Природа севера

На далекой северной вершине, стр. 1

Виктор Астафьев

На далекой северной вершине

Он часами неподвижно стоял на каменном останце, окутанном сонной дымкой. Останец был огромен, гол, черен и напоминал развалины древнего замка. Вокруг останца раскатились на версту, а где и на две, каменья величиной с двухэтажные дома. От этих каменьев откололись и рассыпались булыжины поменьше, и осыпи были похожи на серые стада, пасущиеся вплоть до зимних снегопадов у подножия скал на густотравных, заболоченных полянах.

Останцев, гольцов, осыпей, срезанных ветрами скал много на Великом хребте, и почти все они называются соответственно той форме, какую дала им природа: Медведь, Чум, Трезубец, Патрон и даже Бронепоезд.

Он почему-то выбрал Патрон. И на его тупом срезе, нацеленном в небо, стоял, глядя вниз. Если бы у него не было рогов, раскидистых и ветвистых, его можно было бы принять за причудливо источенную дождями и ветрами вершину — так он сливался со всем этим, убаюканным тысячеверстной тишиною, суровым миром.

На останец он выходил перед закатом солнца, когда спадала с вершин синяя паутина и было далеко и отчетливо все видно. Солнце, перед тем как закатиться, уютно западало в рога и какое-то время покоилось там, будто в раскинутых добрых руках. Затем оно скатывалось за спину оленя, и от каждого отростка его рогов улетали ввысь лучи, весь он вспыхивал голубоватым, загадочно-манящим светом и на миг словно бы превращался в яркую планету, взошедшую над Великим хребтом. Все звери и птицы замирали вокруг, в пугливой настороженности поворачивали головы туда, где вот уже несколько вечеров без дыма сгорал дикий олень и не мог сгореть.

Вожак двухтысячного оленьего стада, которое кочевало к родному колхозу с запада на восток по Великому хребту, выедая по пути пастбищные мхи, чуть приотставал и, по-мужицки крепко pасставив узловатые ноги, тревожно глядел на останец, где стоял и светился олень.

Ноздри вожака дрожливо пульсировали, от напряжения по ним сочилась сырость, к голове его приливала кровь, и в ушах начинало шуметь. Вожак тряс головою, пытаясь отогнать этот густой, тяжелящий все тело шум.

Вожак был грудастый, кряжистый и строгий. Он вместе с сильными оленями — хорами возглавлял оленье стадо, и вожаком признавали его не только олени, но и пастухи-оленеводы, доверчиво разговаривающие с ним и балующие его за верную службу солью-лизунцом. Вожак не раз спасал это стадо от нырких и бесстрашных северных волков, привыкших добывать еду в смертельной борьбе. Вожак помогал пастухам находить кормные поляны ягельника среди осыпей, на пустынном, обветренном хребте; почуять надвигающийся обвал и узреть затянутые рыжей шерсткой мха трясинные окна; расслышать крадущиеся, по-кошачьи мягкие шаги белошеего горного медведя; и много еще нужного и полезного людям и оленям знал и умел вожак.

Не умел вожак одного — драться за продление рода, добывать в борьбе любовь. Люди избавили его от этой извечной необходимости. Люди сделали его покорным и послушным, они загасили в нем пламя, которое сожгло не одно оленье сердце, тот огонь, из которого выплавлялись быстрые как вихрь, самоотверженные и гордые в любви олени.

А тот, на останце, хотел сразиться.

В позе его, напряженной и дерзкой, в раскинутых встречь ветру рогах, в поджатой ноге был вызов, и чувствовалось — вот-вот затрубит он на весь этот подоблачный край, встревожит и пробудит от белого сна горы и бросится следом за пенистыми потоками вниз, слепой и яростный от губительно-сладкой звериной страсти.

Вожака охватило беспокойство. Он уводил стадо все дальше и дальше от останца Патрона. Фигурка оленя на гольце сделалась уже с комарика величиной. И все же в долгую северную зорю, почти сомкнувшимся кругом обнявшую хребет, видно было дикаря-оленя, как спускалось солнце на его рога, видно было и как он на мгновение превращался в язычок пламени и невиданной планеткой восходил над землей, а затем медленно угасал в пепельно-серых северных сумерках. Но вот стадо отошло так далеко, что останец Патрон призрачно закачался и, как бы отделившись от земли, слился с небом, растворился в нем.

Мускулы вожака сами собой расслабились.

Он успокоенно улегся на просторной ягельной поляне, утомленно закрыл белыми толстыми ресницами глаза. Взамен вожака по бокам стада встали два сильных хора, подняли головы, дрожливыми ноздрями процеживая струи воздуха, распутывая нити, вплетенные в эти струи, будто читали бесконечные, сложные, им лишь ведомые письмена. Вокруг отдыхающего вожака, кокетливо изгибая шейки, ходили пышногрудые, ушастые важенки.

Вожак смотрел на них дремно и сыто, переваливая во рту сочную ягельную жвачку.

Утром мимо стада, сопровождаемые собачьим лаем и гамом, прокочевали пастухи, остановились ненадолго, дали соли-лизунца вожаку и разбили палатку за седловиной, в заветрии, у потока. Вожак через два-три дня приведет стадо к стоянке пастухов, и они пропустят его мимо, а после снова обгонят и снова разобьют палатку впереди.

Так вот постепенно стадо оленей перевалит хребет. Нагуляв тело на горных ягельниках, к зиме олени спустятся на равнину, в колхоз, к спокойной, беззаботной жизни.

А дикарь этот останется здесь, одинокий, мятежный, и, скорее всего, волчья стая выследит его зимою, погонит так, что от мороза у него ледяными пробками схватит ноздри, и он, задохнувшийся, обреченный, остановится в глубоком снегу. Волки неторопливо стянутся вокруг дикаря петлею, разорвут и растащат его по кусочку.

Даже кровь с камней и со снега слижут волки.

Откуда он взялся, этот бесстрашный гость? Зачем пришел сюда?

Уж много лет в этих краях нет диких оленей. Люди оттеснили их еще дальше на север, в ветреный и пустынный заполярный круг. Может, отбился от домашнего стада и одичал этот олень? Может, во время гона, забыв обо всем на свете, мчался безрассудно за важенками и очутился здесь? А может, никак не сыщет важенок и рыщет по хребту, истово желая любить и сражаться за любовь?!

Но у него были важенки. Две. Как он нашел их среди каменных осыпей, в голых завалах ущелий, в искореженных худых лесах — известно только ему. Он был молод, к нему пришла первая свадебная осень, и он, происшедший от дикого оленя и гибкой, как ива, северной оленухи, был неистов в любви и жадно искал еще и еще самок. Но сильнее любви он жаждал боя, горячей схватки, чтобы истратить переполнявшую его страстную силу, притушить огонь, все больше распаляющийся в сердце.

Но на огромном, необозримом хребте не было больше диких тонконогих оленух и гривастых диких оленей. Он трубил, он звал их, и две важенки, чудом найденные им, чутливо насторожив уши, слушали его гневный, страстный голос и покорно следовали за ним все дальше и дальше к югу, в сторону склонов, покрытых лесами, пугающих скрытою в них опасностью.

Жажда материнства была сильнее страха.

Они не отставали от самца. А он, ловя томительные, зовущие запахи в струистом осеннем ветру, точно шел к огромному оленьему стаду. И пришел.

Он стоял и вечер, и два, и три на останце, ожидая, когда придут к. нему сразиться такие же, как он, гордые и яростные самцы. Он трубил так, что внизу, утаившиеся в камнях, вздрагивали немые, терпеливые и преданные в любви важенки.

Никто не откликался на голос дикаря и не шел с ним драться. Он мог бы сам прийти к стаду и ударить копытом оземь так, что камни полетят из-под них, густым комарьем закружатся клочья травы и мха, повиснет вокруг предчувствие битвы. Но запахи дыма, собак и какого-то устойчивого, сытого покоя пугали его.

Там, внизу, пахло человеком. А человека он не переставал бояться даже во время гона.

И все же любовь преодолела страх. Когда стадо ушло за горбом выгнутый хребет, к истоку северной реки, он двинулся следом за ним. Разжигаясь от погони, неизвестности и предчувствия битвы, дикарь все ускорял и ускорял свой легкий бег.

За ним неслышными тенями мчались две легконогие важенки, осыпая с карликовых березок искры листиков, продолговатые капли голубицы, растаптывая крепкие ягоды клюквы, ломая хрусткие ветви багульника.

Очень сильный фоторепортаж. ПОГИБШАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ. Русский Север (23 фото + текст)

Очень сильный фоторепортаж. ПОГИБШАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ. Русский Север (23 фото + текст)
Русский Север гипнотизирует как нечто нереальное. Почти что мир теней. Грандиозная природа — чистейшие озера и реки, леса с грибами-ягодами, огненные закаты. И абсолютная пустынность, тишина, безмолвие. Огромная пустота, откуда ушла жизнь. Кое-где что-то похожее на нее еще теплится. Но большая полноценная жизнь кончилась. Возможно, навсегда. Всюду видны материальные остатки некогда большой культуры. Кто бывал на Севере, знает, что тамошние избы сравнимы по величине с барским домами среднерусских усадеб. Не буду повторять банальности про художественные достоинства деревянного зодчества, про секреты плотницкого ремесла, тонкое чувство гармонии в объемах и декоре. Все так и есть. Почерневшее некрашенное дерево само по себе производит сильное впечатление. Весь Русский Север поражает в первую очередь ощущением чего-то настоящего, сильного, честного. Чего не может дать никакая пестрая и компромиссная городская культура.
На дороге Пудож-Каргополь в деревне Печниково пока еще стоит указатель — Кучепалда 12 км. Свернув на этот проселок (асфальта там и в помине не было), можно попасть в полностью умерший мир. Странно, что дорога еще не заросла совсем. Но скоро зарастет. На полпути к конечному пункту посреди поля одиноко стоит внушительных размеров шатровая церковь.


Мир теней

Это Сретенско-Михайловский храм в бывшем селе Красная Ляга. Церковь почтенного возраста — 1655 год. Это редкий для деревянного зодчества Поонежья тип шатрового восьмерика от основания. На Севере таких и было немного — Панилово, Белая Слуда, Астафьево, Выйский и Устюжский погосты, еще некоторые. В Астафьеве храм завалился в 1972, остальные ушли раньше. Статус бесценного шедевра Красной Ляге явно не помогает. Ветхая махина дышит на ладан. Пока еще стоит прямо, только крест покосился. Вокруг, сколько видит глаз, никого и ничего. Наверное ночью ходит дикое зверье. Полвека назад храм стоял в центре большого села. В это верится с трудом. Здесь было карстовое озеро, ушедшее под землю. Люди тоже ушли, которые остались, умерли. На фотографиях 70-х еще видны последние дома рядом с храмом. Сейчас просто ничего, ни одного сарая. Дикая природа и храм — непонятно как уцелевший осколок погибшего мира.




Вблизи церковь несколько удивляет декоративной обшивкой в дачном русском стиле. Это результат обновления в начале 20 века. Пишут, что есть ее фотографии до этого ремонта. Сам не видел. Нашел только рисунок-реконструкцию Андрея Бодэ. Такой церковь якобы была в 17 веке.

Внутри пустая рама иконостаса и наполовину разобранные небеса. Может быть царящее в Красной Ляге безлюдье и спасает пока этот храм. Стоял бы в более оживленном месте, глядишь, спалили бы давно или разобрали на дрова, как бывало. А так, кто сюда поедет. Только путешественники, которые в большинстве едут на Север с добрыми намерениями. Может так. А может и нет. Не знаю. Знаю только, что все оно хрупко, хрупко до боли. Вокруг на версту сухая трава. Чиркнет кто спичкой… Очень хочется застать в следующий приезд. Хотя бы вот так, в пустоте, с еще больше покосившейся главой. Но застать.
В пяти километрах от Красной Ляги та самая загодочная Кучепалда, к которой направлял указатель. Это странное место. Наверное в чем-то похожее на чернобыльскую зону. Только природа здесь не отравлена. А общее в том, что нет людей, но есть их среда обитания. Деревня, дома. Кладбище домов. История такая же, что и в Ляге. Было озеро. Немалое, судя по величине едва заметной теперь воронки. Была вода, рыба, лодки, плоты, где бабы полоскали белье. Поверить опять почти невозможно. Кучепалда, помимо того, что это давняя старообрядческая деревня, интересна редкой круговой планировкой, когда улица, точнее — один ряд домов, очерчивает окружность, обрамляя озеро. Все дома смотрели на него. Наверное это был впечатляющий ансамбль. Деревня была большой, трудно сказать, сколько народу тут жило. Думаю, не одна сотня. Сейчас — тишина. Озеро ушло в одночастье, уже давно. Якобы встали люди утром, а воды нет. Вместо озера — пустая воронка. Я так и не могу понять, что такое карстовые водоемы. Но, говорят, подобное действително бывает. Жители стали уезжать. Оставшиеся доживали век в покинутой деревне. Несколько лет назад отрезали электричество. Выморочное место.
Половины домов уже нет — сгнили, растащили, увезли с собой, кто переселялся. Оставшаяся половина — зрелище не для слабонервных. Нет, никаких кошмаров там не наблюдается. Но я нигде больше не испытывал такого гнетущего чувства. Светило солнце, было тепло и хорошо. Но все равно казалось, что ходишь по разрытым могилам. Каждый дом как чей-то гроб.
В них можно заходить, двери раскрыты, окна почти все выбиты или сами вывалились. На столах кое-где кастрюли, чайники. На кроватях — полусгнившие подушки, чьи-то валенки, веник у печки. Но пронзительней всего были встретившиеся где-то письма, ворохом расыпанные по столу, открытки с 9 мая, газета 1985 года и упаковки от таблеток. Кто здесь умирал? Как? Какие мысли, воспоминания, судьбы ушли с этими людьми? Да, это все избитые фразы, особенно, когда пишешь их здесь, в сотнях верст от Каргополья. Но там это по-настоящему остро переживалось. Ком в горле стоял.
Пока обходили село, выяснили, что кто-то там еще живет. То ли один дом, то ли два обитаемы. Еще в некоторые иногда наведываются уехавшие хозяева или их родственники. Но все равно деревня обречена, ибо уже умерла. Поселился там один странный мужик, старообрядец, собирающийся ставить часовню. У него ручной журавль. Птица любит позировать перед фотографами. Ручной журавль в брошенной деревне — это почти кинематографический сюжет. Кино не для всех, как в народе называют — заумное.
(с) av4