Савва мажуко

Православие и мир

Мы как-то сидели на праздничной трапезе в монастыре, я стал задавать вопросы братьям: кто о чем мечтает? Наш регент сказал, вздохнув: «Знаешь, Савва, я очень горячо мечтаю погладить по голове волка или лисичку». Валерия Михайлова обсудила с архимандритом Саввой (Мажуко) его новую книгу “Апельсиновые святые” и многое для себя поняла.

Архимандрит Савва (Мажуко). Фото: Ефим Эрихман

Дети, которые не танцуют под музыку

– Интересно, что в книге с бодрым названием «Апельсиновые святые. Записки православного оптимиста» первая и последняя статьи связаны с темой смерти. Это неслучайно?

– Так получилось, что все три книги, которые я выпускал, редактировали без меня. Я писал только тексты, а что с ними дальше происходило – это уже политика издателей. Так что, когда я увидел, что я – оптимист, то долго смеялся! Потому что я не оптимист совсем. Я реалист, скорее.

– Почему?

– Потому что оптимизм – это некоторая крайность, как и пессимизм, а жизнь в своей цельности протекает где-то в другом месте. Может быть, вы со мной согласитесь, если я скажу, что настоящее произведение искусства – в кино или в литературе – трогает тогда, когда сюжет складывается на грани слез и смеха, когда высвечивают что-то настоящее. Настоящая реальность там, где предел трагичного и комичного. Где-то они сходятся, и на стыке этих двух векторов появляется то, что по-настоящему трогает. Да, жизнь трагична, мы все умрем, это закон. Мы все это знаем. И это прекрасно!

– Я знаю многих людей, которые просто об этом не думают, закрывают глаза на смерть и страдания и прекрасно живут.

– Я думаю, что в таком случае человек сам себя ограничивает. Зачем себя ограничивать в таком интереснейшем опыте, прекрасном опыте? Как раз на этом обрыве себя проявляют самые глубинные человеческие интуиции, самые подлинные, понимаете? Если ты живешь очень комфортной жизнью, прячешься от боли и от радости, ты себя чего-то очень важного лишаешь.

Фото: Гомельская епархия

– Для чего от радости-то прятаться?

– А мы ведь радости тоже боимся, радости в полный голос, это нам тоже недоступно. Совсем недавно у нас был праздник для детей из малообеспеченных семей, мы на Рождество его всегда устраиваем. Делали небольшой концерт для малышей, и меня удивило, что, когда играла музыка, очень веселая, дети не танцевали…

– Сколько им было лет?

– Первый – шестой класс – такая «разбежка». Они не танцевали, потому что они уже немножко покалечены школой. Ведь это так здорово, когда играет музыка, и человек сразу начинает танцевать! Я вчера шел на презентацию книги, и на пешеходном переходе мы ждали зеленого света светофора, а вдали играл живой оркестр – выдували медь, терзали барабаны. «Очи черные», как сейчас помню, играли. И девушка прямо на пешеходном переходе, ожидая зеленого света, принялась танцевать. Это было так здорово! Если бы я не носил подрясник, я бы тоже танцевал.

Так что мне было обидно за тех деток, потому что никто из взрослых не показал им, что можно танцевать.

– Почему существует этот запрет, на Ваш взгляд – запрет на выражение эмоций, на радость, на горе?

– Потому что мы живем в тесном мире. Вы знаете, на самом деле человеку нужно очень много места, а мы вынуждены себя ограничивать, потому что мы живем в маленьких квартирках, домах, ездим в тесном транспорте, носим тесную одежду. Чем мне нравится священническая одежда – она широкая, как будто в штору завернулся, в этом есть какой-то простор. С одной стороны, это какое-то ограничение, с другой стороны, тебе это позволяет сделать широкий шаг что ли, и широкий жест. Я не думаю, что закрытость людей в больших городах – это какая-то трагедия. Это просто зарисовка из нашей реальности…

Но мне кажется, самые подлинные чувства, самые яркие, то самое здоровое неистовство, в котором прекрасен человек, оно высвечивается только в трагические минуты жизни или же – в очень радостные.

Эти крайние точки спектра – их не нужно бояться, тем более, что никто из нас их не избежит. Вуди Аллен говорил: «Я смерти не боюсь, просто я хотел бы в этот момент отсутствовать». Конечно, это каламбур, но, с другой стороны, я считаю, что надо присутствовать! Потому что смерть – это часть моей биографии, и это нужно пережить.

Конечно, хорошо такое говорить, когда ты здоров, и тебе кажется, будто у тебя еще есть очень много времени

Знаете, мы постоянно проводим на большие праздники Литургию для наших инвалидов, детей-инвалидов. Она всегда совершается в будний день, когда в церкви практически нет людей. И вот представьте, вся церковь наполняется покалеченными детками: кто-то не умеет разговаривать, у кого-то ДЦП, у кого-то аутизм, кто-то дергается, кто-то на колясочке – ходить не может. Вот они с родителями приезжают, и весь храм – в этих детках и в этих родителях.

Вы знаете, для меня это всегда откровение. Я любуюсь, глядя на родителей и на детей, потому что им не нужно одергивать себя и рефлексировать по поводу тех людей, которые стоят рядом, оправдывать себя как-то или же стыдиться своего ребенка, стыдиться его болезни. Они здесь совершенно открыты, они среди своих, они с таким восторгом смотрят на своих детей, с таким восхищением! Эти мамы по-настоящему гордятся своими детьми. Ребенок, который не может два слова сказать нормально, но она им гордится, она счастлива, что он есть! Он есть – и для нее это бескрайне много.

Простые люди ближе к жизни

– Любой человек, глядя на таких деток, глядя на безвинные страдания, наверное, хотя бы раз в жизни задавался вопросом: «Господи, как же так?». Вам приходилось когда-нибудь сомневаться в Боге?

– Нет, у меня никогда таких проблем, честно говоря, не было, потому что воспитывался я среди очень простых людей. Я вырос в районе, который у нас называется Сельмаш – это заводской район, бандитский. И периодически выступаю в роли переводчика между двумя разными мирами – миром интеллигенции, рафинированной, и миром этих простых заводских людей, которые не понимают трагизма и проблем, которыми мучаются интеллектуалы и «изощренцы», как мы их называем – люди, которые привыкли к каким-то высоким эстетским образцам. С другой стороны, интеллектуалы не понимают, чем мучаются эти простые люди!

Вы знаете, я просто видел, как моя бабушка или прабабушка, мама, дедушка, отец реагировали на какие-то жизненные сложности, на болезни и так далее – я никогда не видел ни примеси ропота или какого-то протеста. Люди принимали тяжелые обстоятельства как должное, потому что это жизнь. У кого-то должны рождаться такие дети – значит, у меня родился. Здесь есть какая-то очень мудрая простота, мне кажется.

– Получается, простые люди ближе к жизни?

– Да, вы правильно сказали, они ближе к жизни. Эти простые люди, особенно люди, которые знали бедность и голод, они очень ценят само то, что они живы. Сам факт. С этого факта, с переживания того, что ты жив, начинается любая философия.

Я недавно читал о Николае Рыбникове – это один из моих любимых советских актеров. Помните, «Весна на Заречной улице», «Девушка без адреса»? Он поет знаменитую песню: «Когда весна придет, не знаю…». Так вот его в 11 лет с мамой эвакуировали, в 1941 году, в безопасный город Сталинград… Никто тогда не знал, чем это закончится. И когда город поливали огнем, жители просто хаотично переправлялись через реку, кто как мог. Этот 11-летний мальчик, который не умел плавать, хватался за борта лодок, ему отбили руки, пытаясь его отцепить, потому что лодки были перегружены, но он все равно цеплялся, держался и как-то переплыл реку.

Меня потрясла его фраза, когда он вспоминал об этом событии. Он говорил, что после этой переправы его так распирает жажда жизни, что он не может никак надышаться, нажиться никак не может! Это признание дорогого стоит.

Мне кажется, Господь иной раз нас одергивает, чтобы мы бросили гоняться за иллюзиями, за такими, как карьера, деньги, признание, слава, а пережили сам факт того, что мы живы.

Простые люди, которые кожей переживают, что живут, они, может быть, не способны это отрефлексировать, но они в восторге от этого!

Замечательный французский писатель Эрик-Эммануэль Шмитт недавно издал книгу очень исповедального характера. Может быть, в литературном отношении она слабая, но… просто я всегда подозревал, что он – христианин! В этой книге он говорит о том, как обрел веру. От своей праздной парижской жизни он решил предаться экстремальному туризму и уехал в Сахару на экскурсию. И там заблудился, отбившись от их экспедиции… Он сутки с небольшим провел один среди песка и неба и в этом ужасе он обрел Бога. И вот этот писатель тоже признается, что его биография началась с момента, когда он в детстве начал задумываться и вдруг пережил открытие о том, что он жив. Мне кажется, нужно держаться за это – за то, что ты жив, за то, что кто-то жив.

Знаете, чем нас утешает христианство? Тем, что если ты жив, то это уже навсегда, с этим ничего никогда не поделаешь!

Даже если жизнь твоя трагична, даже если случаются какие-то жуткие эпизоды, ты все равно жив. И это настолько много, что к этому уже ничего нельзя прибавить. Какова будет эта жизнь, будет в ней много счастья, радости, веселья или нет – это, на самом деле, даже по сравнению с самим фактом жизни не так уж и значительно.

– Как вам кажется, а как нам, «рафинированным интеллигентам», вернуться к этой простоте? В Сахару же не каждый поедет, правда?

– Надо делать. Открытие, которое я в своей жизни совершил совсем недавно – нужно делать. Мы постоянно думаем, колеблемся, что-то решаем, а нужно что-то начать делать. Одна моя приятельница как-то написала мне в письме: «Сидела на Новый год грустная-грустная и думала, что это был за год такой – и здесь у меня не сложилось, и там я обожглась, и то не срослось. Сидела, клевала носом в салат, чуть ли не капая слезой в шампанское. И тут до меня дошло: если хочешь порадоваться, порадуй другого! Пошла в соседнюю комнату, переоделась Бабой Ягой, пририсовала себе румяна, повязалась платком, зашла и разыграла целую сценку со своими близкими и родными. И превратила этот, казалось бы, грустный и одинокий вечер в фонтан радости». Понимаете, надо делать!

Я как-то сделал это открытие: мне легче начинает дышаться, когда я подарки людям делаю. Можно, конечно, и творчеством каким-то заняться, для себя, но хорошо, если это – для кого-то. Если еще и с кем-то… Потому что все самые красивые вещи с нами случаются, когда мы что-то делаем.

Самая крепкая дружба начинается… с драки

– Есть такое суждение: что человек всегда один. Что бы мы для других ни делали, с кем бы ни дружили, мы одни – на каком-то глубинном уровне всегда остаются только человек и Господь. Согласны?

– Нет, не согласен. Человек никогда не один. Одиночество – это, чаще всего, изнанка тоски по одиночеству. Рильке одной из своих возлюбленных писал как-то: «Мне хочется стать ежиком, свернуть лицо полностью и глядеть только в самого себя и никому его не показывать». Но это никогда не получается, всегда присутствуют какие-то люди, пусть даже портреты людей.

Мне кажется, человечество – это единый организм, и ты от него никуда не денешься. Может быть, мы страдаем от одиночества именно потому, что нам хочется как-то уединиться, но это никогда не получается, ведь каждый человек тянет за собой целый шлейф других людей.

– Вот человек приходит домой после работы, он один, сидит и грустит – какое ему дело до человечества?

– Я скажу простую очень вещь – надо молиться. Знаете, я себя сам, например, заставляю. Когда иду по улице или смотрю новости, всегда к этой новости или к этому событию стараюсь привязывать молитву о человеке, который в нем участвует. Когда ты молишься за другого человека, ты начинаешь ощущать кожей, что вы – одно. Вы идете по улице, видите, как поехала Скорая помощь, и говорите про себя: «Господи, помоги больному, помоги врачу», – и это уже не чужие для вас люди.

– Монашество – оно об одиночестве? О ёжике, который сворачивается, чтоб никто не мешал?

– Нет. В монашеских книгах такой парадокс встречается, в «Добротолюбии», например – чем больше монах удаляет себя от мира, тем ближе он к нему. Мне кажется, святые люди, чем больше они молятся и себя ощущают, тем больше начинают чувствовать других людей. Отсюда дар прозорливости, например, он ведь от кожи!

Помните, у Заболоцкого стихотворение есть про некрасивую девочку? Он восхищается этой девочкой – некрасивой, рыженькой, в драном платьишке. Она видит, как двум мальчикам отец подарил велосипед, и ликует, смеется, переживая эту их радость, как свою. И Заболоцкий в конце говорит:

А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?

Когда чужая радость переживается, как своя, у тебя нет барьера собственничества. Мне кажется, святые люди, всё больше приближаясь к Богу, понимают, что всё – наше, всё – мое. И я чей-то, и не только Божий, и ваш. «Искренне ваш» – это, значит, буквально нужно понимать.

– Звучит прекрасно, а почему все так не могут?

– Трусость у нас, мы боимся – боимся дружить, боимся любить.

Любая дружба и любовь, например, для меня – это всегда разновидность борьбы. Я вообще считаю, что самая крепкая дружба наверняка должна начинаться с драки, как и самая крепкая любовь.

– Борьба с чем, с кем?

– Это борьба не агрессивная, а тут, скорее, спортивный азарт, понимаете? Когда вы читаете книгу, вы сражаетесь с автором. Вы вступаете в единоборство, например, с Львом Толстым, вцепляетесь в его бороду, пытаетесь ее выдернуть, то есть понять, что он хочет сказать. Понимание – это тоже разновидность борьбы, и тут автор меня кладет на лопатки. Я пять раз читал «Анну Каренину» и никак не мог дочитать до конца, бросал этот толстый том! В конце концов, на шестой раз я прочел роман на одном дыхании, что-то до меня дошло, что-то случилось. Я этот спарринг выиграл, мне кажется.

– А что значит борьба в дружбе?

– В дружбе – то же самое. Мы постоянно должны совершать усилия, чтобы дружбу свою подтвердить. Усилия состоят в том, что мы знакомимся каждый раз, когда мы встречаем этого человека. И то же самое в семье. Почему супругам нужно быть почаще вместе, ни в коем случае надолго не разлучаться, не отпускать друг от друга, потому что каждое утро жена знакомится со своим мужем, а муж – со своей женой. Кстати, с воспитанием детей то же самое. С детьми вы сражаетесь – кто кого!

– Как же Сент-Экзюпери? Который писал, что любовь – это когда вы смотрите в одну сторону, а вовсе не когда деретесь…

– Жена заставляет мужа смотреть в одну сторону, муж ее в другую, и – кто кого! В конце концов, появится та самая сторона, куда им обоим нужно смотреть. Василий Розанов говорил, что на самом деле девушка только наполовину сделана своими родителями, всё остальное доделывает муж. То же самое справедливо в отношении мужчины – мужчину делает жена в браке. Это борьба!

Как скульптор… Знаете, как Микеланджело говорил: «Я беру кусок мрамора и отсекаю всё лишнее». Это большое усилие – с камнем работать, превратить его во что-то изящное, придать ему форму очень тяжело. В браке именно это и происходит: жена лепит что-то из мужа, муж что-то из жены, и в конце концов, получается нечто прекрасное.

Человек никогда не один, он всегда с кем-то «в браке». Монашество – это тоже брак, только это брак, заключенный с общиной.

Монашеская община – это и есть моя семья, и там тоже бывает. Монахи тоже друг другу фингалы иногда ставят. Вы что думали? У меня перед глазами эпизод из нашей монашеской жизни, когда один архимандрит за иеромонахом с палкой гоняется вокруг стога сена, а иеродиакон их разнимает. Вот тебе и борьба…

Фото: nikolsky.by

Мечта: погладить лисичку

– Отец Савва, Вы мечтали стать священником в детстве?

– Нет. Я много кем хотел быть. А когда начал ходить в церковь, я не мечтал стать священником, я просто знал, что я им стану. Это очень странно, но это так.

Недавнее сделал потрясающее открытие, до сих пор его переживаю. Мы как-то сидели на праздничной трапезе в монастыре, я стал задавать вопросы братьям: кто о чем мечтает? Наш регент сказал, вздохнув: «Знаешь, Савва, я очень горячо мечтаю погладить по голове волка или лисичку».

Человеку 60 лет, и он мечтает только об одном: чтобы погладить по голове волка! Это для меня было настоящее откровение. Я и себе задавал этот вопрос и понял, что я ни о чем мечтаю, это меня даже как-то испугало. У меня как-то всё есть, причем очень давно, мне нечего даже просить – всё, что мне нужно, у меня есть. Поэтому стать священником я не мечтал.

– Вы часто сталкиваетесь с людскими претензиями к Церкви, обращенными именно к Вам как к священнику?

– Бывает. Я недавно ехал из Москвы в Гомель, и на меня напало не только наше купе, но и с боковушки тоже на меня напали. Хотели, чтобы я дал ответ, почему попы ездят на мерседесах. Я говорю: «Ребята, я с вами еду в плацкарте на верхней полке. Какие ко мне претензии? У меня даже машины нет». Но нет – дай ответ, пожалуйста.

Чаще всего, когда люди начинают высказывать подобные претензии, ответ они услышать не хотят. Просто им хочется, например, свою обиду высказать или на кого-то возложить вину. Иногда эти претензии к священникам прикрывают элементарную зависть или распущенность – это честно так: люди просто завидуют, видя священника, например, на хорошей машине. Просто завидуют. Почему-то считается, что священнику можно хамить, например. Одним словом, все проблемы от распущенности и невоспитанности.

– Случается, человек видит такие нестроения в Церкви, и это его отталкивает… Вот и в Вашей книге, например, есть статья о епископах, о злоупотреблении властью и конфликтах. Человек церковный должен на такие вещи закрывать глаза?

– Не стоит обобщать. Мы же просто люди, мы всего лишь люди. Священник может быть твоим соседом, он может заезжать в твой магазин, покупать кефир и стоять в очереди рядом с тобой, у него может быть гастрит или язва желудка, или сахарный диабет. Это всего лишь люди.

Зачем это всё? Причина осуждения – еще в нашей дикости. Мы живем в нерелигиозной стране. Мы – дикий народ. Может быть, это в Белоруссии больше чувствуется, чем в России, потому что Белоруссия была самой атеистической республикой. Мы пока еще не доросли до культуры дискуссии – вот в чем проблема! Может быть, епископы и высшее духовенство готовы обсуждать многие болезненные вещи, но в культурном плане, в цивилизационном мы не готовы.

Понимаете, Церкви сейчас не хватает именно цивилизованности. Ведь что такое цивилизованность? Это набор устоявшихся механизмов, которые помогают закрывать болевые точки, проблемы. Например, есть некие вопросы, связанные с церковными финансами – очень болевая точка. Конвертики, разные налоги, отчисления, несправедливые какие-то претензии. Здесь не нужно ломиться в открытую дверь. Есть уже выработанные в других церквях или в светских учреждениях механизмы, которые позволяют следить за финансами. Их просто нужно внедрять.

Проблема еще и в том, что у нас дискуссия превращается, чаще всего, во взаимные оскорбления и ругань. Есть у вас в России дискуссионный клуб «Валдай» – то, что я читал о нем, меня очень впечатлило. Вот нам нужен церковный «Валдай»! Не официоз, когда выходит епископ или архимандрит и читает доклад, а все остальные дремлют, начиная со второго ряда и даже в президиуме, а живая дискуссия, очень откровенная.

А у нас пока – если человек с тобой не согласен, нужно непременно анафему на него возложить почему-то…

Сколько стоит освятить квартиру?

– Соблюдать жесткие правила и предавать анафеме тех, кто их не соблюдает, может быть, просто легче?..

– Я думаю, не все просто склонны к такой сознательной, свободной церковной жизни. Просто не у всех присутствует этот талант, поэтому за всю остальную общину свободным быть приходится какой-то небольшой группе людей – так всегда было и будет. Меня иногда спрашивают просто как священника, которого приглашают, например, отпеть человека или освятить квартиру: «Сколько это будет стоить?» Это очень простой вопрос и очень болезненный, потому что людям, которые спрашивают, удобнее знать точную цену – им так просто удобнее. Они не знают, как себя правильно поставить, они не хотят обидеть священника. Я обычно отшучиваюсь и говорю по-белорусски: «Усi грошi з кошельком». Да, просто шучу! Хотя у меня был один такой эпизод, когда мне так их и отдали – все деньги с кошельком вместе. Просто жуть!…

– Как Вам кажется, Христос для нас, для наших народов, для православных людей – на первом месте? Или на первом, скорее, обряды, освящение квартир, машин?

– Конечно, Христос. Да, может быть, люди охотнее читают жития святых, чем Евангелие. Но, мне кажется, это – благоговение.

Я, например, давно мечтаю написать книгу о Христе. Нет, я не мечтаю… Я не дерзаю мечтать об этом, но просто если бы мне однажды это удалось сделать, это было бы, наверное, чем-то чудесным. Но я не смею просто, понимаете, потому что это нечто святое, настолько глубоко интимное, что мы даже в речи это не поминаем.

Мне кажется, дело именно в этом. Не в том, что мы язычники, как иногда это представляют, что нам святые ближе, чем Бог, и так далее. Святые действительно нам ближе, ведь они просто люди, а Христос – это Тот, Кто тебя придумал. Это настолько головокружительное ощущение, что я даже не знаю, что и сказать!

Меня как-то попросили написать рецензию на книгу митрополита Саратовского Лонгина, на обложке этой книги был изображен Христос. Вы знаете, я всегда очень благоговею перед этим изображением, для меня очень дорогим, – Христа Синайского.

– Синайский Спас?

– Да, Синайский Спас – это что-то, знаете, совершенно немыслимое. У себя в келье я не держу это изображение, именно потому что для меня оно слишком дорого. Для меня это настолько дорого, что я не хочу это видеть. Мне достаточно было увидеть эту икону один раз.

Я помню, как владыка Аристарх – это наш епископ, ныне покойный – который читал мои статьи и постоянно меня критиковал, вот он, прочитав рецензию на книгу владыки Лонгина, сказал: «Это очень нехорошо, что на обложку книги помещают изображение Христа». Владыка Аристарх был очень простой человек, из крестьян, но в то же время – воспитанник Троице-Сергиевой Лавры. И для него это что-то немыслимое – поместить изображение Христа на обложку книги.

Фото: Гомельская епархия

Мне кажется, наши люди именно такие. Они не язычники, просто Христос им настолько дорог, что они хранят в сердце Его образ, потому что выдержать свое присутствие перед взором Христа – не всякому это под силу…

Конечно, Христос – в центре нашего мироощущения. Но это та интимная область какой-то подлинной глубины, куда мы не всегда пускаем даже наших духовников, может быть…

Я помню, беседовал с одним своим учеником, студентом, и рассказал ему о священнике, который отрекся от сана, заявив, что он не верит в божество Христа и даже в Его реальность. Меня этот парнишка поразил тем, что он сказал в ответ (хотя он не отличается особой религиозностью, но он верующий человек): «Как же так можно было сказать?! Ведь то, что Бог есть – это гораздо реальнее, чем то, что я есть».

Еще есть один момент. У нас нет языка для разговора о Христе. Это особенность нашей православной речи – мы не умеем говорить о Боге. И, может быть, и не стоит.

Все, что связано с подлинным, оно всегда невыразимо. Тут уместен, скорее, жест. Апостол Павел говорит о том, что Сам Дух Святой ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными. Христос именно там, где воздыхания неизглаголанные. Он именно там находится…

Поэтому не говорите, что наш народ не любит Христа, нет, мы только им и живем! Да, это именно так.

Проще младенческого лепета…

– У Вас есть какие-то любимые места из Евангелия, которые особенно трогают?

– Таких очень много. Я скажу честно, что Евангелие – это книга, которую я боюсь читать. Для меня это всегда – подвиг. Сегодня утром я открывал Евангелие, и всегда это для меня определенное усилие. Оно связано не с тем, что я себя заставляю как-то… Просто это – событие, я так скажу.

Меня особенно трогает Евангелие от Марка: там есть вещи, которых у других евангелистов вы, наверное, не встретите – такие детали человечности Христа, которые просто меня иногда доводили до какого-то онемения, даже не минутного.

Например, Христос молится над дочерью Иаира, он воскрешает ее из мертвых, совершив это эпическое чудо, совершенно потрясающее, немыслимое, ни с чем не сравнимое, и потом говорит: «Вы же дайте ей кушать, вы же покормите девчонку». Это настолько трогательно!

Или в том же Евангелии от Марка ученики принимают людей – такая странная деталь, что у апостолов тоже были такие «приемные часы», и когда они устали от людей, Христос им говорит: «Идите, отдохните, потому что вы целый день трудились, целый день были на людях, вам нужен отдых». Понимаете, это человеческое участие, оно меня очень сильно трогает.

Или вот почему Христос умножает хлеба? В Евангелии от Марка есть, опять же, маленькая оговорка – Он, увидев людей, сжалился над ними: «Они же не кушали». Понимаете, это настолько по-человечески!

Есть замечательный фильм, по-моему, начала 60-х годов – «Дом, в котором я живу», там еще снимался актер Земляникин. Фильм потрясающий, я его очень люблю! Еще в детстве меня потрясла там одна сцена, когда парень, которого играет Земляникин, приходит с фронта в отпуск, узнает, что его девушка любимая – здесь, в соседней квартире. И он бежит ее навестить, а она от бессилия даже не может открыть ему дверь. Он прибегает домой, хватает банку консервов, маме говорит: «Мама, она же голодная!» Это такая фраза, и она так сказана! Это может, наверное, понять человек, который пережил голод другого, как свой собственный.

Христос, когда он переживает за девочку, которая не кушала, или за уставших учеников или голодных людей…Такое ощущение, что Он сам этот голод сейчас пережил намного ярче, чем их собственный голод и немощь, их усталость. Если говорить о Христе, Кто Он и какой – вот Он такой. Разве можно найти какие-то подходящие слова, чтобы что-то еще к этому добавить? Понимаете, если говоришь о Нем, то нужно говорить очень простые вещи. Евангелие именно таково – оно очень простое. Эта простота даже иногда пугает, потому что оно гораздо мудрее любой философии, любых Гуссерлей и Хайдеггеров. И в то же самое время, оно проще младенческого лепета – именно в этом его подлинность и глубина, которая пугает и делает немым.

– Вы упомянули о «единоборстве» с Толстым. А единоборство с Евангелием – возможно?

– Это особая книга… Евангелие – книга, которая тебя всегда кладет на лопатки! И все равно ты вступаешь с ней в единоборство, зная, что проиграешь. Но это очень хороший проигрыш, светлый, радостный проигрыш, радостный провал. Обнадеживающий провал!

Беседовала Валерия Михайлова

Православие и мир

Но меня огорчает не то, что ты собираешься меня расстрелять меня огорчает, — продолжал он, — что ты, ты, который так ненавидел профессиональных вояк, так боролся с ними, так их проклинал, теперь сам уподобился им.

ПОХОЖИЕ ЦИТАТЫ

Радует тебя кто-то или огорчает, подлинная причина всегда в тебе самом.

Все события, которые случаются с тобой, все люди, которые тебя окружают, появляются в твоей жизни потому, что ты притянул их туда. Что делать с ними дальше, ты решаешь сам.

Ты можешь осознать, что люди имеют право мыслить не так, как мыслишь ты, и не делать того, чего ты от них ожидаешь. Они, вероятно, любят тебя, но их любовь может проявляться не так, как ты хочешь.

Все люди и все события твоей жизни пришли в нее потому, что ты их притянул. Теперь тебе надо выбрать, как с ними поступить.

То, что происходит с тобой, происходит только с тобой. Никому и никогда не удастся взглянуть на мир твоими глазами, увидеть то, что видишь ты, и понять это так, как понимаешь ты.

Не суди другого за то, что он грешит не так, как ты…

Если ты думаешь, что есть кто-то лучше меня, то всегда стоит помнить, что есть кто-то лучше тебя.

Не то, что ты обманул меня, а то, что я больше не могу верить тебе, потрясло меня.

Отсутствие чего-нибудь к чаю огорчает меня больше, чем отсутствие самого чая.

Живи так, как хочешь ты, а не как ожидают от тебя другие. Не важно оправдаешь ты их ожидания или нет, умирать ты будешь без них. И свои победы одержишь сам!

  • Показать лучшие

Православие и мир

Почему проповедь сегодня звучит фальшиво, появится ли в Церкви культура дискуссий, почему не стоит бояться страсти и увлеченности и как использовать их, чтобы познакомиться с самим собой – рассказывает архимандрит Савва (Мажуко).

Архимандрит Савва (Мажуко). Фото: Ефим Эрихман

Я буду слушать твою чушь, если у тебя седая борода

– Почему мы боимся быть обычными людьми с нормальными человеческими проявлениями, а ищем во всем подряд какие-то духовные смыслы?

– Проще надо ко всему относиться. Дело в том, что наша духовная литература порой играет с нами дурную шутку. Ведь это всё тексты, написанные монахами и для монахов. А монахи древности и средневековья писали те книги, в которых отражены их духовные упражнения: их уровня и того церковного, монастырского контекста, в котором они жили. Не всегда это подходит не только мирянам, но даже монахам нашего времени, потому что довольно часто мы даже понятия не имеем, что это были за духовные упражнения.

Вот Иоанн Лествичник пишет о смирении. Мы читаем с восторгом и упоением, но привносим в это понятие свое значение, может быть даже ошибочное, неверное, опасное. А потом жалобы: Лествичник в депрессию ввел. Лествичник тут ни при чем. Он писал свою книгу, имея в виду конкретных людей, своих современников – синайских монахов. Ему и в голову не могло прийти, что его книгу станут читать миряне, тем более женщины с детьми на руках или даже светские священники. Мы не берем в расчет такие очевидные вещи и потому сами себя мучаем.

Архимандрит Савва Мажуко. Фото: Facebook

И здесь огромное поле работы для современных публицистов и богословов: нормальным современным русским языком проговорить те опыты, которые составляют самую суть христианской жизни. Если хотите, это работа переводчика со средневекового церковного на современный язык. И в этом усилии мы сами находим адекватный язык для разговора на эти тончайшие темы. Современный христианский публицист должен позволить себе это благородное служение – создавать язык благовестия, понятный современнику.

То, о чем я пишу – это попытка показать, что о духовных вещах можно говорить современным языком. И мне хочется разбудить авторов, которые тоже бы экспериментировали с языком, воцерковляли современный язык. И не нужно бояться этого дела.

Говоря о языке, я не имею в виду только литературу, речь разговорную или письменную. Это еще и язык жестов, стиль общения, приемлемые формы взаимоотношений между христианами, какие бы иерархические ступени они ни занимали. Этот поиск для нас жизненно важен, потому что из-за приверженности старым формам мы теряем вечно молодое содержание. Мы сами обкрадываем себя!

Как говорят проповедь в обычной церкви? Теми словами и интонациями, которыми нормальные люди не говорят: «Так давайте же и мы последуем подвигу мучеников Галактиона и Епистимии, оставим все и возблагодарим…» – мы же так не разговариваем! Сегодня это звучит очень фальшиво! А если интонация фальшивая, значит, и содержание этой речи, как бы прекрасна и правдива она ни была, вызовет у человека с тонким чутьем отторжение, потому что люди не терпят вранья!

Особенно люди молодые к этому чувствительны. Они видят на амвоне странно одетого мужчину, который несет пафосную чушь. И не верят. И так и воспринимают священника – как дурилку картонную.

К сожалению, это так. Но мы прикипаем к этим формам, и это приводит очень часто к некоторой «духовной шизофрении», когда ты здесь один, а дома другой. Или к манипуляциям, связанным с теми же самыми формами: я буду тебя слушать, если у тебя длинная седая борода, какую бы ты чушь ни нес.

Фото: Свято-Никольский мужской монастырь г. Гомель / Facebook

Есть YouTube-канал «Воспитание детей. Православный взгляд». 50 000 просмотров – для религиозной программы что-то неслыханное! Сидит бармалей какой-то, сам себя рукоположивший, в схимнической шапке, на фоне икон и несет такую пургу, что минуты достаточно, чтобы просто упасть в обморок. 50 000 просмотров! Но у него «товарный вид»: длинная седая борода, он говорит загадочно, он схимник, – то есть это раскрученный бренд, трогающий чуткое сердце потребителя.

У меня был недавно случай. На улице подошла ко мне женщина во дворе монастырском: «Батюшка, у меня вопрос…», – и тут идет мимо отец Павел наш, а у него седая борода. И она говорит: «Ой, извините! Я у батюшки спрошу!» – и тут же переключилась на «настоящего батюшку». Мошенники и самозванцы очень четко понимают вес этих брендовых маркеров, и просто с помощью эксплуатации этих форм они сводят людей с ума. А это неправильно.

Как нам в Церкви перестать себе врать и научиться говорить о проблемах

– Вы начинаете свою книгу «Апельсиновые святые» с вопроса о смерти, почему?

– Размышления о смерти – это духовное упражнение, поэтому естественно для любого верующего человека регулярно его практиковать. Это нормально. И относиться к смерти правильно, и воспитывать правильное отношение – это тоже нормально.

Смерти надо бояться. И не нужно себя бить в грудь и говорить, что раз Христос воскрес, значит, теперь нам не страшно умирать. Страшно.

Я тоже должен пройти этим тесным путем. И Христос кровавыми слезами молился, чтобы прошла мимо Чаша сия – не только распятие, но и смерть. Это очень страшно. К этому нужно быть готовым. Но если столько хороших людей померло – и мне не грех.

Дело в том, что тема смерти изгоняется из нашего современного дискурса очень интенсивно. Я смотрю, например, голливудское кино, и если в фильме кто-то помер, редко в доме будет стоять гроб. Практически никогда этого не бывает, это не показывают, все постоянно замалчивают эту тему, скрывают: «Не нужно об этом думать».

Почему не нужно? Это абсолютно естественные вещи. Вот у меня мама – очень простой человек. Мы с ней как-то пришли на похороны двоюродного деда. Зашли: «О! Дядька сегодня похорошел!» Подошла она к гробу, поправила подушку, голову подвинула, венчик: «О, сегодня свежей, веселейше глядит». Вот это здоровое отношение! Она всерьез собирает цветочки засушенные с креста в подушку – надо же, чтобы смертная подушка была, чтобы в гроб положить. Это нормально совершенно.

И это те образцы, которые учат нас без слов. Поэтому очень полезно человеку, «испорченному» высшим образованием, подсматривать за тем, как живут люди простые, у которых, как опыт показывает, больше мудрости и мужества, чем у нас, читавших Кафку и Гегеля. А вот они ничего такого не читали и думают, что Кафка – это такая разновидность желудочного заболевания.

– Вы не боялись читателя отпугнуть темой смерти?

– Если я отпугнул, значит, это не мой читатель. У меня, я так понимаю, своя аудитория. Я не претендую на какую-то всеохватность. Есть люди, которые читают. Им интересно, им созвучно? Замечательно! Сейчас очень много авторов, и я этому только рад. Пишут священники, епископы, миряне; у каждого своя интонация, свой язык, своя тематика – и, значит, и своя аудитория. И мы, разные авторы, нужны друг другу. Мы друг друга дополняем.

Архимандрит Савва (Мажуко). Фото: Ефим Эрихман

Я очень рад, что многие священники сейчас пишут. Я помню время, когда мы знали только Кураева, Осипова – и всё, а если какой-то батюшка написал на какую-то тему, значит, мне уже на эту тему не надо писать. Я за многообразие. Надо, чтобы христианских авторов было больше – интересных, живых и разных, и чтобы было побольше дискуссий.

В Церкви мы еще только подходим к формированию стиля разговора о наших проблемах. Мы еще не научились разговаривать о своих проблемах. Это новый неоткрытый жанр. Правда, мы хорошо освоили «диалект триумфа»: у нас есть торжества, у нас есть достижения, праздники, святители и памятные доски. Это прекрасно и нужно, кто спорит? Но ведь есть и проблемы, а о проблемах говорят только наши противники, то есть мы им позволили заниматься тем, чем сами не хотим заниматься. Не хотим или не умеем? Но тогда не надо обижаться на своих критиков.

И выход в том, чтобы перестать себе врать и научиться говорить о проблемах без анафем и без славословий, то есть без крайностей – честно, спокойно, открыто, с уважением к оппоненту. Пока мы этого не умеем делать. Но мы должны к этому прийти – это вопрос выживания, потому что градус вранья внутрицерковного уже подошел к критической отметке.

Мы очень сильно себе врём – это опасно. Церковь должна вернуть себе монополию на обсуждение и решение своих внутренних проблем. Это требует мужества, творческого порыва и, если хотите, политической воли.

Нужно с такой честностью и высокой культурой обсуждать свои проблемы, чтобы у наших критиков вовне совсем не осталось работы, чтобы их внешняя критика просто бледнела и стыдливо пряталась по сравнению с нашими дискуссиями.

– В чем врём?

– Есть тема, которая меня задевает за живое, — это кризис монашества. На «диалекте триумфа» мы привыкли вещать, что у нас возрождается монашество. Но ведь никакого возрождения нет, монашество находится в самом тяжелом состоянии. Если быть до конца честным, монашества нет, вернее, оно едва теплится, едва выживает. И с этим что-то нужно делать, иначе мы просто его погубим – оно исчезнет окончательно.

И здесь есть практический выход. Я об этом как-то говорил на одной из наших белорусских монашеских конференций, и после этого меня перестали приглашать. Выход вполне простой, каноничный.

У нас процветают только ставропигиальные монастыри. Мне кажется, что не нужно изобретать велосипед. Мы знаем об орденской системе у католиков, но ведь эта система не чужда и для восточного монашества, потому что на православном Востоке в Средние века каждый монастырь был отдельным орденом. Каждый монастырь имел свой устав и поста, и богослужения, и он жил в интересах своего братства – не должен был обслуживать епархию, не должен был ковать кадры для епископата, собирать деньги на строительство каких-то храмов, то есть община жила своей жизнью.

Но в наше время все монастыри у нас канонически принадлежат епархиальным архиереям, и именно это препятствует нормальному развитию иноческих общин. Потому что епископы сменяются, единства епархиальной политики нет, а епископ, канонически находясь в правовом поле, является владыкой монастыря, то есть он контролирует финансы и человеческий ресурс общины. Он говорит: «Вот, некому служить на таком-то приходе, отец. Поедешь туда служить».

Благополучие отдельных монастырей держится не на каноническом устройстве, а на личных качествах, порядочности конкретного епископа. Сейчас он благоволит, а вот он умер – на его место пришел другой человек и захотел ввести в вашем монастыре вот такой устав, или захотел сменить игумена, который вдохновляет все братство. И никто не может ничего сделать, потому что епископ прав. Он по определению прав, на его стороне и каноническое право, и наша внутрицерковная мораль.

Это только одна из проблем. Есть проблемы, связанные с подготовкой духовенства (я говорю как священник), и много-много других вещей. Таких вопросов очень много. Эти проблемы не критичны – о них можно говорить спокойно, не надо никого ни в чем обвинять.

После моего выступления один из наших белорусских епископов сказал: «Опять вы нас ругаете, отец Савва?», и обвинил меня в том, что я враг епископата. Никакой я не враг. Просто в нашем церковном сообществе выработалась привычка делить мир на черное и белое. Критикуешь – значит, враг Церкви и человек неблагонадежный. Но жизнь состоит из нюансов. К чему нас приведет этот духовный дальтонизм?

Самая актуальная задача – общецерковные усилия по воспитанию культуры дискуссий с уважением к оппоненту. Этой культуры пока нет. Мы в поиске. Но никуда мы не денемся – мы все равно к этому придем. Рано или поздно нам придется монополизировать свои проблемы. А сейчас они на откупе у людей враждебных к Церкви.

Если вдруг случилась какая-то беда, если эпизод какой-то неприличный, нехороший в нашей церковной среде, об этом первой должна говорить Церковь, а не Невзоров или другие критики. Именно мы должны первыми об этом заговорить – отобрать у них монополию на нашу проблематику. А для этого нужна честность.

– И все-таки, несмотря на все эти проблемы, что вас вдохновляет в монашестве?

– Я не уверен в том, что вдохновлен. Я не считаю свое монашество каким-то подвигом. В тот день, когда я решил стать монахом (мне было лет 14, наверное), я просто понял, что это тот стиль жизни, который максимально мне подходит. Вот и все. И я до сих пор себя чувствую в этом комфортно.

Мне нравится жить в монастыре. У нас очень своеобразная и веселая община. Она маленькая, но меня это устраивает – я не хочу ничего менять. Мне нравится жить, как я живу, и тот ритм монастырской жизни, который у нас существует. Я просто к этому привык, и я не знаю, вдохновляет ли меня это. Я не знаю – я просто живу, и мне нравится. Я к этому отношусь очень просто.

Фото: Свято-Никольский мужской монастырь г. Гомель / Facebook

Наши взаимоотношения с Богом – это выход на поединок

– Вы много пишете и много выступаете с беседами. А есть какие-то темы, которые вам не нравятся или о которых вы не хотели бы говорить?

– Грудное вскармливание. Это то, что меня не вдохновляет. Однажды меня попросили для сайта «Правмир» написать отзыв по поводу грудного вскармливания. И я, конечно, воспользовался этой возможностью, потому что для монаха, который двадцать три года прожил в монастыре, должен быть какой-то выход его многолетнего опыта в этой сфере.

Меня, конечно, иногда огорчает та дурь, которая претендует на то, чтобы выдавать себя за православную духовную жизнь. Это, конечно, грустно, но я к этому отношусь с юмором. А по поводу тем… Дело в том, что я человек иррациональный, поэтому живу просто вот сейчас. Чаще всего я выхожу к аудитории, не зная, что буду говорить. И в тот момент, когда я вижу лица людей, что-то происходит, и я говорю то, что само говорится; просто позволяю этому говорить через себя. Поэтому темы бывают неожиданные, и мне самому интересно услышать, что я скажу.

И сейчас моя любимая тема вот эта, например, через день будет совсем другая. Все меняется. Я просто живу, и мне очень нравится жить. И говорю я обычно о тех вещах, которые волнуют меня в данный момент. Я прочел стихотворение Эзры Паунда недавно совсем – оно меня взволновало, не выходит из головы. Через неделю, может быть, какой-то другой текст или другая встреча взволнует, или какой-нибудь фильм.

Архимандрит Савва (Мажуко). Фото: Михаил Терещенко

Вот вчера я рассказывал о богословском смысле фильма «Отряд самоубийц» с Джаредом Лето и сам удивился тому, что я вдруг об этом фильме заговорил. И думаю: «О, это даже интересно. Надо, может быть, записать?»

Надо жить сейчас, и я позволяю себе это делать. И когда я общаюсь с людьми, просто в этот момент живу – и всё, и не ставлю себе никакую сверхзадачу. Я и не претендую ни на что. Я не какой-то дипломированный богослов, или вождь молодежи, или еще кто-то. Просто я живу – и всё. Почему-то люди решили, что меня можно слушать – ладно, прекрасно. Если за это еще шоколадку дают – еще лучше.

– Что делать монаху, если он – человек открытый, общительный, любит молодежь, все современное, альтернативное. А ему, например, за это «по голове стучат» – мол, успокойся. У вас не бывает такого противоречия?

– Мы опять возвращаемся к тому, что нету монаха вообще, нету человека вообще. Люди всегда очень неповторимы. Они оригинальны: кому-то подходит этот стиль – для кого-то он будет губительным.

Мне вот нравится быть взрослым. Мне 42 года сейчас, и я каждое утро просыпаюсь с благодарностью: Господи, спасибо, что я взрослый. И не надо никого очаровывать, не надо как-то занимать свою нишу, бороться за что-то, кому-то что-то доказывать.

Я просто живу и, слава Богу, заработал даже какой-то авторитет. Но до определенного возраста у меня бывали очень сложные ситуации, потому что ни наш епископ покойный, ни наш покойный настоятель не разделяли моего стиля, и мне было очень тяжело, мучительно тяжело, и это длилось годами. Я даже удивляюсь, как вообще выжил в этой ситуации, потому что с собой я сделать ничего не мог.

Сколько меня срамили, обличали… Наш епископ выходил на проповедь, и все привычно переглядывались, потому что тема была известна: «Всецерковная борьба с гордостью отца Саввы».

Я гордый человек, но я с этим смирился. Что уж тут поделаешь?

Но я прекрасно понимаю, почему они так к этому относились, у меня нет никакой обиды. Я понимаю их – они были люди старой школы, и я не подарок. Но, слава Богу, все прошло, и я им благодарен даже за те уроки, которые они мне дали.

Еще раз говорю, это правильная установка – прежде чем осудить, нужно оправдать. То есть, если люди вас не понимают, наверняка у них есть какие-то основания так считать. Но вам ведь тоже однажды будет 50, 60 лет, и вы будете ломать голову над тем, можно ли вообще понять эту молодежь… Я уже могу себе позволить собственное суждение, могу себе позволить с кем-то не согласиться, и это здорово. Я искренне не понимаю взрослых людей, которые скрывают свой возраст, или пытаются как-то молодиться, или завидуют детям. Взрослым быть здорово!

Фото: Свято-Никольский мужской монастырь г. Гомель / Facebook

– А как разделить ситуации, в которых нужно отстаивать свое мнение, а где, например, просто нужно послушаться старшего, принять ситуацию?

– Я исхожу из того, что вся жизнь есть сражение. Процесс познания – это процесс сражения. Ты открываешь Гегеля – значит, ты бросаешь ему вызов, и, скорее всего, ты проиграешь; это нормально. Взаимоотношения взрослых и детей – это постоянное сражение. Дружба – это борьба. Любовь – это битва. И это совершенно нормально. Так устроен мир.

Наши взаимоотношения с Богом – это выход на поединок, не случайно так трогает один из самых глубоких сюжетов книги Бытия – Иаков, который боролся с Кем-то при реке, Израиль-Богоборец. Но это борьба не с ненавистью, а здоровый азарт, как дети борются или папка с сыночком. Это здоровая возможность почувствовать свои границы, узнать «свои берега».

Поэтому совершенно естественно, что вашему стилю кто-то сопротивляется. Это хорошо! Это хорошо, что сопротивляется – у вас есть возможность отточить свое мастерство, возможность обосновать его, еще больше полюбить, еще больше почувствовать, что это мое, а не чужое, потому что если это не ваше, оно отвалится в процессе этой дискуссии, в процессе битвы, сражения. Но это важно, это нормально. Относитесь к этому со здоровым азартом. Вот вас сейчас припечатали – отлично! – значит, живой!

Последнее время на «Правмире» публикуют мои «духовные упражнения», и в этом году это какой-то неслыханный поток критики, с которым я раньше не сталкивался. Постоянно меня обвиняли: то я жидокатолик, то я экуменист, то обновленец, то еще что-то такое, сплошной поток. И поначалу я был озадачен, а потом мне даже понравилось, потому что это раскрывает какие-то интересные грани, в том числе меня знакомит с самим собой.

Архимандрит Савва (Мажуко). Фото: Михаил Терещенко

– А критикуют по сути?

– С критикой по сути я сталкиваюсь очень редко. А жаль. Мне бы хотелось, чтобы меня критиковали по существу, потому что я сам перечитываю свои тексты и вижу сразу десять претензий, а то и больше, которые можно было бы раскрутить и мне предъявить, но почему-то их никто не замечает. Может быть, те люди умные считают ниже своего достоинства читать такие тексты, а критикуют в основном какие-то глупости, например: «Ну как это он цитирует Ницше, а не святых отцов? Что же это такое? Куда смотрит его духовник?»

– Можно один каверзный вопрос напоследок? Что делать, если влюбился?

– Как же? Это даже полезно, я считаю. Я этому посвятил целую книгу, называется она «Любовь и пустота». Она была написана как серия эссе, объединенных как раз попыткой осмыслить такой опыт. Вообще, увлекаться полезно. Это полезный опыт. Любая страсть и увлеченность должны радовать, даже если они опасны. Увлеченность дает тебе почувствовать себя живым и знакомит тебя с самим собой.

Однако не надо забывать, что любое увлечение несет свои угрозы. Страсть опасна, как и все живое. Но без опасности, без риска невозможно познакомиться с самим собой. Поэтому, конечно же, люди здравомыслящие понимают, что любые пристрастия, увлечения чреваты опасностью. Не надо искать этих рисков, не надо провоцировать страсть, но если это приключилось, не впадайте в уныние, отнеситесь к ней как к достойному противнику.

Но на своем опыте я убедился, что влюбляться полезно. Лучше себя узнаёшь. Расстаешься с иллюзиями. Если выйдешь из этой битвы несломленным, ты станешь гораздо мудрее. Другого пути к мудрости просто нет.

А мы на самом деле ищем именно ее, мудрость. И особенно от монахов, от священников ждут именно этого – чтобы в конце своего пути мы могли бы предъявить какой-то опыт мудрости.

Люди молодые интуитивно ищут мудрости от пожилых людей, а слышат только разговоры о повышении пенсии. Откуда взяться мудрости, если ты сидел тихонечко в оранжерее и никакие враждебные вихри тебя не трепали? Вот об этом как раз Иоанн Лествичник пишет – о том, что «благо тому человеку, который, пройдя все ямы и болота, сумел стать настоящим учителем для другого».

Архимандрит Савва (Мажуко). Фото: Ефим Эрихман

– А настоящим может быть чувство в монашестве или это недопустимо?

– Гете влюбился, будучи пожилым человеком, в молоденькую девочку. А Тютчев, умнейший человек, дипломат и общественный деятель, бегал через дорогу от собственной жены к гимназистке. Это сразило его совершенно внезапно. Но, с другой стороны, могут быть такие отношения, как у Н.Г. Чернышевского с его супругой, которая ему изменяла, а он ее любил беззаветно и оправдывал до конца жизни. То есть все это очень лично. С тобой это случилось или не случилось. Я знаю людей, которые никогда в жизни не влюблялись.

Любовь – это не программа, которую ты запускаешь. Она тебя настигла и припечатала. И ты влюбился. Это ведь вещи, которые ты не можешь предугадать.

Инокиня Иоанна (Панкова)

Мария Котова

Духовные упражнения

Властелин времени Семь этажей духовности Религиозный аутизм О чём молчат кошки? Вопроси тестя своего! Духовный статус торта Если не означено, значит, не значительно Прояви уважение! Постмодернизм Значительное должно быть означено Что дороже жизни? Оскудевшая современность Пепел библиотек Как рождается взгляд? Как возможно кощунство? Молчание старца Ослепший мир Можно ли простить Гитлера? Нездешний Бог Бог без Родины Фродо пишет Толкину Бог Воплощённый Христианство и религия Церковь и христиане Уютный мир религии Еврей от евреев Вещественные начала Христианство без Христа Зелёные помидоры Немного сахара Приручение Бога Игра в православие Музыка игры Синдром религиозной самодостаточности Религия на месте Бога Игра в спасение Где спастись от жизни? Зёрна коррупции Ленивый молитвенник Как я могла? Ночной сеятель Зрение греха своего Гороскоп для епископа Под угрозой любви Знойная Клава Правильная Роулинг Латентный исламист Безглагольный богослов Откуда доброта за оградой Церкви? Последний язычник Бастионы морали В тени белых роялей Душевное и духовное Благородная нетерпимость Туман морали Ручки трудовые Записки адвоката Команда одиночек Парение похоти Закон Божий vs закон свободы? Апостол под конвоем Измождение плоти Лукавая совесть Путь жизни и путь смерти Мудрый распутник Без-Законные христиане Этика меньшего зла Муки Одиссея Семя раздора Лишняя добродетель Право на злость Что сказал Антоний? Добро и доброта Презумпция доброты Добродетель отказа Духовный чад Богоданный тиран Воспитание чувств Аскетические опыты Добро с кулаками Человек сопротивления Жить – это больно Бог в доспехах Церковь и общество. Муки неразделённой любви Голос приживалки Батюшка в осаде Вертикальный диалог Собрание непохожих Похороны кузнечика Пётр и Павел: одна икона на двоих Под одним окладом Будни святых Икона Церкви Забвение Креста Школьник и богомыслие Крест над городом Ответ Бога Ответ ученика Священное юродство доброты Если нет оснований жить Теперь везде темно и пусто! Вес улыбки Несмертельный грех Курс выживания Плановая депрессия Немного солнца Священная тишина Троицы

«Духовные упражнения» – новая книга архимандрита Саввы (Мажуко), в которой автор делится своими смелыми размышлениями, предлагая читателю новый, неожиданный взгляд на духовную жизнь и прежний, полюбившийся читателям стиль: немного философии, немного юмора и много доброты.

По признанию архимандрита Саввы, его книга – «диалог» между «юношей» и «старичком». На страницах этого издания полюбившийся многим христианский автор расскажет о проблемах нравственного выбора, которые встречались на его пути, и тут же на глазах читателя их разрешит.

Авдотьнско-Буденновское подполье

г. Донецк

Донецкая общеобразовательная школа

І-ІІІ ступеней № 40

Авдотьинско – Будённовское подполье

Деятельность Авдотьинско — Будённовского подполья.

1941 – 1943гг.

С.Г.Матёкин, Степан Скоблов, Лидия Каравацкая, Борис Орлов, Антонина Романчук решили бороться с врагом.

Матёкин Савва Григорьевич

Степан Васильевич Скоблов, направлен в Сталино штабом Южного Фронта для организации под- польной борьбы. При встрече з Матёкиным рассказал, как бороться с предателями, придерживаться правил конспирации.

Скоблов Степан Васильевич

Участники организации распределили обязанности- собирать и сохранять оружие, распостранять листовки, добывать штампы и печати немецких органов власти.

Орлов Борис Иванович

Старшей среди Авдотьинских подпольщиков была Тоня Романчук, а младшими– 18-летний Кадыков Лёва и 17-летний Градов Витя.

Авдотьинскую группу, организованную осенью 1941 года, возглавляла 19-летняя Надежда Льговская. Дом её родителей стал явкой для тех, кто приходил из линии фронта.

В группу Надежды входили выпускники школы №101(теперь №40).

Всё оружие спрятал у себя под крышей по улице Просвещения 10 дядя Николая Градова — Азарченко Антон Романович. Он с декабря 1941 по май 1943 г. был охранником партизанского оружия, за что поплатился жизнью своей грудной доченьки.

Чтобы отвести всякие подозрения полицаев, ребята перепрятали оружие в доме Лидии Каравацкой,а потом переправили в Будённовку.

В конце 1941 г. подпольная организация насчитывала уже 48 человек.

Павел Колодин сыграл большую роль связиста со штабом партизанского движения. Он переправил украденный у немцев партизанами план наступления на Ростов.

Степан Скоблов раздобыл самодельный печатный станок с резиновым шрифтом. Теперь подпольщики получили возможность печатать сотни листовок.

Партизаны вначале 1942г. переходят к активной диверсионнно-террористи-ческой деятельности.

Боевая группа Скоблова повредила больше 20 автомашин, на станции Караванная.Эта же группа вывела из строя 18 мотоциклов, а Клименко повредил электрооборудование на стации Мушкетово. Орловым и Гончаренко были убиты немецкий офицер, унтер-офицер и три солдата.

Позже группа Скоблова нападает около станции Доля на немецкий обоз, убивает 10 офицеров, захватывает 2 ящика гранат, 10 автомобилей, 11 пистолетов. Через некоторое время они успешно провели операцию – подорвали мост и немецкий эшелон.

В середине 1942г. арестовали С.Г.Матёкина, а 7 октября 1942 г., после долгих издевательств и пыток его скинули в шурф.

22 мая 1943г. за доносом предателя авдотьинська подпольная группа была арестована. Начались издевательства над патриотами. Все держали себя достойно.

КОЛЛЕКТИВНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ 18 ЧЛЕНОВ ПОДПОЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ 29 мая 1943 г. (Завещание писалось в камере тюрьмы в ночь с 29 на 30 мая 1943 года.)

Друзья!

Мы погибаем за правое дело… Не складывайте рук, восставайте, бейте врага на каждом шагу. Просьба ко всем — не забывайте наших родителей…

Друзья! Слушайте совет — бейте немца! Прощай, русский народ! Не гневайся!

После 7-10 дней ареста подпольщики были расстреляны в лесопосадке около станции Караванная.

Перезахоронение комсомольцев-подпольщиков

Шестнадцать героев покоятся в братской могиле в центре поселка Авдотьино, а С.Скоблова и Б. Орлова по желанию их родных похоронили в сквере около центральной площади Будённого.

В п. Авдотьино в 1967 году было возведено огромный памятник в честь погибших героев-подпольщиков. Их имена отлиты на подножье на металлической плите.

Вечная память героям-землякам! Не забудем их имена, ибо «тот народ, который не помнит своего прошлого – не имеет будущего».