренне рекомендую вам поверить на слово, и на себе не проверять, честно! Бо – чревато последствиями…
    Как бы то ни было, а только с журналистом приключилось вот что: «батюшка» вывел его на площадь деревни, на которой встал и сам, и, приказав записывать, сварганил чудовищную по своей обличительности речугу. Начал он, естественно, с духовенства, в коем по-фамильно и с подробными списками наворованного указал воров и расхитителей, после же этого «Остапа понесло», и он наговорил и про главу поселковой власти, и про районную администрацию, и про – губернскую… И все это – с фактами, с предложениями откатов (часть из которых, сдается мне, «батюшка» выдумал сам по ходу пьесы, так сказать). Поднашедшие на шум сельчане, ничего нового не услышав о себе, любимых, достаточно равнодушно отреагировали на это шоу, но некоторые – рукоплескали, да.
    Журналист же, который (видимо – от снизошедшего на него Просветления) едва мог дышать, решил с пьяных глаз, что в руки ему свалился исключительный эксклюзив и нетленка, и завтра он проснется знаменитым. После чего, будучи доставленным на шинельке домой, он сумел за пару часов скропать статью в свою районную сплетницу, и даже каким-то образом поставить ее в тираж.
    …Пришедший утром на работу редактор, однако, прочитав свежий номер собственный газеты, — научился шевелить волосами в автономном режиме, и, впечатленный этим событием, приказал отправить весь тираж под нож, а журналиста – всяко наказать и оштрафовать.
    Так и закончилась эта история, в принципе. Заслуживает упоминания только то, что бабушки на селе и примкнувшие к ним поклонники не приняли нового батюшку, и теперь «филиал» церкви расположен в этой деревне в доме моего, вновь непьющего, родственника. )))
    Я могу, конечно, ошибаться в деталях, но сдается мне, что вся история отца Диомида, нашумевшая в блогах (в том числе) – есть, по сути, та же история, что и поведанная мною, тока в другом масштабе слегка. Ну, пиару по-больше, да.
    ….Письмо заканчивалось словами: «Приезжай, Пашка, на Новый год! Отдых тебе обещаю лучше, чем в правительственном пансионате!» — если учесть все вышесказанное, плюс то, что мой этот родственник в «правительственных пансионатах» отродясь не бывал – отдых обещает быть занятным.
    Может, и приеду. ))
    Счастья вам!