Ребенок не верит в бога

4 причины, по которым подростки уходят из Церкви

«Пошел отсюда вон»

– Кажется, сегодня есть все возможности для религиозного воспитания детей: обилие литературы, воскресные школы и кружки в приходах. На верующих уже никто косо не смотрит и не считает их «белыми воронами». Почему же тогда в религиозных семьях вырастают неверующие подростки?

Священник Петр Коломейцев

– Во-первых, существует стихийный подростковый атеизм, когда у ребенка меняются представления о Боге. Детское представление уже не актуально, а взрослых представлений еще не сформировалось. Подростковый атеизм вполне вписывается в системную перестройку всех взглядов и отношений, которые наблюдаются в подростковом возрасте. В этом ничего особенного нет.

В силу происходящих в этом возрасте перемен подросток стремится к самостоятельности. Ему необходимо общество таких же, как он, чтобы именно в этой среде актуализировать свое представление о вере. Если родители пытаются удержать подростка, они как будто затягивают его обратно в детство. Его интересуют высокие технологии, а родители ему суют неваляшку и плюшевого зайчика, мол, на тебе – поиграй.

Подростка интересуют проблемы молодежной культуры, ему необходимо увязать ее со своей верой, поэтому говорить о религии с родителями вообще не получается.

Во-вторых, часто мамы и папы активно выступают против той молодежной среды, которая окружает подростка. Она им кажется заведомо несовместимой с верой. Родители говорят ребенку: ты ходи в церковь, но ни в коем случае не прокалывай себе ноздрю, как Петя.

Перед подростком, который хочет «тусить» в молодежной среде, встает довольно жесткий выбор: либо твоя среда и окружение, либо твоя вера. При этом родители своим авторитетом вынуждают молодежную культуру отвергнуть.

И здесь могут быть два варианта развития событий.

Подросток предпочтет веру, и будет счастливо оставаться в «пенсионерском кружке», или останется со сверстниками, но в таком случае ему будет указано на дверь. А это значит, что родители сами выталкивают подростка из Церкви.

Потому что подросток, как правило, выбирает «пошел вон отсюда» и вынужденно уходит из Церкви. И при этом еще думает, бедный: раз я ирокез себе делаю и пирсингом себя украшаю, значит, и исповедоваться мне больше нельзя…

– Есть и такие приходы, где с ирокезом и пирсингом примут. Проблема в том, что ребенок, у которого возникает конфликт с родителями, решает его через отречение от Бога. Или это не так?

– В том-то и дело, что дистанцирование ребенка от родителей естественно. Оно самой природой предусмотрено, потому что Бог говорит: «Оставь человек отца своего». Та привязанность ребенка к родителям, когда он по каждому поводу кричит «мама», конечно же, не вечная. Она должна в какой-то момент кончиться. Происходит естественный разрыв.

Но родители часто пытаются представить это именно как разрыв с Церковью, а не с ними. Заставляют ребенка считать, что если он, взрослея, «неправильно» себя ведет, то автоматически становится безбожником.

Не стоит забывать и о формирующейся сексуальности подростка. Она движет им, толкает его на более активное и плотное общение с противоположным полом. А ему говорят: раз в тебе есть это, значит, ты перестал верить в Бога. Как это дико!

Ко мне пришла одна дама и спрашивает: «Что мне делать? У меня дочь отпала от Бога». Я спрашиваю: «В церковь не ходит, не причащается?» На это мать говорит: «Нет, наоборот, я хочу, чтобы дочь не ходила в церковь! Но она мало того, что ходит, так еще и причащается». «А почему вы не хотите, чтобы она исповедовалась и в таинствах участвовала?» – интересуюсь я.

«А потому, – говорит мне суровая мать, – что у нее парень есть. Они время вместе проводят. Кроме того, у нее такая-то прическа, такая-то одежда, она так-то красится… И я считаю, что пока она всем этим не переболела, она не должна даже близко к церкви подходить. А она, представляете, говорит, что еще и исповедуется. Я не знаю, как это сделать, но хочу категорически запретить ей ходить в церковь! Потому что она должна жить или церковной жизнью, или нецерковной. Точка».

Фото: tatarstan-mitropolia.ru

Я попытался этой женщине объяснить, что Церковь существует, чтобы человек наладил свою жизнь: а совсем не для того, чтобы бросил всё, ушел в монастырь, жил как монах-отшельник. Говорит же апостол: «В каком состоянии призван, в том и служи».

Главное – вот в эту нашу жизнь, со всеми ее проблемами, падениями, передрягами, привнести Бога. Чтобы с Божьей помощью в этой жизни разбираться – что хорошо, что плохо, как просить помощи Божией, как найти правильные ориентиры?

А эта мать требовала, чтобы я запретил ее дочери причащаться и ходить в церковь. Такая максималистская позиция: пусть дочь нахлебается грязи в полный рост. А потом, когда ей всё надоест, когда поймет, что это ни к чему хорошему не привело, когда абортов пару штук сделает, тогда пусть (так уж и быть!) приходит и кается.

Выходит, мама своими руками ребенка из Церкви выпихивает.

Но я знаю историю и похлеще. Два подростка – брат и сестра, которые буквально выросли под подсвечниками, два любимца храма – оказались в трудной ситуации. Роковую роль в их жизни сыграла доминирующая и тоталитарная в суждениях и поступках мать. В итоге у мальчика сформировалось девиантное гомосексуальное поведение, а девочка вообще пристрастилась к наркотикам.

Казалось бы, там, где Бог и Церковь могли бы помочь в переходный для подростков период справиться с проблемами, пока эти проблемы еще были в зачатке, получилось всё наоборот. Мама внушила им, что за всё это они лишаются Церкви и ее помощи. Получается, что Церковь помогает тем, у кого всё исключительно хорошо. А у кого всё плохо – пошли отсюда вон.

Когда любви нет, а есть одни разговоры

– Власть родителя над ребенком близка к безграничной. Подросток – существо зависимое. На вполне законных основаниях родитель диктует ему, как надо поступать, когда ходить в храм, когда нет. Право родителя сказать: не пущу!

– Именно. Получается, что родители сами способствуют уходу ребенка из храма, когда формируют отношение к Церкви, как к награде. Вот если будешь хорошо себя вести, пойдем в парк на каруселях кататься. Будешь хорошим ребенком – отведу в храм причащаться. Не будешь слушаться – накажу, и никакого храма ты не увидишь. Это позиция абсолютно неправильная.

Ведь главное в нашем религиозном воспитании – суметь донести до ребенка понимание того, что Церковь является его ресурсом. Бог – его Помощник и Покровитель. И в Церкви человек получает помощь.

Но многие родители внушают детям одну из двух противоположных установок, причем одинаково неправильных. Первая, что Церковь – это награда за хорошее поведение, прочитанные молитвы и выдержанный пост. Вторая, обратная, установка: будешь себя плохо вести, потащу в церковь на исповедь. К батюшке, как на расправу, чтобы он тебе наподдал как следует.

В одной семье я наблюдал забавную ситуацию. Маленький мальчик, видимо, наслушавшись взрослых разговоров, сделал любопытный вывод. Он как-то обиделся на всех и воскликнул: «А я вот как вырасту, как стану батюшкой, я вас всех заисповедаю!» Понимаете? Он собирался отыграться на всех. То есть для него уже понятно из контекста, который существует в семье, что к батюшке вызывают на экзекуцию, отправляют на расправу. И та, и другая позиции абсолютно неверные.

Фото: tatarstan-mitropolia.ru

Мне кажется, что подросток уходит из Церкви, объявляет себя неверующим именно потому, что как никому другому ему нужна помощь. И если ему сказали, что Церковь не помощник, наоборот, он должен помочь Церкви принять его, то логическая цепочка завершается простым выводом: я здесь лишний.

– Представим, что в семье всё относительно благополучно. Можно ли спрогнозировать, что проблемы рано или поздно возникнут? Есть ли еще какие-то обстоятельства, под воздействием которых подросток не захочет ходить в храм, объявит себя неверующим? В какой период этот конфликт возникает?

– Во-первых, есть явление, которому все возрасты покорны. Это когда слово расходится с делом. Когда ребенок начинает чувствовать, что за фасадом родительской религиозности существуют абсолютно нерелигиозное поведение и поступки. Когда учат одному, а живут по-другому. Когда подросток начинает чувствовать фарисейство и лицемерие. Когда понимает, что все разговоры о любви – это лишь разговоры о любви. Всё это однозначно разрушает мир.

Во-вторых, ситуация действительно меняется в тот момент, когда у ребенка появляется значимый для него круг людей, какие-то авторитеты, референтные группы. Когда появляется друг, мнением которого он дорожит, или целая группа людей. Тогда подросток стоит перед мучительным выбором: с кем быть? Неужели с родителями, которые ничего этому новому влиянию противопоставить не могут?

Но «инаковость», сохранение своей особенности, имеет цену, когда человек не противопоставляет себя другим, не ведет себя к ним враждебно. Это серьезная ювелирная работа – научить ребенка не противопоставлять себя другим и в то же время не быть конформистом.

Фото: «Вода живая»

– Воспитанием занимаются в большинстве своем матери, которые нередко придают чрезмерное значение обрядовой стороне веры. И философские беседы, в том числе о сохранении своего «я», с детьми не ведут. А потом они жалуются, что дети перестали молиться…

– Конечно, это проблема, кто бы спорил. Но если мы хотим от детей понимания и духовного роста, мы сами должны над собой расти. И, что хорошо, обычно мамам не всё равно, какие у них будут дети. Хорошо, что они вообще над этим задумываются. Это значит, что они, возможно, будут работать над собой.

Очень важно понимать и для себя проговаривать цель религиозного воспитания. Если хочешь, чтобы подросток был христианином, то не надо его заставлять поститься и молиться, как монаха. Важнее взращивать в нем определенные нравственные качества. Если не хочешь, чтобы ребенок стал фарисеем, то и сам не будь таковым.

Чем опасна духовная стерильность

– Вы сказали, что стихийный атеизм – это процесс естественный. Тогда почему родители впадают в панику, когда подросток уходит из Церкви?

– Понятно почему, – потому что он ребенок. Родитель за маленького ребенка целиком и полностью отвечает. Осознание своей ответственности многих родителей пригибает так, что они всю жизнь не могут от этого освободиться и продолжают относиться к уже взрослым детям как к подчиненным. Не многие понимают, что с первого дня жизни к ребенку нужно относиться как к самостоятельной личности. И что потихоньку, с каждым новым днем ему необходимо предоставлять всё больше автономии.

Вообще, это общие системные ошибки воспитания. Уроки-то нельзя насильно заставлять делать, трудиться нельзя заставлять, потому что иначе сформируете установку, что любой труд – наказание, а праздность – поощрение. Эти системные ошибки из общего воспитания автоматически переходят на воспитание религиозное.

Фото: blago-mepar.ru

– Но когда ребенок объявляет себя неверующим, он, прежде всего, отрекся от того, что родителям дорого и ценно.

– Поймите, идеалы невозможно навязать. Свои идеалы и ценности можно лишь транслировать. Знаю, что во многих семьях, где процесс этот происходит без навязывания, без тотального контроля и полного подчинения, дети часто воспринимают не только сами идеалы, но и вкусы родителей, и даже вполне гордятся этим. Системная ошибка заключена еще и в форме трансляции. Ребенок отпихивается от родителей, а вовсе не от их идеалов. Но получается, что отпихиваясь от родителей, от их диктата, он отпихивается и от всего, что с ними связано.

Я знаю одну девочку, которая ненавидела храм, готова была выплевывать Причастие и воспринимала церковь, как мерзкий старушечий клуб. Ее заставляли переписывать акафисты и молитвословы, которые тогда не издавались. Она как будто работала переписчиком в самиздатской типографии. И всё это для нее было ненавистным, противным. Поэтому свою молодость она решила провести по совсем другим правилам. Вопреки. Но потом эта девочка стала одним из выдающихся христианских поэтов, известным искусствоведом, специалистом по иконографии и агиографии, преподавателем в семинарии, человеком, совершенно сознательно принявшим Бога. Это случилось, как только прошло то, от чего она отпихивалась. И даже в такой чудовищной форме, но она сумела сама себя воспитать, выправить, преодолеть.

Попытки воспитать духовно стерильного человека обречены на провал. Как таковые, и атеизм, и материализм – своего рода религия. Не просто научное мировоззрение, а своеобразная идеология. Ребенок, не принимающий атеистического мировоззрения, ищет духовности. И может найти что угодно.

Попадется на пути интересный кришнаит, он станет кришнаитом. В наше время были кришнаиты, позже появились муниты, другие тоталитарные секты. Попадая туда, подросток оставлял в них всё: и квартиру, и имущество, и душу. А если попадется интересный ваххабит, то через какое-то время своего ребенка вы, возможно, увидите среди шахидов.

Вы же понимаете, что понятие «верующий» может трактоваться максимально широко? Поэтому мы и говорим родителям, что ребенка нужно воспитывать в православной вере хотя бы для того, чтобы он не стал сектантом. Духовная природа человека не терпит пустоты. Душа обязательно должна быть чем-то занята.

«А если я в Бога не верю?» или о чем спрашивают дети учителя ОПК

В декабре прошлого года на епархиальном собрании Москвы Святейший Патриарх Алексий сообщил, что с сентября 2009 года в школах вводится новый предмет, который будет рассчитан как на православных, так и на неправославных детей. Что значит преподавать основы Православия детям из неверующих семей, мы обсуждали с Еленой Михайловной РОГАЧЕВСКОЙ, учителем ОПК в московской школе «Знак». 16 лет назад она стала вести в светской школе модный тогда предмет без учебников, пособий, с нуля. С тех пор она получила богословское образование, а школа стала православной.

Неверующие: дети, родители, учителя

– Елена Михайловна, вы сталкивались с негативной реакцией детей (или родителей) на уроки православной культуры?

– Захожу я в класс на свой урок, и вдруг кто-то выкрикивает: «А я не верю в Бога». А я еще «здравствуйте» не успела сказать. Я говорю крикуну: «Не веришь? Хорошо. Твое личное дело. Но я же не кричу тебе с порога: а я верю, и не вхожу с этим криком в класс». Ребенку всегда хочется себя как-то проявить, и его нельзя ни в коем случае отталкивать, показывать, что ты осуждаешь его, что он – «белая ворона». Бывает, дети говорят: «А я не верю в Бога, и мама моя не верит». Я отвечаю, что мы здесь на уроке не выбираем веру, как князь Владимир ее выбирал, а узнаем, как жила наша страна. Вот если я тебе об этом расскажу, и ты после этого захочешь выбрать православную веру, я буду рада, не захочешь – это твое право. Родители, которые приводят детей в нашу школу, часто сами еще не воцерковлены, но считают, что Православие скорее хорошо, чем плохо. Они считают, что мы «плохому» не научим, дети будут меньше ругаться матом.

У нас есть некрещеный мальчик во втором классе, который страшно грустит – у всех крестики, а у него нет. Я ему говорю: «Леня, да не горюй ты, я крестилась в 35 лет, мой папа крестился в 70, так что у тебя все впереди». На уроки в старших классах у меня даже мусульмане ходили, и очень здраво рассуждали по нравственным вопросам.

Я считаю, можно преподавать ОПК в культурологическом, искусствоведческом ключе. Ребята порой настораживаются, если предмет называется «основы Православия», им кажется (иногда верно), что это агитация. Здесь надо крайне бережно объяснить, что это наша традиционная культура и знать ее так же важно, как ирландцам – ирландскую, китайцам – китайскую, что православная культура – это часть мировой культуры, которой в школе уделяется мало внимания. Когда я пришла в обычную школу вести ОПК, мне дали седьмой класс, и я спросила: «А кто Русь крестил?» Ответы были – от Петра I до Наполеона. Похоже, историки просто не успевают давать эту тему подробно, вот она и не откладывается у детей в головах.

– Если во всех школах будут введены ОПК, то где гарантия, что этот предмет не будет преподавать неверующий учитель?

– Вот это действительно будет проблема. Мне кажется, есть масса тонкостей, которые такой учитель не сможет донести. Например, не сможет ответить на вопросы детей. Я как-то читала одну работу очень крупного этнографа, описывающего обряд венчания, и он писал, что там все настолько бестолково, что ничего понять нельзя. Зачем-то ходят кругами, читают какой-то возмутительный текст: «…даруй им мытарево обращение и блудницы слезы». Писал, что обряды Церкви настолько бессмысленны, что Церковь сама их не понимает. Я еще некрещеной читала и думала: надо же! А через два года хохотала, поняв, что он просто неверующий и ему неинтересно в этом разбираться! Можно ведь взять «Настольную книгу священнослужителя» или другую литературу и попытаться понять все самому прежде, чем другим объяснять.

Дети сразу задавали мне вопрос: а вы верующая? И я честно отвечала. И они будут спрашивать это у любого учителя православной культуры. Если он скажет – нет, то у них возникнет чувство какого-то несоответствия, нечестности.

Мой опыт и весь опыт нашей школы показывает, что преподавать ОПК, не изменив всю систему учебного и воспитательного процесса, бесполезно. Лучшим продолжением уроков ОПК будет школьная среда, где живут те нравственные и духовные начала, что закладываются в учебе. И нужна простроенная связь с другими предметами. Когда ОПК – отдельно, а другие предметы – отдельно, лучше вообще не преподавать – у детей начинается шизофрения в голове. Вот они пришли на основы Православия, там все благолепно, а потом идет биология, где им рассказывают, что жизнь зародилась сама, без Творца. Мы-то в своей школе стараемся не допустить этого разрыва. Наши учителя не все воцерковлены, но преподаватель биологии дает на уроке не одну дарвиновскую и не одну креационистскую теорию, а веер мнений – думай, выбирай. У нас администрация просто обязывает информатику интегрировать с другими уроками, в том числе и с ОПК. Есть мультимедийные учебники, диски, которые мы смотрим. Дети сдают мне компьютерные зачеты. И я не кажусь белой вороной, а предмет архаичным.

Что обсуждать с маленькими, а что – с большими

– Вы говорили, что можно преподавать ОПК в культурологическом ключе. Но ведь маленькие дети воспринимают все буквально и легко верят всему, что им скажет старший. Получается, у малышей здесь не будет свободного выбора: принять или не принять Бога?

– С маленькими детьми мы вообще не дискутируем на эту тему, им кажется это абсолютно естественно и нормально: я верующая и они верующие. У маленьких нет этого вопроса: есть ли Бог? Они уже богословы. Они спрашивают: вы ангелов видели? нет? а я видел. Потом это проходит. Начинается личная жизнь, пристальный интерес к себе, своему внутреннему миру.

У маленьких детей надо прежде всего развивать эмоциональную сферу. И занятия в детском саду при нашей школе строятся на том, чтобы учить их радости, красоте, любви. В младших классах мы православную культуру изучаем не только на уроках, но и проводим праздники.. Были времена, когда даже уроки отменяли, например, на Масленицу, или объявляли творческие недели.. Во время Пасхи или Рождества устраивали кулинарные конкурсы или конкурс на лучшую рождественскую открытку. У нас не бывает на Рождество, Благовещение, Покров утренников с заученными стихами, всегда в основе праздника какая-то творческая идея. Это может быть идея цвета – например: какой цвет у Пасхи? – и все строится вокруг этого. Мы рисуем, лепим из соленого теста, рамочки красивые для икон делаем. У меня принцип, чтобы малыши обязательно что-то делали своими руками, задействовали не только глаза и уши.

Мы делали небольшой проект «Мир русского монастыря», и дети себя проявили вполне креативно. Вместе с учительницей словесности мы привезли наш пятый класс в Новодевичий монастырь и предложили ребятам (предупредив заранее некоторых людей из монастыря) самостоятельно разузнать: как устроен монастырь, кто в нем что делает, что как называется. Такая «акция» доверия детям очень понравилась. Они гуляли сами, расспрашивали работников и посетителей монастыря. Потом записывали и зарисовывали свои впечатления, сочиняли даже хокку о монастыре (жанр хокку их поразил и привлек на уроках словесности).

Хокку пятиклассников

Монастырь и дерево
Так непохожи, но сейчас
Они оба в золоте…

В огромном городе
За этими стенами
Так спокойно…
Раннева Катя

Монах – это не
Одинокий человек!
У него есть Бог!

Храм – дом Божий,
В который зайти
Может каждый.

Свеча – это наша
Чистая совесть,
Которую мы несем Богу.
Самылина Ира

Не хокку

Храм Вознесения в Коломенском
Очень красивый.
Он как белый воздушный торт.
Его жалко есть, им хочется
Любоваться.
Сыроватский Александр

Однажды у нас был урок о притчах (а притчи вообще очень благодатный материал), им понравилась притча о сучке и бревне в глазу. Вот мы порассуждали об образном смысле этой притчи, и началась перемена. Обычно, когда дети выбегают на перемену, они не помнят, о чем говорили на уроке. А тут один мальчик закричал другому: «Сначала вынь бревно из своего глаза». И меня это порадовало – сразу к жизни приложил. Это бывает далеко не всегда, крайне редко. Но я думаю, мы только базу создаем для дальнейшего развития культурного и духовного

Одна девочка несколько раз спрашивала меня: «Кто такой черт, что это за нечистый?», я рассказала что знала. Потом пришла ее мама с претензией: «У меня дочь не спит, вы ее напугали». Я рассказала, что девочка сама заинтересовалась, спросила маму, как она считает, что нужно было отвечать? Просто ребенок оказался такой впечатлительный. И мама успокоилась

В детском саду новый мальчик болезненно отреагировал на рассказ о посте: «Никакого поста. Мы не постимся». Я ему спокойно отвечаю: это дело каждого. Я рассказываю про пост как явление в жизни Церкви, когда все люди стараются вести себя спокойнее, а не есть каких-то продуктов – это не главное. У нас в школе, например, так сложилось, что кухня готовит мясо. У нас родители платят достаточно большие деньги, и мы не можем заставлять детей поститься. Поэтому я делаю акцент на духовный, на нравственный смысл поста

– А старшие классы так же охотно участвуют в таких затеях, у них нет отторжения?

– В старшей школе проблем больше, но надо быть гибкими, и если есть уважение к учителю, с ребятами можно все обсудить. Бывают настроения протеста у старшеклассников. Мы недавно организовали дискуссию по инициативе одного мальчика: «Что мне делать, если я сам не православный, а учусь в православной школе? Я против религиозного насилия!» Мы отвечали нашему десятикласснику: ты говоришь, ребенок сам должен выбрать веру, не допускаешь, чтобы до одиннадцатого класса тебе даже кто-то сказал слово «Бог». Ну а родители имеют право крестить детей и водить их в церковь? Старшеклассник отвечал, что, мол, «дети не догадываются, что их заставляют». Договорились, в конце концов: ты имеешь право быть неверующим, но и мы имеем право молиться, ходить в храм.

В этом примере нет ничего исключительного. Дети обычно до четвертого класса чуть ли не с придыханием говорят о Церкви, о Боге, а потом резко меняются. Эти сомнения – элемент становления личности. Иногда из таких детей получаются по-настоящему думающие и сознательные люди. А если ребенок никак себя не проявляет, то, значит, эта тема его пока не очень волнует.

По известному выражению, у Льва Толстого «не было органа, которым верят». Так и у современных людей орган нравственный, которым люди понимают друг друга, тоже куда-то постепенно девается. Надо воспитывать у детей нравственное чутье. Тут уроки основ Православия как раз могли бы помочь. В пятом-шестом классе на уроках Православия надо решать жизненно важные для детей проблемы, может, даже немного в ущерб изучению Библии.

А с седьмого-восьмого класса важно учитывать очень сильную подростковую обращенность на внешнюю жизнь, друг на друга. Из опыта мы замечаем в этом возрасте холодное отношение и даже отторжение прямого «религиозного воспитания». Поэтому уроки в старших классах мы называем не «основы Православия», а «мироведение», по существу это уроки этики, и мы выбираем темы глобальные, философские – «Жизнь и смерть», «Дружба», «Творчество», «Рок-культура»,– интересные самим детям. Объявив тему «Наркомания», я сказала: «Ребята, я в этом ничего не понимаю, ищите сами материал для урока».

– И они сами готовились?

– Готовились, а как же. «Наркомания» – это же такая тема, попробуй не готовься. О спасении души я впрямую не говорила, но как жить, если у тебя друг наркоман? И вообще если существует наркомания? Главное, чтобы эти уроки не были далекими от их жизни. В старших классах очень нужен акцент на этике. Я, например, говорю с девочками про аборты (мальчиков на эти уроки мы не пускали).

– А насколько сами школьники хотели обсуждать эти этические вопросы?

– По-разному. Года три назад старшие классы с большим интересом беседовали с Константином Кинчевым. Он прихожанин моего храма, и я приводила его к ученикам. Им очень важно показать живого человека, который прошел какой-то путь и пришел к вере. На уроке по теме «Жизнь и смерть» некоторые дети отмалчивались, не хотели участвовать. Один мальчик возмущался: «Что это мы будем о смерти говорить? Нет, я не хочу». Понятно, что эта тема может вызывать страх. Я постаралась перевести разговор из личного в философский план. Такой предмет, мировоззренческий, этический, касающийся религиозных основ познания мира, нужен. Человек не может вообще никак не решать эти вопросы. Он может искать решение в молодежной культуре, потому что ему покажется, что там духовная жизнь, отличная от какой-либо обыденной. А может выбрать секту. Хорошо, когда в школе ему могут помочь с выбором, хотя бы рассказав о нравственности и Православии.

– Мне всегда казалось, что эти вопросы надо решать в семье, может быть, в воскресной, но не в общеобразовательной школе.

– Нравственным воспитанием сейчас занимаются единичные семьи. В храме я организовала Школу православной семьи, и очень многие родители сказали, что им нужна помощь в духовном и нравственном воспитании детей. Это говорят церковные семьи, а что говорить о нецерковных! Если есть такие счастливые семьи, где традиция нравственного воспитания не прерывалась, то их очень мало. Хорошо, если школа будет этим последовательно заниматься. У нас уроки основ Православия становятся воспитательным инструментом, кроме того, что несут просветительскую функцию.

Учебники, методички, интернет-порталы

– Опыт дореволюционной России, где в каждой школе был Закон Божий, показывает, что и в таком случае дети могут вырасти атеистами, богоборцами или просто религиозно безграмотными людьми. Что нам делать, чтобы этого избежать?

– Здесь очень важно, какой учитель будет с ними заниматься. Вообще, талантливый, грамотный учитель постарается обойти эти подводные камни. Нужно разбирать конкретные ошибки учителей. В этом отношении у меня большие претензии к Рождественским чтениям. Мне кажется, там всерьез не решаются реальные проблемы преподавания ОПК. Необходима по-настоящему рабочая конструктивная секция. Не хватает мастер-классов, живого хорошего опыта. Общеобразовательные школы часто в растерянности в этой ситуации. А у православных школ накопился опыт преподавания ОПК, которым нужно делиться. Мне кажется, очень важно собирать наиболее интересный опыт и на основе этого разрабатывать курс для светской школы. Есть интернет-портал «Слово», там ведется большая работа по аккумулированию нашего опыта. Нужен, конечно, какой-то периодический печатный орган, нужны методические объединения.

– А кто все же должен этим заниматься – Церковь или Министерство образования?

– Церковь занимается воскресными школами и православными гимназиями. Однако было бы неплохо, если бы учителя ОПК как-то отчитывались перед Церковью в лице Отдела религиозного образования. Наверное, нужен координационный совет Церкви и министерства, занимающийся этими вопросами. Мой опыт убеждает, что лучше никакого, чем неграмотный урок ОПК. Начиная вести этот предмет, я была церковным человеком, и тем не менее постаралась получить богословское образование. Несмотря на то, что имела за плечами филфак, аспирантуру.

Необязательно требовать со всех высшего богословского образования. Существуют, например, курсы священномученника Фаддея при том же Отделе религиозного образования, но весь вопрос в том, как сделать так, чтобы учителя туда пошли.

Я думаю, что вводить ОПК надо, но очень осторожно, разрабатывая какие-то системы проверки, контроля. Я в свое время, несмотря на то что мне доверяла администрация как вполне квалифицированному педагогу, представляла в Отдел религиозного образования конспекты своих уроков.

– Какими учебниками, готовыми методиками вы пользуетесь?

– Сейчас могу сказать, что пока единственного хорошего комплекта учебников для всех классов не существует. Я использую очень много разных пособий. В начальной школе занимаемся по учебникам Л. Шевченко. Они довольно грамотно составлены методически. Там не написано: «Дети, надо любить Бога», а дается рассказ (например, Шмелева), откуда это и так вытекает. Учебники Бородиной для начальной школы снабжены хорошими цветными иллюстрациями, имеется рабочая тетрадь – все это плюсы. Однако текст маленький ребенок воспринять не в состоянии.

Любой учебник мне нужен как повод для разговора с детьми. Я никогда не беру один учебник «от корки до корки», но его всегда перелопачиваю, что нужно беру, что не нужно оставляю. Показываю детям видеокассеты, слайды, фильмы. Правда, им было бы понятнее, если бы это были клипы или мультики. У меня есть в видеотеке Библия, рисованный западный мультик, но там моложавый Иосиф, мускулистый, без бороды, приобнимает Марию – извините, я это им лучше показывать не буду. Мы первый раз посмотрели, и я говорю: ребята, что-то здесь не то, Иосиф, помните, какой на иконах? Ну да, отвечают они. А это какой-то мачо. Поэтому все надо проверять, отсматривать, оценивать и пропускать через сито, чтобы все шло на пользу.

«Кто создал Бога?»

– Задают ли дети провокационные вопросы? Есть ли жаждущие докопаться до истины (или до учителя)?

– Как-то в седьмом-восьмом классе со мной спорили: «А как вы докажете Евангелие? Почему в него надо верить, это может быть вообще подделка?» Я с ними это обсуждала, рассказывала про текстологические исследования, археологические находки, кроме того, старалась донести до них убеждающую силу Слова Божиего. Про Иисуса Христа они мне говорили: «А может, их пять было?» Отвечаю: «Давайте обмениваться мнениями. Я вот считаю так, на таком вот основании. Покажи мне свои аргументы». «Аргументов нет, но мне так кажется». Я говорю: «Оставайся пока при своем мнении. Давай, вот вырастешь, станешь ученым, сделаешь открытие».

Иногда, бывает, православный фольклор всплывает. Например, если сказать 40 раз «Господи, помилуй» – то спасешься. Или дети уверяли меня, что тот, кто умер в возрасте Христа, в 33 года, будет в раю. Спрашиваю: «Кто это вам сказал?» – «Женщина в храме». Ну, я тактично отвечаю: «Может, вы ее не так поняли?»

Бывает, дети сами выводят на какую-то тему. В пятом классе мы говорили о составе книг Нового Завета. И дети очень вдохновились, когда услышали о книге Откровения Иоанна Богослова – это же о конце света! «Елена Михайловна, давайте только эту книгу читать». Хорошо, раз у них интерес – почитаем, посвятим отдельный урок.

Маленькие дети, бывает, путают учителя с тем, о чем он рассказывает. Были попытки креститься на меня, но я сразу ставлю все на свои места: «Вы же святая» – «Да что вы, ребята!»

– Пугают, что уроки ОПК могут превратиться в кощунство: дети будут рисовать усы на иконах. Вы с таким не сталкивались?

– Усов на иконах никто у меня не рисовал. Может, это связано с тем, что после пятого класса у нас учебники ОПК заканчиваются, а детям до пятого класса это просто в голову не приходит. Но вообще у многих детей, особенно маленьких, есть подсознательное чувство святыни. Они даже в кабинете ОПК ведут себя иначе, чем в обычном классе.

Один раз, очень давно, какой-то мальчик заговорил так, что испугались и я, и дети: «Дьявол, приди ко мне». Я подошла и стала гладить его по голове: «Ребята, давайте все сейчас помолимся. Это бывает. Это существо, оно такое злое и коварное. Оно решило, вот видите, напасть на него». Вот единственный случай за все 16 лет.

– У вас бывали случаи, когда вы не знали, как объяснить, к примеру, сложные богословские вещи?

– Бывает, дети видят в Писании несоответствие, которого я не видела. Я объясняю, что ответ найти можно, сейчас я не знаю его, но через неделю найду. Опыт таких поисков у меня есть: мой родственник крестился, а потом сказал, что все равно ничего не понимает, и в течение шести лет задает мне вопросы. Не может он понять, почему Бог допустил, что люди впали в грех. Дети же тоже часто задают такой вопрос. Как же Он мог допустить грехопадение? Свобода свободой, но зачем же Он таких людей неверных создал, которые Его предали? Вот этой свободы мой родственник, человек вполне умный, не может понять.

Дети задают самые разные вопросы. И про рай, и про спасение. Их особенно занимает вопрос конца света. Человек умер, а не было же еще Страшного суда, где он сейчас? Я говорю: а вот этого я не знаю. Я могу рассказать о мнениях богословов. Но где сейчас конкретно этот дедушка, я не знаю. Ведь в религии, как ни в какой другой области, есть тайны. В математике есть недоказанные теоремы, в физике, а уж в религии очень много тайн.

Еще они никак не могут понять, как это Бог всегда был, что у Него нет начала. Человеческий разум не может это вместить. Каждый год, когда в первом, когда во втором классе, меня спрашивают: а кто создал Бога? Я даже думаю, что они не все мне говорят, не все они могут сформулировать, не все вопросы выходят на поверхность. Но то, что идет какая-то работа мысли, это очевидно.

– А вы оценки ставите? За что и с какого возраста начинаете?

– В первом классе не ставлю, во втором классе пятерки в дневник ставлю. Их это радует. Конечно, никаких двоек за смелые мнения не бывает. В старших классах у нас зачетная система. Они писали сочинения «Что такое красота?», «Как я отношусь к современному обществу?», «Что такое биоэтика?». Если было написано хорошо, я оценивала стиль, полноту раскрытия и ставила пять. Два я старалась не ставить. Говорила: «Ты не справился, как бы хотелось». Зачет в итоге получали все.

– Вы не проверяли, в старших классах они забывают, что раньше прошли?

– Забывают практически все, что не зацепило. Но когда были приложены усилия, чтобы освоить самостоятельно, это не забывается.

Приходит новый учитель и спрашивает: «Кто такие преподобные?» Четыре года можем об этом твердить, все равно не знают. Я тут сидела на уроке у своего коллеги, он спрашивает что-то про Авраама, Ноя, ну двое-трое знают, остальные плавают. Видимо, это надо какими-то концентрическими кругами изучать, возвращаться к этому. Ну что им сейчас до Авраама! Особенно про лоно Авраама. Это не совсем то, что находится в зоне их ближайших интересов. Скорее их про секты больше интересует. Или такие проблемы, которые связаны с современной общественной жизнью. Вот мы говорили про Иону в чреве кита и выясняли, что за обстановка была в этой стране, почему жители должны были покаяться. Чем же они занимались, что Господь готов был их уничтожить? Дети высказывали предположения. И надо их спрашивать, а может, сейчас есть такие страны или города?

– Вы преподаете еще и в воскресной школе. Чем отличаются ваши уроки там от ОПК в общеобразовательной школе?

– Даже несмотря на то что я директор воскресной школы, я считаю, что образование в воскресной школе стоит не на первом месте. Ничего особенного дети там не узнают, чего бы они не узнали в семье, к тому же они все учатся в православных школах. Там главное, на мой взгляд, это переживание соборности. Дети должны понимать, что мы – маленькая Церковь, которая здесь собралась, и не так важно, будем ли мы знать, в каком году был первый вселенский собор, в каком пятый. Видно, как дети начинают в пятом, шестом, седьмом классе сами думать: вера-то моя в чем? В воскресной школе есть возможность им помочь обдумать это, даже, может, предотвратить уход из Церкви.

Что касается общеобразовательной школы, то, я думаю, здесь важнее спровоцировать интерес к Церкви детей, пока далеких от нее. Но даже в нашей православной школе воцерковление – не главная задача. Главная задача – открыть детям радость веры. Вывести их на эту дорожку и подготовить их к встрече с Богом.

Елена Михайловна РОГАЧЕВСКАЯ родилась в Москве. В 1972 году окончила филфак МГУ, в 1993-м – Свято-Тихоновский Богословский институт по специальности педагог-катехизатор. Бакалавр религиоведения. С 1991 года преподает православную культуру в школах Москвы. Прихожанка храма Трех Святителей на Кулишках. Директор воскресной школы. В настоящее время – учитель основ православной культуры в школе «Знак».

Почему современная молодежь не верит в бога

Фото: Becca Tapert/Unsplash

Я спрашиваю четырнадцатилетнюю Прию, верит ли она в Бога, и она говорит:

На самом деле я не знаю, существует там кто-то или нет. Я еще не определилась, но обязательно это выясню. Иногда мама берет меня с собой в храм.

Она рассказывает без особого энтузиазма. Я спрашиваю, молится ли она.

Нет. Ну, иногда я говорю про себя что-то типа: «Пожалуйста, пусть мне поставят четверку, а лучше пятерку за сочинение». Думаю, я скорее молюсь учителю или загадочному Богу Сочинений, которого, разумеется, нет.

Более двадцати лет журналисты и ученые утверждали, что, дескать, да, американцы действительно все реже причисляют себя к определенной конфессии и ходят в церковь, но при этом они продолжают молиться и верить в Бога. Американцы не стали менее религиозными, говорили они, а просто стали реже исповедовать религию публично. Долгое время так оно и было: с 1989 до 2000 год число верующих среди молодых людей если и менялось, то незначительно.

Все изменилось в мгновение ока. В 2016 году каждый третий молодой человек в возрасте от 18 до 24 лет заявил, что не верит в Бога. Ситуация с молитвами складывалась аналогичным образом. Если 2004 году 84 процента молодых людей утверждали, что хотя бы изредка, но молятся, то в 2016 году каждый четвертый сказал, что не молился ни разу в жизни. Молодежь все реже верит, что Библия есть слово Божие: в 2016 году каждый четвертый считал, что это «древний сборник басен, легенд, историй и моральных норм, записанных обычным человеком».

Таким образом, утверждение, что американцы в душе так же религиозны, как и прежде, несмотря на то что они все реже ходят в церковь, не соответствует действительности. Все больше американцев, в первую очередь миллениалов и айдженеров, не просто отходят от традиционных религиозных институтов, а все чаще полностью отказываются от религиозных убеждений. Эти тренды никак не связаны с изменением этнического или расового состава населения, хотя в отдельных случаях они в большей степени присущи белым американцам (по данным на 2016 год, каждый третий белый молодой человек никогда не молился и только 60 процентов верят в Бога). Ослабление и исчезновение религиозных убеждений означает, что уход из религии обусловлен отнюдь не только снижением доверия к религиозным институтам; люди все чаще целиком и полностью отказываются от религии.

В школе вот-вот начнется обед, поэтому шестнадцатилетний Макс уже ждет меня в коридоре рядом со своим учебным классом. Коротко стриженные темно-русые волосы и бело-серая рубашка делают его похожим на типичного подростка из далеких 1950-х. Впрочем, увлечения у него вполне современные: все свое свободное время он тратит на видеоигры. Когда я спрашиваю, ходит ли он в церковь, Макс отвечает коротко: «Нет». На мои вопросы о вере в Бога и молитвах он дает такие же короткие отрицательные ответы. Когда я спрашиваю, знает ли он, для чего нужна религия, он говорит:

Ну, она помогает, когда люди оказываются в сложных ситуациях. Типа, как в поговорке: «в окопах атеистов нет», там все молятся. Некоторых моих друзей родители заставляют ходить в церковь, но мои родители не религиозны.
Макс, шестнадцать лет

Интересно, что даже те подростки, которые продолжают молиться, зачастую не умеют это делать или не понимают суть молитвы.

Я перестала молиться, чтобы просто поблагодарить Бога. Я молюсь только если мне или кому-то еще что-то очень нужно. Честно говоря, я вспоминаю про молитву, только когда появляются проблемы, с которыми я не могу справиться.
Тиара, семнадцать лет

Некоторые придерживаются более традиционного подхода к молитве, но все равно молятся по своему. Во время молитвы я просто разговариваю с Богом. Я не встаю на колени и не веду себя «церковно». Молитва — это сугубо личное дело.
Марли, двадцать один год

Издательство: Рипол-Классик

Многие годы вера в загробную жизнь была единственным заметным исключением из общего тренда на снижение религиозности. В середине 2000-х подростки верили в существование жизни после смерти даже чаще, чем в 1970-е. Выходит, что молодежь хочет верить в загробную жизнь, но не хочет верить в Бога и ходить на церковные службы. Впрочем, начиная с 2006 года даже вера в жизнь после смерти пошла убыль. Получается, что последние миллениалы и все айдженеры значительно менее религиозны, чем первые миллениалы, причем в равной степени это касается всех религиозных верований (молитва; вера в Бога; вера в то, что Библия есть Слово Божие; вера в загробную жизнь).

Тинейджеры стали менее религиозными и по такому критерию, как признание важности религии. В 2015 году почти каждый четвертый десятиклассник и двенадцатиклассник заявил, что религия не играет никакой роли в их жизни и абсолютно не важна для них. Вплоть до 2000 года, когда начался спад, абсолютное большинство тинейджеров утверждали, что религия как минимум «немного важна» для них. В целом можно утверждать, что айдженеры являются самым нерелигиозным поколением за всю историю США.

Тем не менее религия до сих пор так или иначе присутствует в жизни большинства айдженеров. В то же время появилось много молодых людей, которые категорически не приемлют религию: они не посещают богослужения, не молятся и не верят в Бога. В этот сегмент молодежи входит каждый шестой восьмиклассник, каждый пятый десятиклассник, каждый четвертый двенадцатиклассник и каждый третий студент колледжа или молодой человек в возрасте от 18 до 24 лет. Появление настолько беспрецедентно большого числа молодых людей, полностью оторванных от религии, вполне возможно, означает, что в недалеком будущем в Америке станет еще меньше верующих и появятся заброшенные церкви. Конечно, нам пока далеко до Европы, но мы ее уверенно догоняем.

Вместо того чтобы любить молиться – ребенок от молитвы уходит. Вместо того чтобы любить пост – ребенок пост не любит. Вместо того чтобы любить ходить в храм – ребенок противится этому. Не дай Бог, если мы будем говорить с детьми о Боге, а воспитаем безбожников.

Когда мы говорим «православное воспитание», подразумевается, что должна существовать некая система, позиция, методика, своеобразный навык Православия, которые должны использоваться и могут быть неким общим инструментом для воспитания на всех уровнях нашей жизни.

Такого понятия, как «система православного воспитания», не должно существовать. Почему?

Беда в том, что мы сами под системой воспитания часто подразумеваем некую идеологическую установку.

И не собственно воспитание, а именно Православие для многих переходит из образа духовной жизни в некую идеологическую систему взглядов. И когда это случается, когда живая идея – наше Православие – становится некой идеологической системой, в нас возникает масса протестов.

Дело в том, что когда человек помещает себя в некую идеологическую систему, то психологически это довольно легко, потому что человек не несет никакой личной ответственности за свои поступки, за свои мысли, за свои устремления. Все за него расписано. Все для него есть. И он просто «включает» некие идеологемы, которые сами за него должны работать.

К сожалению, наше постсоветское общество возросло до состояния идеологизмов. Надо сказать, что советская система была совершенно идеальной идеологической системой, конечно в искаженном виде, но тем не менее идеальной.

Человек был ослеплен идеалами, начиная от женской консультации, куда приходили будущие мамы, и кончая самыми последними этапами своей жизни. Ветераны, инвалиды, пенсионеры – за них тоже всегда решали всевозможные воспитательные проблемы. Человека воспитывали на всех уровнях общества, везде были общественные организации, народные и товарищеские суды, которые любое проявление антиобщественного – невоспитанного – поведения человека фиксировали: прорабатывали на собраниях, не давали мужьям-алкоголикам зарплату…

Идеологическая система была воплощена в жизнь. Ни при какой власти в мире и не мечтали, что педагогика станет основой государственной политики! И только в СССР так произошло. Это никак не озвучивалось, но реально было именно так и вряд ли повторится еще когда-нибудь.

Народ был воспитуемым от начала до конца. Он был все время в тисках педагогики. Общество делало нового человека… Задача, в общем-то, духовная, но в этой системе человек был абсолютно освобожден от какой-либо ответственности, так как всю ответственность на себя брала партия с ее руководящей ролью. А человеку оставалось в этой машине быть винтиком, колесиком. И все слаженно работало. Человек, не задумываясь, поступал именно так, как требовала власть.

Мы все воспитанники этой системы, хотим мы этого или не хотим, мы все несем в себе определенную нагрузку того самого воспитания.

И теперь нам надо как-то преображать навыки воспитания, которые мы приобрели за годы советской власти – ведь что-то в нас вложили и правильное. Сама система воспитания работала, были в ней положительные элементы – воспитание характера, силы воли и многих других качеств. Но было в той системе нечто однозначно негативное – у людей была возможность не нести ответственность за свою личную жизнь, они могли перекладывать эту ответственность на систему воспитания. На ту самую пресловутую идеологическую базу, которая работала бы сама по себе.

А в православии такой базы нет. Потому что вера Христова – это не идеология. Человек полностью отвечает за все свои слова, за все свои поступки, даже за все свои помышления. Но как только Православие пытаются сделать идеологией, оно сразу теряет Богонаправленность, Богоцентричность и становится антропоцентричной системой, которая направлена на решение социальных проблем, социальных задач, взглядов какой-либо определенной человеческой нации.

Когда мы начинаем относиться к Православию как к некой идеологической системе, то даже правильные вещи, касающиеся воспитания, вдруг начинают давать обратный результат. Это странно, потому что в идеологической системе все должно правильно работать, как и при советской власти.

Получается, что человек из самых благих побуждений пытается прививать ребенку что-то светлое – любовь к молитве, храму, привычку к посту, а все эти вещи дают порой страшный эффект. Вместо того чтобы любить молиться – ребенок от молитвы уходит. Вместо того чтобы любить пост – ребенок пост не любит. Вместо того чтобы любить ходить в храм – ребенок противится этому. Или хуже того – начинает лицемерить. Ведь чего мы больше всего боимся, когда говорим с детьми о Боге? Мы больше всего боимся фарисейства. Не дай Бог, если мы будем говорить с детьми о Боге, а воспитаем безбожников. Это самое страшное. Это Страшный суд, если мы говорим о Боге, а выпускаем в мир безбожников, как это уже было однажды в истории нашего Отечества. И здесь надо понять, почему так может происходить.

А происходить это может, как мне кажется, по нескольким причинам.

Имитация христианского поведения

В чем заключается имитация? Дело в том, что ребенка должны воспитывать мы сами – не православные гимназии, не воскресные школы, не духовник, не священник, а родители.

Причем воспитывать должны ребенка родители совершенно жертвенным способом. Отец Иоанн Крестьянкин в одной своей проповеди говорит: «Мать начинает молиться, она просит Бога о помощи, но не получает ее. Почему же? Да потому, дорогие мои, что нельзя возлагать на Бога то, что мы обязаны сделать сами. Нужен труд, нужно духовное напряжение, нужно всегда помнить о детях, о своей ответственности за них перед Богом. Отцы и матери! Одни, без детей своих, вы спастись не можете! И это надо помнить».

Мать должна не только молиться, но и положить душу свою на воспитание собственного чада. О. Алексий Мечёв говорил матерям, которые жаловались ему на детей, мешающих им ходить в церковь: «Твой ребенок – это твой Киев и твой Иерусалим. Вот твое место молитвы и твое место Богослужения – твой ребенок».

А у нас получается так, что в христианских семьях возникает желание сделать что-то правильное и духовное, но чужими руками. Это происходит от общего теперешнего состояния нашей приходской жизни.

Давайте зададим себе вопрос: для чего мы ходим в церковь?

– Чтобы силы появились?

– Чтобы укрепиться в вере?

– Чтобы Господь помог жить по заповедям?

Каждый задайте себе этот вопрос и постарайтесь ответить честно:

– научиться любить;

– исповедаться;

– чтобы Бога славить и благодарить;

– стяжать мир душевный;

– покаяться, очиститься;

– чтобы легче стало.

К величайшему сожалению, часто мы приходим в церковь, чтобы что-то получить. Идеология получения сейчас главенствует в нашей Церкви.

И эта идеология никогда не делает людей Телом Христовым. Потому что, когда люди приходят для того, чтобы стать Церковью, они приходят для того, чтобы отдать, чтобы служить Господу.

Много раз в ектении говорится «Подай, Господи! Подай, Господи!». А в конце что мы говорим? «И весь живот наш Христу Богу предадим!»

Мы у Него просим частность, а отдаем Ему ВСЁ.

К сожалению, когда такое потребительское отношение у нас возникает к Церкви, к Богу, то и в семьях обычно так же происходит.

Давайте себе представим: пришла семья с детьми в церковь. Как обычно они себя ведут? Папа с мамой стараются как можно подальше от детей отойти и углубиться в молитву. Потому что получать пришли. А дети в это время ведут себя незнамо как – ходят по храму или даже бегают, сшибают свечки, а то зажигают их, мешают другим молиться. Но как малышей судить за такое поведение? Значит, мы должны относиться к ним с подобающим вниманием и лаской, со смирением. Но родители в этот момент все «в небесах» и дети их совершенно не интересуют.

И в эти моменты происходит первое поругание понятия воспитания. Родители ведь считают, что раз они пришли с детьми в храм, то они этих красных, вспотевших, уставших детей, которые час бегали и гоготали, непременно понесут к Чаше. Вот только дети совершенно к Причастию не готовы и воспринимают Таинство уже абсолютно формально. А родители уверены, что они делают очень хорошее дело, потому что дети в храме с Богом.

Действительно, идеология потребления, которая сейчас главенствует, тоже воспитана советским обществом, да и сами по себе мы привыкли к храму относиться как к «месту отправления религиозных потребностей». Все это вложено в нас сталинской Конституцией. И возникает из всего этого имитация православного поведения. Как раз из того, что мы привыкли все время получать и ничего не отдавать.

То же самое и на Исповеди происходит с нами, и на Причастии. Пусть мы пришли взять что-то хорошее, правильное – благодать. Но думаем мы при этом, что все, что нам надо, мы непременно возьмем. А вот что будет с остальными, нас не очень-то интересует.

Это и есть сейчас одна из самых главных проблем нашего церковного сознания.

Имитация православного поведения

У нас ведь как порой происходит? Родители хотят воспитать детей православными. Для этого они используют назидательную литературу. Например, Жития Святых в изложении Димитрия Ростовского, благо сейчас они изданы большими тиражами. Сказки убираются, детская литература отметается под предлогом, что «все это не православное и не христианское» (как исключение оставляют иногда сказки Андерсена). И вот родители вместо сказок начинают читать детям Жития Святых.

Казалось бы, хорошее чтение! Нужное чтение для детей! Нужное, но не вместо сказок. Потому что если вместо сказок читать Жития Святых, то дети начинают к этому относиться как к сказкам. А Жития Святых – это никакие не сказки. Более того – в православных семьях возникает довольно странное отношение к сказкам. Известно, что сказках много всевозможных духов и прочих фантастических существ. Например, у Клайва Стейплза Льюиса в книге «Лев, колдунья и платяной шкаф» и эльфы есть, и скачущие на козлиных ногах рогатые фавны, и небылицы всякие постоянно происходят. Вот тут-то наш православный человек сразу понимает: раз это духи, то они могут быть двух видов – либо ангелы, либо бесы. И делает вывод: значит, все персонажи, что в сказках описаны, – бесы. В том числе и феи. И по этой логике все получается в страшном бесовском смысле. А поскольку детям читать про бесов нельзя, то и сказки им читать нельзя.

Однажды в авторитетном журнале «Православная беседа» я прочел статью. Там одна мама писала о том, что в школе дали сочинение на тему «Что бы я сделал, если бы был волшебником». И она с гордостью пишет, что ее дочь – православная и поэтому отказалась (это в 5-м классе!) писать это сочинение. Свой отказ она объяснила тем, что волшебницей быть не хочет, потому что все волшебники – колдуны и экстрасенсы. Мать же грозно обличила все сказки (в том числе и вышеупомянутого Клайва Стейплза Льюиса) в том, что кругом идет духовная подмена, детям внушается вера в некие абстрактные духовные силы, которые – суть бесы. И удовлетворенно эту статью закончила выводом: все православные должны это знать и ни в коем случае не прививать детям.

Но давайте подойдем к этому вопросу с другой стороны.

Когда в детстве мы мечтали стать волшебниками, чего мы хотели? Маму вылечить или бабушку воскресить. У детей были хорошие, чистые помышления. Им хотелось, чтобы не было войны, например. Детям важно иметь возможность реализовать свои добрые пожелания, потому что «Сказка – ложь, да в ней намек – добрым молодцам урок».

А Жития Святых написаны для взрослых, а не для детей.

И написаны с той целью, чтобы взрослые, читая о святых, подражали их подвигу.

А мы, рассказывая детям о подвигах святых, стараемся еще и спросить с них по этому периоду Жития. А ведь там очень мало упоминается об их детстве, потому что со Святым Угодником люди встречались уже в момент его духовной зрелости. И описывали его уже в возвышенном состоянии. А о детстве почти ничего не знали, т. к. люди мало что о себе рассказывали.

О детстве прп. Сергия Радонежского мы знаем больше только потому, что у него было много братьев, семья его была очень известной и родители его были сами угодниками Божиими. Еще о Феодосии Печерском немного знаем. А о других святых в Житиях написано очень шаблонно, практически одно и то же. Здесь, как и в иконе, есть некий канон: преподобный описывается таким-то образом, мученик – другим. А Житие – это как словесная икона.

И вот читаем мы в Житиях, что Феодосий Печерский в детстве с детьми не играл, конфет не ел, да и вообще, все святые были тихими, уединенными детьми, в храме подолгу молились. И мы очень хотим, чтобы с ребенком нашим то же самое происходило. А с ним ничего подобного не происходит, потому что он живет своей собственной жизнью. И это родителей ввергает в состояние некоего недоумения: как же так? При этом они забывают о том, что сами никогда ничего похожего к себе не применяли. Никогда не жили подобным образом. Но на детях своих начинают проводить некий духовный эксперимент. Именно потому, что за себя и за жизнь своего ребенка человек никакой ответственности нести не желает, а хочет, чтобы сработала некая идеологема.

Далее. Из тех же Житий мы узнаем, что прп. Сергий Радонежский плохо читал. Прав. Иоанну Кронштадтскому учение давалось с трудом. И родители делают вывод: если ребенок плохо учится, то надо молиться преподобному Сергию и праведному Иоанну Кронштадтскому. И чем больше будем молиться, тем лучше будет ребенок учиться. И всё!

Но с ребенком, ко всему прочему, нужно еще и заниматься! А у нас чаще возникает не желание что-то делать, а только мысли: кому бы помолиться в данном случае? кому бы молебен заказать? каким образом все сделать, минуя собственное усилие?

Таким образом, возникает некая игра: ребенка нагружают молитвенным правилом, заставляют с детства строго поститься, потому что обо всем прочитано в книгах. Это совершенно несоизмеримо с уровнем развития ребенка!

Я помню, как в нашу гимназию одна женщина привела в 3-й класс сына: «Мой ребенок с 3 лет строго постится», «Мой ребенок (8 лет!) читает полностью утренние и вечерние молитвы».

И когда она узнала, что у нас в гимназии Великим Постом дети получают молоко, она сказала: «Нет, у вас не православная гимназия». И ушла.

Такое ощущение, что над ребенком ставится какой-то духовный эксперимент. При этом совершенно не соизмеряются внутренние возможности ребенка с его духовным ростом. Родители ставят перед ним некую планку и очень хотят, чтобы он до нее дорос. Но сами они эту высоту никогда не брали – ни в детстве, ни в юности.

Они не понимают, что если у них самих хватает сил читать правило и строго поститься, то у детей совсем другие процессы внутри происходят. Детям не надо так сильно поститься и так долго молиться. Потому что они очень быстро начинают играть в эти игры, придуманные для них взрослыми. И вот тогда православное поведение становится имитацией. Когда внешне делается все правильно, а внутренне – совершенное несоответствие. И такое воспитание, которое, к сожалению, часто приходится видеть, приводит к абсолютно противоположному результату.

А еще оно часто приводит к такой вещи, которую можно назвать уже не имитацией поведения, а имитацией самой духовной жизни. Это происходит у детей более старшего возраста.

Имитация духовной жизни

У детей иные представления о грехе, чем у взрослых. И совсем иное отношение к греху. Зная это, Церковь не исповедует детей до 7 лет. Более того: некоторые очень опытные духовники (например, о. Владимир Воробьев, его чада духовные и другие священники) вообще считают, что даже когда ребенку исполнится 7 лет, его не надо исповедовать перед каждой Литургией, потому что ребенок очень быстро приучается к формальной Исповеди.

А родители почему-то думают, что, чем раньше ребенок начнет исповедоваться, тем это будет лучше для него, – он станет лучше, воспитаннее. Это проблема того же корня – родители опять же не хотят брать на себя ответственность за поведение своего ребенка. Они думают, что в Исповеди найдут возможность нового воспитательного процесса, к которому сами не будут иметь отношения либо смогут через эту Исповедь каким-то образом влиять на ребенка.

Почему маленьких детей не исповедуют? Это вовсе не значит, что они не грешат. Августин Блаженный, например, пишет, что уже в младенце замечается зло, когда он кусает грудь матери. Не исповедуют их лишь по той причине, что дети способны рассказать свои грехи, а вот пережить Исповедь как покаяние, после которого должно наступить исправление, – не могут. Дети не в состоянии духовно над собой трудиться, они еще не выросли. Понять свой грех они могут, а исправлению их должны научить родители.

На начальном этапе родители должны проводить с детьми духовническую работу. Если они видят, что ребенок согрешает, они должны говорить с ним, они должны его воспитывать, они должны пробудить в нем голос совести, чувство стыда, чувство страха – через наказание за грех: «Если будешь грешить, то будет и наказание за это». Это – работа родителей и продолжается она довольно долго, даже когда ребенок начинает исповедоваться. Потому что готовить к Исповеди детей тоже должны родители.

Все умиляются, когда маленький ребеночек подходит к батюшке, тот его о чем-то спрашивает, а потом кладет на головку епитрахиль. Да и детям очень нравится играть в эту игру. Но ведь это не игра!

При современной загруженности священника трудно ожидать, что на Исповеди он сможет уделить ребенку достаточно внимания для того, чтобы в нем «покопаться». А дети очень часто не умеют рассказать о своем грехе священнику. И Исповедь превращается во что-то невразумительное: «Ну, маму не слушался, ну, еще что-то там». 2–3 слова – и вроде как всё: «Ладно, иди причащайся».

Еще хуже, когда родители своей рукой записывают детские грехи. Это уж совсем беда…

А бывает и так: ребенок начинает исповедоваться, и родители с радостью готовы отдать его духовнику, считая, что теперь духовник отвечает за его воспитание, а их это уже не касается. Они также часто пытаются использовать духовника в воспитательном процессе: «Батюшка, скажите ему на Исповеди, чтобы он…» или подходят после Исповеди: «А он вам вот про то-то рассказал? А вы знаете, что он такое-то сделал?»

И ребенок теряет доверие к священнику, относится к Исповеди сухо. Она становится для него формальностью. Такой ребенок «потерян» для Исповеди до тех пор, пока что-то, не дай Бог, не случится с ним во взрослом возрасте.

Есть еще один момент – очень важный.

Часто родители ходят на Исповедь к одному священнику, а своего ребенка «подсовывают» какому-нибудь другому батюшке. «Пусть это будет его духовник». И тут сразу нужно сказать, что у детей, как правило, не бывает духовника. Это явление исключительно редкое, так как дети еще не способны к духовному руководству через духовника, ибо у них есть родители. И когда «духовное руководство» отдают священнику, который не знает о проблемах в семье и у которого родители сами не исповедуются, то может случиться следующее: взрослые говорят ребенку одно, а духовник может сказать совсем другое.

И дите не знает, кого слушать. Потому-то духовник у семьи может быть только один.

Мы сейчас живем в ситуации, когда у многих вообще нет никаких духовников. И это не нормально, когда ребенок исповедуется у какого-то священника, называет его своим духовником, но совсем не представляет себе, что такое духовничество.

Поэтому, повторю, его духовники – это родители. Пока он находится в их послушании, он исполняет заповедь «Почитай отца своего и матерь свою». Это продолжается до возраста некой духовной самостоятельности.

И даже если в церковь детей приводит бабушка, все равно отвечают за них родители. Бабушка не может долго быть авторитетом. Возможно, потом, когда-нибудь, во взрослом возрасте, эти посеянные семена добродетели и возрастут, но сколько до того может пройти времени и сколько будет сделано ошибок – нам неизвестно.

Источник: Журнал Православие и мир.