Школа ямбурга

Евгений Ямбург: Учеников надо удивлять!

Школа Ямбурга. Родители даже разменивают квартиры, чтобы переселиться ближе к легендарной школе и отправить ребенка туда учиться. Евгений Александрович Ямбург — заслуженный учитель РФ, доктор педагогических наук, член-корреспондент РАО, директор московского Центра образования № 109. Разработчик и автор адаптивной модели школы., книг «Школа для всех», «Педагогический ­декамерон» и др.

Евгению Ямбургу пришлось стать не только педагогом, но и менеджером от образования. Как ему в этом помогает чтение Корчака и Бонхеффера? Все ли учителя — неудачники? Что происходит сегодня с детьми и можно ли любить школу — об этом Евгений Ямбург рассказывает ПРАВМИРу.

Евгений Ямбург. Фото: culture-chel.ru

О выборе профессии и первых учениках

— Евгений Александрович, прежде всего, давайте вспомним, как Вы пришли работать в школу.

— Во-первых, я внук учительницы, сын учительницы, муж учительницы, а теперь уже и отец учительницы. Где-то чуть не с седьмого класса я давал уроки в классе у мамы и проверял тетрадки. И мне это всегда было интересно. Так что поступление в педагогический вуз было абсолютно осмысленным и нормальным – мне это нравилось всегда.

Ну, а дальше всякие были пути. Я должен сказать, что эта профессия, конечно, – каторга, но, если ты её любишь, то это – сладкая каторга. И при всём при этом – учитель – одна из немногих профессий, где не происходит смыслоутраты, — то, что называется, социальный вакуум.

Представьте себе, со мной за одной партой сидел очень способный человек, которого я до сих пор уважаю. Он всю жизнь потратил на то, чтобы создать «Буран». А потом его создание выставили в Парке культуры и отдыха имени Горького, и по нему ползали экскурсанты. Не знаю, пережил бы ли я подобное.

Так вот, профессия учителя и врача – это те, что остаются актуальными при любой власти и при любых погодах. Потому что детей надо учить, а больных надо лечить – смыслоутраты не грозит. И при всех трудностях и сложностях, материальных, моральных и других, это, конечно, — очень вдохновляющая профессия.

— Вы помните из своих первых учеников?

— Разумеется. Во-первых, мы с ними постоянно встречаемся. Им уже, мягко говоря, немало лет. Во-вторых, детей многих из них я уже выпустил из школы. Я только в этой школе работаю тридцать восьмой год.

Тут недавно произошла такая довольно комическая история. Были выборы мэра, они происходят на территории школы. Ну, естественно, я не отвечаю за сами выборы, я ходил там по территории, честно говоря, покуривал, потому что в школе курить нельзя. И шли родители моих первых учеников – представьте, если в 1977-ом им было сорок, то сколько им сейчас. С палочками. И каждая проходящая дама считала своим долгом сказать: «Евгений-Саныч, как вы постарели». На что я отвечал: «А вы – всё такая же».

Так что, дети моих учеников уже окончили школу – это несколько поколений. Я знаю о многих судьбах – и удачных, и неудачных – это жизнь.

Все ли учителя неудачники?

— А вот что касается учителей. У нас в массовом сознании в последние двадцать лет почему-то закрепилась идея про то, что «в школу идут одни неудачники»…

— Давайте не будем лукавить – это не двадцать лет. Вообще это было почти всегда. Уже когда я учился – а это, как вы догадываетесь, было сильно в прошлом веке – бытовала частушка: «Ума нет – иду в пед».

Потому что профессия, конечно, во-первых, тяжёлая, а во-вторых, не самая престижная и достаточно мало оплачиваемая. И поэтому действительно такое мнение существовало.

Это профессия массовая. Но я вам хочу сказать, что в этой профессии, как и в любой другой, есть люди, которые к ней призваны. Есть такие, что пошли в неё потому, что никуда больше не годились – для них это – каторга, потому что это надо любить и понимать.

Кастинга, даже сейчас, когда несколько повышена зарплата, мы не проводим. А это значит, что в этой массовой профессии на три-четыре суперодарённых человека, есть три средних, два – никуда не годных. И так было, есть и будет.

Что же касается последних двадцати лет, да, определённый слом происходил. Потому что, когда ввели Единый государственный экзамен и появилась возможность поступать одновременно в пять-шесть мест, получилось так, что педагогические вузы, в значительной степени, не отбирали лучшее, а подбирали то, что осталось после МГИМО, Высшей школы экономики, МГУ и так далее. В процессе обучения более сильные студенты там ещё шли в аспирантуру. То есть, определённый противоестественный отбор был – это тоже правда.

Но, с другой стороны, поверьте: вечная профессия. Всё равно всегда находились люди, которые к ней призваны.
Вот последний пример. У меня много молодых специалистов, сейчас их по школе 23. Ну, правда, и школа огромная, но всё равно это сильно. Так вот, не буду называть фамилий… Но есть довольно одарённый учитель, который несколько лет у нас поработал, ушёл в бизнес, а потом вернулся. Потому что бизнес – это тоже не для всех – там жёсткая конкуренция, он там пару раз прогорел… И я, откровенно говоря, рад этому обстоятельству, потому что он — педагог милостью Божией: он интересно объясняет, дети к нему хорошо относятся…

Или, например, у меня есть большое количество педагогов дополнительного образования – ну, потому что шлюпки, пароходы (на балансе школы находится 2 теплохода и 6 шестивесельных ботов – прим. ред.)… И я смотрю на всех этих достаточно молодых людей такого, я б сказал, «окуджавского розлива» — они тоже никуда не делись. И про себя думаю: ещё неизвестно, кто кого спасает — они спасают детей или дети их. Потому что есть люди, которые могут встроиться в эту жёсткую конкурентную борьбу, а есть люди, по-другому заточенные.

— А что должен сделать учитель, чтобы Вы с ним расстались? Были такие случаи?

— Да, такие случаи были, не очень часто, но… Я не говорю о каких-то примерах унижения или нарушения этики – это бывает достаточно редко.

Чаще — понимаете, какая вещь? – сами они уходят. По той простой причине, что сегодня детей надо удивлять. Детям всё равно, кто я – доктор наук, академик, профессор и так далее. Образно говоря, каждый раз в класс ты входишь голым и должен доказывать, что ты не медведь. И поскольку учитель давно перестал быть единственным источником информации, то – должна быть харизма. Или тебя будут выносить из класса.

Или же ты будешь ощущать такую тоску! Но с такой тоской в школе работать нельзя, понимаете, глаз не горит.
Поэтому бывает по-всякому: кто-то, конечно, дорабатывает, потому что деваться некуда. Но в принципе современная школа предъявляет огромные, может быть, временами даже завышенные, но объективные требования к учителю. И здесь крутиться надо.

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять…

Понимаете, это очень сложно. Но возможно.

Как изменились дети и родители

— А насколько дети изменились, и изменились ли за последние двадцать лет?

— Понимаете, и да, и нет. Если судить о современных детях по контенту телевидения, то это вообще «тушите свет». По той простой причине, что средства массовой информации интересует драматургия. А драматургия всегда основана на скандале. И мало кого интересуют вполне вменяемые нормальные дети, которым хочется нормально учиться. Я думаю, что процент добра и зла нисколько не изменился за последние сорок лет. И в этом смысле всякие были тогда дети – подлые, мерзкие, страшные, и были прекрасные. И сегодня то же самое.

Другое дело, что есть такие неуловимые изменения, которые больше всего бросаются в глаза. Потому что сегодня, когда маленькой четырёх с половиной летней девочке показываешь книжку – а у нас тут детский сад в центре образования, — она делает на книге характерное движение пальчиками и удивляется, почему изображение не расширяется. Конечно, это уже цифровое поколение, и есть некоторые способы восприятия, которые меняются.

Конечно, и к счастью, эти дети уже не такие пуганые, как мы, и в этом смысле это – иное поколение. Внутренне они намного свободнее, чем мы, что мне, например, очень нравится. С другой стороны, они часто – более бесцеремонные, что не может не ранить душу старого учителя.

Кстати говоря, понятие возраста очень относительно. Я знаю семидесятилетних учительниц, у которых горят глаза, и двадцатипятилетних с тухлыми глазами – это не возрастная категория.

И, конечно, многое изменилось с точки зрения самого мира – потому что школа, как писал Корчак, находится не на Луне. Изменилось многое, и в этой связи я даже доволен, что они более недоверчивые. Во всяком случае, ими сложнее манипулировать, чем было нами и их отцами.

Но есть, конечно, и другая сторона. Потому что избыточный прагматизм имеет место быть – кстати, как у родителей, так и у детей. И в этом смысле «это нужно – это сдавать, это не сдавать». И «зачем мне вообще ваша «мировая и художественная культура», если она не сдаётся в вузах?» — такое тоже есть. Нормально – жизнь продолжается.

— А что происходит с родителями? Подход «сдаю ребёнка – учите» — это не вариант авторской школы?

— Ну, почему? «Сдать ребёнка на сохранение» — это такой тренд. И потом – школу сегодня превратили в продавца образовательных услуг, что на самом деле несовместимо с творчеством – ни с художественным, ни с педагогическим. И в этом смысле позиция, что «клиент всегда прав» меня тоже не устраивает. Хотя есть и такая категория родителей: «Мы вам привели – вот, учите».

Есть другие родители – они оканчивали эту школу, знают её традиции, сами прошли через эти вещи. Родители разные.

Но в целом от жизни не уйдёшь, и господствующий прагматизм захлёстывает. И, помимо прочего, прекрасно, когда школа развивает, прекрасно, когда школа даёт какие-то нравственные ценности, но им же жить дальше, делать карьеру. И вообще многие вещи изменились.

Например, здорово изменилась даже коннотация некоторых русских слов. Когда я учился, в прошлом веке, слово «амбициозный», «карьерный» было отрицательным – сегодня это доблесть. И когда я читаю объявление в газете: «самодостаточный мужчина ищет спутницу жизни», то думаю: «Зачем тебе спутница, раз ты такой самодостаточный?» А оно просто разлито в атмосфере.

Поэтому идеализм приходится отстаивать. И я часто встаю с детьми против родителей.

Вот есть у нас клуб путешественников «Зюйд-Вест», они из года в год изучают Волгу – экологию, географию, записывают устные рассказы бабушек. Это тяжёлая работа, потому что они идут на вёслах.

Ну, и представьте себе – там занимаются, в основном, дети родителей среднего и небольшого достатка. И им начинают завидовать дети состоятельных. Потому что, представьте, Вы приехали в отель all-inclusive в Турции или где-то ещё, и на третий день дети просто шизеют от того, что они лежат на море животом кверху или катаются на этих бананах. Оказывается, что их товарищи работают в более интересном ключе. Это всё -гримасы нашей жизни.

О положительном значении стрессов

— То есть, ребёнку надо, в том числе, создать активность?

— Ну, а как же! Это самое главное. Как иначе он будет развиваться? Это мне напоминает одну историю. Я всегда считаю, что богатые тоже заплачут и уже плачут.

Вот есть здесь детский сад. Я иду по детскому саду, там песочница. Один четырёхлетний товарищ толкнул другого, тот упал и лежит. Я его спрашиваю: «Ты чего лежишь?» Он отвечает: «Жду, когда меня поднимут».

Потому что он воспитывался с нянькой, которая за него отвечает головой. Причём если в строительство у нас идут люди из Таджикистана, Узбекистана, то няньки – это, как правило, украинки – очень добросовестные люди.

Но у ребёнка в итоге уже проблемы. Во-первых, она говорит с некоторым акцентом – потом этот русско-украинский суржик из него, как из актрисы Гурченко, придётся выбивать десять лет. Во-вторых, если она на работе и, как коршун, бросалась его поднимать, — значит, он уже эмоционально недоразвит. Даже в песочнице он уже неконкурентен – в общем, тут есть проблемы.

— Только что мы говорили, что амбициозность – это плохое качество, и теперь сожалеем о недостатке конкурентности?

— Знаете, когда я занимался моржеванием, там на проруби висел такой лозунг: «Без стрессу нет прогрессу». На самом деле бывают стрессы деструктивные – разрушающие личность – и бывают конструктивные. Это как два плеча коромысла, которые всё время надо держать в равновесии.

Вот у нас все до сих пор помешаны на докторе Споке: детей любить, гладить, ни в коем случае не перечить, только в любви воспитывать. И мало кто знает, что в конце жизни Спок отказался от этой теории. Потому что Америка вздрогнула от двух поколений истериков, которые он воспитал.

Эти дети, заласканные, выходя в жёсткую конкурентную жизни, оказались беспомощны – начались стрессы, фрустрации, самоубийства. То есть, на самом деле воспитывать надо не так и не так, истина – она посередине.

Дифференция, интеграция и индифия

— Кстати, о конкурентности. У нас школа много лет развивалась под флагом общедоступности. 109-ая – одна из немногих школ, где детей открыто делят на классы по уровням…

— А здесь опять всё не так и не так.

Вообще и дифференциация, и интеграция имеет и плюсы, и минусы. Нет ни одного явления в мире, которое было бы сугубо положительным – совершенен только Бог, остальное – извините. Всякая Луна имеет оборотную сторону.

В чём сильная сторона дифференциации? Можно оказать помощь ребёнку – предметную, реальную, с учётом его развития во всех сферах – интеллектуальной и эмоциональной. В чём отрицательная сторона? Это ощущение неполноценности, второсортности и всё такое.

В чём сильная сторона интеграции? Это толерантно, это политкорректно, это не создаёт ощущение второсортности у одних и завышенной самооценки у других. Но реальную помощь оказать нельзя.

Поэтому сегодня в мире – и я – один из тех, кто это продвигает, — есть понятие «индифия». Это гибкое сочетание интеграции и дифференциации – не «или — или», а «и — и». Даже один и тот же ребёнок на разных стадиях развития и обучения требует то дифференциации, то интеграции. То есть, здесь так же, как с конкурентностью – это два плеча коромысла.

Поэтому дифференциация бывает разной. Она иногда заключается во внутреннем подборе методик обучения детей – это внутренняя дифференциация. Потому что есть, например, дети с синдромом дефицита внимания и гиперактивности. Говорить такому ребёнку: «будь внимателен», — это всё равно, что сказать слепому: «присмотрись», — там нужны специальные технологии. И лучше маленькие классы. Хотя интеллект у него сохранен.

Есть внешняя дифференциация – деление по потокам обучения. То есть, есть, скажем, коррекционные классы, классы компенсирующего обучения, обычные классы и классы повышенного типа. Потому что одних детей нельзя держать на манной каше. Сильный интеллект, память хорошая – их тормозить нельзя. А другим надо очень помогать. И, когда они все в куче, — это красивый разговор, что их можно так учить.

В чём особенность нашей дифференциации? Она не на всю жизнь. Что такое адаптивная школа – та модель, которую мы уже тридцать лет делаем? Вот у нас есть классы поддержки: мы тебя в таком классе подержали – марш в общеобразовательный! Вытянул головку в общеобразовательном – пойдёшь в гимназический. Не тянешь – пойдёшь обратно. Иными словами, эта система всё время дышит. В зависимости от динамики развития ребёнка выбирается технология обучения, уровень программ и так далее.

Иными словами, это – не такое грубое деление, нежели просто «на дураков, средних и умных». Но для того, чтобы это работало, должна быть служба сопровождения – психологи, дефектологи, логопеды. А с этим в стране очень плохо. Потому что сейчас, когда повысили зарплату учителям…

Это надо было делать, потому что не зря ещё Чехов говорил, что «нищий учитель – позор для страны». Но, поскольку сумма средств на образование в большинстве регионов осталась та же, то повысили часто за счёт того, что из школы убирали так называемых «лишних» людей – дефектологов, психологов, логопедов. А это большая беда. Потому что помогать нужно всем детям, но очень прицельно понимая, в чём их проблемы.
Поэтому опять – и дифференциация, и интеграция – это два полюса, два рукава, два плеча коромысла. И дальше начинается уже профессиональный разговор о том, как это делать.

Про аристократию духа

— В одном из интервью Вы сказали, что «школе нужен аристократизм». Каким Вы видите в нашей сложной жизни будущее своих учеников?

— Насчёт «аристократизма» мы, наверное, на разных языках говорим.

Был такой Дитрих Бонхоффер. Это был выдающийся теолог, философ, антифашист, он был расстрелян в сорок пятом году, когда ему было всего тридцать четыре года. Он участвовал в заговоре полковника Штауфенберга против Гитлера. Есть изумительные письма Бонхоффера из тюрьмы.

У меня была ещё одна работа. Я как главный редактор сделал серию «Антология выстаивания и преображения» — о тех людях, которые не сломались ни в фашистских лагерях, ни в сталинских. И там в одном из томов есть как раз письма Бонхоффера. Под аристократизмом он понимает не то, что мы с Вами – «комильфо», прекрасная одежда и так далее. Он под аристократизмом подразумевал сопротивление омассовлению, вестернизации культуры, разнообразной попсе…

— Аристократия духа?

— Только аристократия духа! Например, он пишет: уйти от чтения газет и читать глубокие книжки… И ещё Бонхоффер говорил о том, что аристократизм не противоречит демократизму. Только это не потакание плебсу и толпе, а сохранение вертикали, духовной вертикали. Вот об этом идёт речь, а не о том, чтобы книксен делать и монокль носить в левом глазу.

И я Вам должен сказать как историк по базовому образованию… Обратите внимание: признаком истинных аристократов всегда была органичность и естественность. И когда декабрист Муравьёв с женой в ссылке торговал хлебом и говорил по-французски, с крестьянами тут же переходя на русский, он был органичней и естественней, чем потом народники, которые такого органичного воспитания не получили. Им куда сложнее было найти общий язык с народом. Вот о чём идёт речь.

И, конечно, это очень сложно. Потому что мы живём в эпоху разбегающуюся. Это такой совершенно страшный цивилизационный кризис. Омассовление имеет разный характер – тоталитарный, фашистский, экономический и так далее. И вот у Антуана де Сент-Экзюпери, помимо «Маленького принца», есть такой роман «Цитадель». И там один из героев говорит: «Жизнь представляется мне прутиками разбросанного веника. И не хватает этого божественного узла, который скрепит её воедино».

В условиях разбегающейся цивилизации речь идёт о том, чтобы всеми способами тащить детей на глубину. Это очень тяжело сегодня, но это надо делать. Понимая, в каком мире мы живём… И это – трудная работа, она должна идти каждый день. И я не уверен, что мы её делаем успешно, потому что этот поток жизни, конечно, захлёстывает, и этому очень трудно сопротивляться.

Но, тем не менее, разные способы существуют. Это и театральные постановки, и факультатив по кино, и эти походы, экспедиции.

Школа как театр

— У нас все авторские школы очень сильно связаны с личностями авторов методик, лидерами. Почему это так и можно ли что-то сделать, чтобы школы не так зависели от личности руководителей?

— Ну, педагогика – девушка своеобразная… Во-первых, педагогика – это наука, во-вторых, это технология и, в-третьих, это искусство. И противопоставлять это нельзя.

Если в школе Иванова, Петрова, Сидорова, Ямбурга разработаны некие технологии – это предполагает возможность их тиражирования. Это медицинский факт. И некоторые разработки, которые мы сейчас публикуем – например, технологии сопровождения – будут использоваться и когда нас не будет.

Но, с другой стороны, школа – это, конечно, живой организм, это ещё и искусство. Это как театр: уходит главный режиссёр – это не значит, что театр пропадёт; просто будет другой театр. И это я вижу по многим школам.
Уже многих коллег, с которыми я когда-то начинал, нет в живых. А школы были мощные. И они остались очень интересные, но это уже другие школы.

Это я никогда не забуду: ещё был жив мой большой друг Леонид Исидорович Мильграм – ветеран войны, фронтовик, директор школы. Но он уже был на пенсии, а директором работал человек, которого я тоже очень уважаю, — Михаил Шнейдер. И на одном из юбилеев я сказал: «Всё, как в Библии: Ветхий Завет – это Мильграм, а Новый Завет – это Шнейдер. Весь вопрос о связи». (Извините за это неполиткорректное сравнение, но чтоб было понятно).

Школа – это, конечно, личностная вещь. Вот не стало Товстоногова – другой же театр…

Евгений Ямбург — об авторе

рассуждать о стезе педагога, о высшем призвании, о ремесле и творчестве, о том, насколько значима и важна эта профессия я не люблю. И честно говоря, не люблю признаваться в том, что я учитель. Раньше – с удовольствием. Просто потому что любила играть на контрастах. Худенькая, хрупкая девушка, которой давали на десять лет меньше, чем есть, пирсинг, джинсы на бедрах, длинные серьги и светлые натуральные волосы. КиШ, Григ и русская попса. И учительница. Приятно было удивлять. Сейчас я уже совсем не хрупкая и не худенькая))), джинсы носила последний раз лет ….эммм…. 7 назад, сережка для пирсинга давно где-то валяется, а на лице, как заметила моя коллега, «лежит печать учительства». В общем, немного задерганное, немного напряженное, серьезное, а порой даже хмурое лицо. Так что факт, что я работаю учителем ни у кого не вызывает удивления, а скорее сочувствие и даже … жалость.

Я не люблю говорить, что я учитель, потому что эта профессия, как никакая другая подвергается острой критике. Тема, которая актуальна всегда и в любой компании. Случайно узнав, что я учитель, на меня обрушивается шквал советов и мнений о том, как надо учить от самых разных людей. Начиная от водителя маршрутки и заканчивая парикмахером. Фактически все вокруг знают, как надо учить. Мое же дело, видимо, заключается в том, чтобы внимательно слушать и следовать советам. Одна моя коллега заметила – учитель, одна из самых бесправных профессий. Я полностью с ней согласна.

Я не люблю говорить, что я учитель, потому что это мгновенно вызывает острый интерес к моей зарплате. Тут есть два противоположных полюса – «много» и «мало». И первый доминирует. Окружающие люди искренне верят, что с постоянными повышениями, я получаю какие-то фантастически большие суммы. И мои объяснения, видно, не внушают доверия. Это стереотип, который прочно сложился в обществе, привычное слышать в СМИ новости об очередном повышении, а так же смешные (для меня) цифры о средней зарплате по региону (видимо это не Омскую обл. смотрели, я так думаю)). Я лично не считаю, что моя зарплата так уж высока. Если говорить конкретно (а я никогда не скрываю цифр – не вижу смысла) моя ставка 10 400. Без подоходного налога. И я уже который год работаю почти на 2 ставки, чтобы получать более или менее нормальные деньги. И мало кто знает какой ценой мне даются эти деньги… Хотя пару раз я писала здесь о том, до какой ручки я дохожу. Когда мечтаешь заболеть, чтобы отдохнуть и когда не хочешь ничего…

В общем, при такой моей нелюбви обсуждать эту тему, читать Ямбурга было довольно сложно. Не смотря на его проникновенное вступление о том, что эта книга прежде всего для коллег, что он очень хочет помочь будущим специалистам. Нет, я не согласна. Его книга больше похожа на эдакий педагогический научпоп. К чему, вы знаете, я тоже не питаю особой симпатии. Он травит педагогические байки, он говорит на простом и доступном массам языке, он пишет по большому счету о внешнем. Конечно, я сейчас слишком категорична. Он пытается передать больше. Донести какую-то философию, некий сакральный смысл этой профессии… Но все тем же научпопсовым языком.

Я пишу, и перечитывая строки вижу, что получается как-то негативно. Не знаю. Наверное, потому что тема не любима мной. Ведь книга Ямбурга мне понравилась. Правда. Я прочла ее от корки до корки. И, что редко со мной бывает, ни разу не перешла на чтение по диагонали. Мне нравится «Декамерон». Но рефлексии, некой объективной оценки, стороннего мнения у меня не получается. Потому что говорить приходится не о врачах/инженерах/сталеварах, а об учителях….

Я очень люблю свою профессию. Я ни за что не променяю ее ни на что другое. Я люблю своих детей. Каждого. Сейчас у меня свой класс, и мне кажется, мое сердце рвется на части, когда кто-то из них переживает проблемы дома, когда они плачут, дерутся или ссорятся. Я каждый день с удовольствием готовлюсь к урокам не потому что надо, а потому что хочу. Я счастлива на своей работе. Это такая редкость найти свое… И я не потеряю это «свое». Я знаю все свои многочисленные недостатки, не самую хорошую память, вечный «неуд» по русскому языку и завис мозга, когда сталкиваюсь с любыми цифрами. Я ни разу не массовик затейник. Я…. В общем у меня много недостатков, как у учителя. Я знаю о них. Но никакие советы и критика парикмахеров и водителей маршруток не исправит меня, и не сделает умнее. Я обретаю умение держать дисциплину на уроке не потому что кто-то доверительно сообщил мне волшебный рецепт, а потому что «все приходит с опытом», как в песне «Касты». И я не стану работать лучше, если мне будут платить большие деньги. Потому что я знала куда иду. Люди, которые идут в школу не рассчитывают на высокий доход. И, если уж честно, я считаю разговоры о деньгах бестактными. Я же не спрашиваю вас (гипотетических «вас») сколько вы зарабатываете…

Буквально пару дней назад в лицей зашел наш выпускник. Блестящий химик, участник всероссийских олимпиад, по обществознанию у него тоже, кстати, всегда была пятерка. Сейчас студент МГУ, с налетом московского лоска, но с мягкостью в голосе того же мальчика Леши, которого я помнила. После того как мы обнялись, и первых вопросов, я услышала – «а знаете, я хочу быть учителем». «Учителем?!» — воскликнула я. «Да». «Фундаментальная химия и учитель! Ну, хотя бы преподавателем, Алексей!» «Ну, или преподавателем. Но я бы хотел быть учителем». Я была поражена. Молодой человек с самыми блестящими перспективами и учителем… И вот в такие моменты понимаешь, что профессия учителя уже на таком социальном дне, что чье-то искреннее желание стать учителем вызывает лишь бесконечное удивление…

Евгений Ямбург: Учитель истории обязан удивлять

Сорок колокольчиков

— Вы на лошади скакать умеете, Евгений Александрович?

— Обязательно. Правда, в седло сажусь редко. Если только для работы нужно. В последний раз — на тридцатилетии школы. Поскольку юбилей праздновался на арене цирка на проспекте Вернадского, погарцевал верхом и в таком виде обратился с приветственным словом к аудитории. Но мы никогда не повторяемся. Тридцать пять лет отмечали в «Крокус-Сити Холле». Там собралось шесть тысяч наших выпускников. Каждая сценическая площадка диктует свои условия. Особенно если она — в четыреста квадратных метров. Поэтому я скромно выехал на такой же машине, как у министра обороны 9 Мая на Красной площади. И тоже принимал парад войск. Правда, школьных.

А совсем недавно нам исполнилось сорок. На этот раз мы собрались в Детском оперном театре Натальи Сац. Мне пришлось овладевать новыми компетенциями и петь арию графа Орлова из «Летучей мыши». Чтобы взять верхнее до, даже занимался с фониатром, ну и, конечно, слегка переиначил текст.

Друзья мои, я очень ждал, чтоб все пришли на карнавал…»

В итоге, как говорят дети, получилось прикольно.

— Словом, опытным путем доказываете, что непреодолимых препятствий для вас не существует?

— Нет, здесь иная история. Вот вы обратили внимание на табличку, висящую на двери моего кабинета? Там значится: «Директор школы». Все правильно. Так и должно быть.

А теперь посмотрите, что написано на внутренней стороне. «Главный режиссер». Понимаете?

— Неужели не ту профессию выбрали?

— В сущности, детям все равно, что у нас за регалии — академика, доктора наук или профессора. Мы каждый раз входим в класс голыми. Если будем неинтересны, никакие чины не спасут. Главное требование к педагогу — способность учиться самому. Щеки надувать не стоит.

Поэтому надо удивлять.

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять…»

Сегодня учителя обязаны создавать на уроке события. Даже не сегодня — всегда. Педагогика по сути своей событийна. Что-то должно западать в душу, цеплять за живое. Казенными словами не отделаешься.

Вот вы спросили, умею ли я скакать верхом. А вам известно, что у нас есть ипподром, созданный еще в прошлом, двадцатом веке?

— Поэтому, собственно, и задал вопрос.

— Правильно. Наша школа не элитная, здесь учатся всякие дети — и одаренные, и с проблемами в развитии. Своего рода Ноев ковчег. Вот и кони мне понадобились для занятий с учениками коррекционных классов. Мы купили одну лошадь именно для этих целей. Она оказалась беременна. Поэтому вскоре их стало две. Потом поголовье естественным образом увеличивалось. Сейчас в нашей конюшне двадцать четыре лошади и два пони.

— И еще, вижу, сорок колокольчиков на стене вашего кабинета.

— Это ритуальная традиция. По количеству годов выпуска. С 1977-го. Начинали мы с одного здания, где в три смены занимались две тысячи детей. Постепенно строились, сейчас у нас школьный городок. Плюс два специфических подразделения, созданные на базе Федерального центра детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Димы Рогачева и Республиканской детской клинической больницы. Как вы понимаете, речь идет об обучении детей, находящихся в Москве на длительном и часто очень тяжелом излечении. Мы учим их по своим технологиям, методикам. Могу сказать, что мотивация, тяга к знаниям там колоссальная. Запертые в четырех стенах, лишенные возможности выйти из больничной палаты, эти ребята хотят быть как все. И имеют полное право.

Но это большая и сложная тема. Вам ее не потянуть. По крайней мере в этом интервью.

— Давайте попробуем решить задачку попроще. Поговорим о предмете, которым вы, Евгений Александрович, занимаетесь, когда не директорствуете и не режиссируете. Я об истории и ее преподавании в школе.

— Вам кажется, это более простая тема? Завидую вашему оптимизму!

Есть смешное слово — амбивалентность. Проще говоря, двойственность восприятия. С одной стороны… С другой стороны… Вот посмотрите: всех сейчас прямо-таки прошибает ностальгия по советскому раю. В действительности, люди попросту запамятовали, как все было. В СССР естественные дисциплины — физика, химия, математика — преподавались вполне качественно, а, скажем, литература и история были построены на совершенно лживых конструкциях. И нам приходилось выкручиваться, чтобы не подвести учеников, которым предстояло поступать в вузы, при этом эзоповым языком дать элементы правды и попытаться сформировать историческое сознание. Та самая амбивалентность. И это была настоящая катастрофа!

Мы рисковали если не жизнью, то запретом на профессию. Стоило кому-то «настучать» — и все, считай, «волчий билет» в кармане. А могли ведь посадить за антисоветчину.

— И вас?

— Бог миловал! Хотя иногда ходил, что называется, по краю. Трагикомичные ситуации случались. Прекрасно помню, как 30 декабря 1978 года позвонил близкому товарищу Льву Соболеву, который сегодня входит в число лучших московских литераторов. Тогда мы были молодые, начинающие, но уже подозревали, что нас могут прослушивать, поэтому телефонные разговоры вели полунамеками. Я сказал: «Старик, тебе елка на Новый год нужна? Я заказал две. Заодно еще кое-что передам». Такие, знаете, два интеллигентских конспиратора.

А у меня дома были книги Авторханова, Солженицына, Зиновьева. И вот иду на встречу: на плече — елка, в руке — портфель с крамолой на советскую власть! Мы с Соболевым жили по разные стороны Ленинского проспекта. Встречаемся, я собираюсь отдать Леве елку, перегрузить содержимое портфеля, и тут раздается милиционерский свисток. Замираем в оцепенении. Подходит сержант: «Откройте портфель». У меня волосы зашевелились под шапкой. Напомню статью Уголовного кодекса: хранение запрещенной литературы — до пяти лет лишения свободы, распространение — до семи лет. Я сразу прикинул, что выйду из тюрьмы году в 85м. Перспектива не радовала. Я продолжал стоять в ступоре, а Соболев подчинился приказу и аккуратно приоткрыл портфель. Милиционер заглянул, увидел книжки и… разочарованно протянул: «А где топор?» Он рассчитывал найти орудие преступления, которым мы, по его мнению, должны были срубить елочку под самый корешок. Самиздат сержанта не интересовал. Я с облегчением продемонстрировал справку о покупке, и мы, обливаясь холодным потом, разошлись по домам. Пронесло! Если бы сразу не открыли портфель, начали упираться, могли загреметь за неповиновение в отделение милиции, а там при свете книжки наверняка рассмотрели бы. Со всеми вытекающими…

Конечно, мы хулиганили. Как-то была холодная зима, в школе установили дежурства, следили, чтобы батареи не прорвало, и я коротал время, читая ребятам Венечку Ерофеева. «Москва — Петушки». Всегда находились дети, которых нельзя было обманывать. Ни в какие времена. Они бы этого не простили.

Гердт и Окуджава в школьном зале

— В советское время с фамилией Ямбург карьеру строить было наверняка непросто?

— Так вам отвечу. Мир диалектичен, и я на жизнь не только не обижен, а наоборот. Каждый раз, когда встречался с какой-то стеной и ограничениями, потом оказывалось, что все к лучшему.

Вот как я оказался в этой школе? Мне всегда хотелось заниматься детской психологией, и я подал документы в аспирантуру Института психологии Академии наук. Там пообещали взять, если соглашусь стать директором интерната для трудновоспитуемых детей. По наивности я поверил, что так и будет, и написал заявление об увольнении по собственному желанию из школы, в которой работал. В итоге все лето я ходил в Институт психологии, ждал, когда же зачислят, пока уважаемый академик открытым текстом не сказал: «Ты дурак или прикидываешься? У нас квоты, ограничения. С такой фамилией тебя и на порог аспирантуры не пустят».

Директором интерната я тоже не стал. И работу потерял. 30 августа бросился по школам, начал предлагать себя, как девушка легкого поведения. Везде был комплект учителей, лишь в 109-й, которую только построили и собирались открывать, оказалась свободна ставка преподавателя истории. Меня взяли, и я остался здесь на всю жизнь.

А в том интернате для трудновоспитуемых вскоре вскрылись такие преступления, за которые на скамью подсудимых угодило все руководство. Я запросто мог разделить их участь, но национальный вопрос, получается, спас от тюрьмы.

— Но в КПСС вам вступать пришлось?

— Разумеется. Без этого никто не назначил бы меня директором школы, даже историю преподавать не дал. Но все-таки на дворе уже стояла вегетарианско-брежневская эпоха, и членство в партии носило ритуальный характер, никто не заставлял верить в идеалы коммунизма.

Конечно, в молодости я противопоставлял злого Сталина доброму Ленину, но со временем понял, что хрен редьки не слаще. Спасибо замечательным друзьям, которые давали читать правильные книжки. Они не выходили с плакатами на Красную площадь, но мыслили вполне по-диссидентски.

— А почему у вас перед школой памятник стоит Булату Окуджаве?

— Это отдельная история. Во-первых, он бывал у нас. Уже говорил вам, современная педагогика событийна. То, что пропущено через сердце и душу, заставляет человека иначе думать и жить. В этом смысле театр всегда был для меня мощнейшим инструментом. В 1980 году мы сделали спектакль памяти Высоцкого. На премьеру приехали мама Владимира Семеновича, его дети. Потом пожаловали спецслужбы с криками: «Кто разрешил?» А мы не спрашивали ничьего согласия.

Каждый наш спектакль становился со-бытием — именно так, через дефис. Совместным бытием ребенка, родителей, учителей. Однажды я решил нарушить печальную русскую литературную традицию, о которой Пушкин сказал в «Борисе Годунове»: «Они любить умеют только мертвых». В 1983 году мы задумали сделать постановку о живом поэте. Булата Шалвовича я безумно любил, но не был с ним знаком. И я поехал к Льву Шилову, замечательному человеку, хранителю голосов — от Льва Толстого и Сергея Есенина до наших современников. Он собирал записи для Литературного музея. С его подсказки мы начали воссоздавать биографию Окуджавы, встречались с друзьями, коллегами Булата Шалвовича. Постепенно спектакль сложился, в него вошла и историческая проза, и поэзия. На премьеру я имел смелость пригласить героя постановки. Окуджава приехал. А с ним и замечательный Зиновий Гердт.

Юным актерам, которые играли в том спектакле, сегодня за пятьдесят, в нашей школе учатся их дети. И каждое утро их встречает бронзовый Булат. Скульптуру изготовил Георгий Франгулян, еще один друг Поэта…

После Окуджавы у нас была постановка по запрещенным произведениям братьев Стругацких. Потом — по готовившейся к печати автобиографической повести Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая».

— По сути, это и есть постижение истории через прикосновение к ней?

— Именно такого эффекта я всегда и добивался! Другого пути попросту не знаю. Когда учитель вещает что-то, как пономарь, толку будет мало.

— И ваши перевернутые уроки построены на принципе приобщения?

— Не знаю, как вы готовились к интервью, но поставил бы вам двойку как журналисту. Скачете в разговоре с одного на другое, а есть вещи фундаментальные.

Мне вот, к примеру, забавно наблюдать схватки по поводу единого учебника истории. Люди не могут уяснить очевидного: в сложном, дифференцированном обществе уже никогда не будет единой идеологии. Всё, забыли, проехали. Ведь что такое идеология? Упрощенная философия. Не может быть общей основы у атеистов и верующих, интеллигентов окуджавского типа и прагматиков олигархического разлива. Про единственную науку, которой стоит обучать детей, хорошо сказал Булат Шалвович, хотя он и не педагог, вернее, был учителем в Калуге, но очень плохим, по его же признанию. Так вот, Окуджава говорил про «святую науку расслышать друг друга». Это первое. Во-вторых, в условиях глобальной Сети любые попытки навязать одну точку зрения выглядят смешно. Поэтому фейковая возня вокруг единого учебника истории слова доброго не стоит. Якобы это защитит нас от обид всего мира. Даже комментировать не хочется, настолько глупо и пошло звучит.

Людей надо учить жить вместе. Ни у кого нет монополии на правду. Как Корчак писал: «Есть истина твоя, моя, его. А завтра твоя, моя и его истины будут другими». Это легче сказать, чем принять. Нужно искать компромиссы и приходить к консенсусу. Иначе этот земной шар взорвется к чертовой бабушке. Разумнее выбирать то, что объединяет, а не отталкивает.

Культура перевернутых уроков

— И все-таки, Евгений Александрович, про перевернутые уроки.

— Объясняю. Учитель из говорящей головы превращается в модератора, чья задача — организовать грамотное обсуждение, следить за корректностью и аргументированностью высказываний. Дети отстаивают ту или иную точку зрения, спорят с документами и фактами. Мы с вами опять возвращаемся к теме культуры диалога. Ведь одно и то же событие можно трактовать по-разному. Скажем, о взятии Казани Иваном Грозным в татарских школах рассказывают иначе, чем в московских. И что же теперь прикажете — писать учебники истории для каждого региона? Чушь!

Знаете, был замечательный философ и педагог Сергей Поварнин. В 1916 году, ровно сто лет назад, у него вышла книжка «Искусство спора». Она до сих пор у меня настольная. Книга выдержала пять или шесть изданий, даже Крупская о ней лестно отзывалась. Но постепенно в СССР главными аргументами стали кулак и пуля, и труд Поварнина предпочли забыть, тихо сплавить. А между тем в книге много полезного, включая классификацию споров. Высшим типом считается тот, когда люди ищут истину, даже находясь на разных позициях. А низший вид споров мы с вами наблюдаем часто — от телевизионных ток-шоу до предвыборных дебатов. Тут главная цель — победить соперника. Любой ценой. В ход идут все аргументы — демагогия, подлог, фальсификация, хамство. Никакая это не дискуссия, а натуральный разврат. Считаю, современные телешоу больше вредят детям, чем порнография. В студии все орут, оскорбляют и перебивают друг друга…

Чтобы было иначе, нужна внутренняя культура. Трудно представить славянофила Хомякова, в качестве контраргумента ищущего компромат на западника Грановского. А сегодня нет ни первых, ни вторых, осталась лишь шпана да крикуны.

— Вот так категорически?

— Только так. Осип Мандельштам еще в 1914 году написал: «Есть ценностей незыблемая скала над скупыми ошибками веков». Иными словами, шкала ценностей, которая сегодня, увы, разрушена. Ее жизненно необходимо восстанавливать. На наших глазах идет глубинный конфликт между глобализмом и фундаментализмом. На мой взгляд, это два плеча коромысла, которые надо держать в равновесии. Все равно, что ребенку задать вопрос: кого больше любишь — маму или папу? Смешной вопрос. И провокационный. И одна и второй одинаково важны. Так и со спором о приоритете вечных ценностей. Они должны опираться на святыни. Никому еще не удалось придумать автономную мораль.

В этом смысле голос школы звучит одиноко. И телевизионный контент, и мусор из всемирной Сети никак не способствуют формированию у детей и подростков правильных ориентиров. Это одна сторона дела. А вторая заключается в том, что будущим поколениям мы оставляем тяжелый мир. Я сейчас пишу новую книгу под названием «Школа на перекрестке открытых вопросов, или Педагогика нон-фикшн». Увы, на глобальные вопросы нельзя давать простые и окончательные ответы. А людям этого хочется! Так ведь легче жить.

Поэтому методы Гитлера и Сталина принимают за спасение, пытаются разрубить узлы. Но историки слишком хорошо знают, к чему привело окончательное решение национального вопроса главой третьего рейха, и как разруливал социальные проблемы Иосиф Виссарионович.

Узлы надо распутывать. И для этого потребуются сложные люди.

— Они есть?

— Их надо выращивать. Знаете, на меня большое впечатление произвел выложенный в Интернет ролик с песней популярного у молодежи рэпера. Битком забитый зал подростков с упоением скандировал вслед за кумиром:

Сталина! Сталина!
Пацаны устали на…
Чтоб нас больше не мели,
Встань, Хозяин, из земли!»

Откровенный мат я смикшировал, дабы не нарушать закон и вас не подставить. Конечно, никакие это не сталинисты, а плохо образованный сброд. Могу представить, как они «отдохнули» бы при Сталине…

Впрочем, я сейчас говорю не об этих невеждах, а о людях с расширенным пространством внутренней свободы. Растить такое поколение — главная миссия сегодняшней школы, а конкретная дисциплина или предмет — лишь средство. Перед человечеством стоят серьезные цивилизационные угрозы, терроризм — не самая страшная из них, как ни парадоксально прозвучит.

— А что?

— Долго перечислять. Например, грядущие войны развернутся за воду. Обычную, питьевую. Ее попросту не хватит на всех. Ну, и так далее.

Поэтому понадобятся люди, способные к аскезе, самоограничению. А на школу ляжет ответственность по координированию роста свободы и ответственности личности.

— Мудрено говорите, Евгений Александрович.

— Как умею. Продолжу… Подлинная свобода предполагает колоссальную ответственность. Не путайте с тем, когда вольному — воля, а пьяному — рай. По психологии раб труслив и не способен на поступок. Поэтому попытка построить всех в колонну по четыре — это гарантированный крах.

Правда живой истории

— Вы цитировали классика, что любой ветер не будет попутным, если не знаешь, куда плыть.

— Это Сенека. Наверное, движение и должно быть разновекторным, но все же важно видеть конечную цель. Пока же, повторяю, нам предлагают простые решения.

Людям свойственно жить мифами, сказками. Каждый мечтает видеть свой народ красивым и умным, идущим по особому пути. Но это признак недоразвитости, нет, скажу аккуратнее: подросткового сознания. Детям простительно, а вот взрослым… Ведь инфантилизм — это когда паспортный возраст не совпадает с физиологическим. Можно лишь сожалеть о выбросах подростковой культуры.

И на детей со всех сторон льется негатив. Жизнь ожесточается, градус ненависти в воздухе зашкаливает. Что делать? Нам выпало такое время…

— Может, у вас есть рецепт, как с ним совладать?

— Не искушаться самому, не дать захватить себя злобе. И вести терпеливый диалог с окружающими. Важно научить людей радоваться. Не в гедонистическом смысле, а в философском. Скажем, нужно изучать природу. Поэтому этим летом, как и предыдущим, мы отправили учеников в экспедиции в Карелию и по Волге на двух школьных теплоходах со шлюпками и научной аппаратурой на борту. Содержать свою флотилию с каждым годом все тяжелее и тяжелее, но мы не сдаемся. Не из-за каких-то амбиций, а ради ребят. Чтобы они могли познать мир на ощупь. И так — уже двадцать лет подряд.

В походах мальчишки и девчонки изучают экологию, записывают рассказы столетних бабушек, ставят на месте разрушенных церквей православные кресты, которые перед этим сами же делали в наших мастерских. Юные художники работают на пленэре. Это и есть живая история. Понимаете?

А капитанами на шлюпках, к слову, наши вчерашние выпускники…

— С «Бессмертным полком» вы наверняка ходили?

— Да, но не по Красной площади. Мы устроили свой марш. Дети пришли с бабушками и прадедушками, с портретами фронтовиков. И мои внуки несли фото деда, раненного на двух войнах. Сначала в 41-м году под Москвой в лыжном батальоне, а потом уже в 45-м в Маньчжурии, где ему позвоночник перебили. К Победе у меня отношение святое, тут и говорить не о чем. Но знаете, какая штука…

Сейчас мелкие бесы сплелись хвостами: национализм, клерикализм, коммунизм. Испытываю чувство глубокого омерзения, когда перед 9 Мая вижу на машинах баннеры «На Берлин!», «Можем повторить». Это пошлость и дешевка, оскорбляющая память о ветеранах. К этому нельзя иначе относиться. Так вести себя может только быдло. Даже извиняться за грубое слово не буду. И детская коляска, декорированная под Т-34, не вызывает у меня слез умиления. Как и младенцы, наряженные в а-ля гимнастерки. Не надо чувство меры терять!

Считаю Великую Отечественную войну самым антисоветским временем во всей истории СССР. Нужны были настоящие герои, поскольку идеологические Мехлисы ни хрена не могли сделать. Тогда и появились люди типа Александра Маринеско. Потом многих из них отодвинули в сторонку, даже на Золотую Звезду поскупились, но правду ведь все равно не утаишь.

Надо уметь помнить, быть достойными прошлого. Я люблю прозу немецкого классика, лауреата Нобелевской премии Гюнтера Грасса. Он описывает, как в октябре 89го года ломали Берлинскую стену, а скромный преподаватель лицея в столице Германии в те же дни подробно рассказывал детям, что творилось полувеком ранее в «Хрустальную ночь», когда нацисты сначала разбивали витрины еврейских магазинов, а потом и головы евреям. Родители учеников возмутились, мол, зачем же портить праздник? А учитель ответил гениально просто: «Хочу, чтобы мои воспитанники знали: стены сами по себе не возникают».

Когда 27 января 1997 года в Германии впервые официально отмечался день памяти жертв Холокоста, нашелся художник Хорст Хоайзель, который отважился наложить на Бранденбургские ворота в Берлине световую проекцию ворот концлагеря Аушвиц. Для Германии это был шок, сначала инсталляцию запретили, а потом, здраво рассудив, разрешили.

Нет народов белых и пушистых. Мы все живем между триумфом и травмой. Для немцев символ победы — Бранденбургские ворота, для нас — Кремль. Для них олицетворение незаживающей раны — Освенцим, для нас — ГУЛАГ.

Для меня патриотизм в равных долях то, чем гордишься, но и чего стыдишься. Нужен стереоскопический взгляд. Об этом блестяще написал фронтовик Окуджава:

А все-таки жаль:
Иногда над победами нашими
Встоют пьедесталы,
Которые выше побед».

И еще строчка Булата Шалвовича:

Из грехов своей родины вечной не сотворить бы кумира себе».

Нельзя прошлое превращать в предмет массовой истерии. Ведь война — это не только безусловные подвиги, но и многочисленные жертвы, кровь, боль, трагедии. Все выглядит красиво лишь в кино и в Интернете. Если хотим формировать у молодежи трезвое историческое мышление, обязаны говорить и о том, и о другом. Конечно, с учетом возраста, психологии ребенка и прочих нюансов. Да, сначала любовь к родному пепелищу и отеческим гробам. Но в какой-то момент нужно задать вопрос: а не слишком ли много было гробов, что ценнее человеческой жизни? Помочь подростку найти правильный ответ. Выросли, что называется, непуганые поколения. Слава богу! Только не переусердствовать бы с военной романтикой. Это по-настоящему страшно…

Я сейчас пишу послесловие к книге о графе Ростопчине и как историк вижу: тактика выжженной земли была тогда согласована с императором Александром I и фельдмаршалом Кутузовым. И Смоленск сожгли, и Москву. В этом смысле губернатор Ростопчин действовал абсолютно осознанно. Иного способа растянуть тылы Наполеона и остановить продвижение его армии вглубь России не существовало. Федор Васильевич и свою родовую усадьбу в Вороново не пожалел, приказал спалить со всем скарбом. Народное ополчение тоже он сформировал. А потом Ростопчина отстранили, чтобы спрятать концы в воду. Жечь свои города — не самый гуманный метод ведения боевых действий. И не надо думать, будто все офицеры поддерживали партизанскую войну. Многие считали Александра Фигнера и Дениса Давыдова варварами.

Понимаете, в каждой исторической главе есть такие страницы. Не парадные.

Нет, я не стремлюсь сыпать соль на раны или очернять наше прошлое. Но глубоко убежден: сокрытие горькой правды от подростков — абсолютно ложно понимаемое патриотическое воспитание. Наверное, ученикам младших классов для знания о войне 1812 года достаточно фильма «Гусарская баллада», а старшим ребятам надо предлагать что-то посерьезнее. Для всесторонности. А вот с оценками поаккуратнее бы.

Но расслабляться ни в коем случае нельзя, иначе немедленно получишь обратно все самое мерзкое — нацизм и тоталитаризм. Наверное, ближе всех к пониманию задачи подошел адвокат из Голландии Авель Хейберг, испытавший на себе ад фашистских концлагерей. На вопрос, как сделать, чтобы дети снова не стали жертвами насилия, он ответил: «Важнее не допустить, чтобы они сами не превратились в палачей…»

— Это не противоречит сказанному вами раньше? О том, что люди верят в сказки, а мифы нельзя разрушать?

— Надо понимать: миф мифу — рознь. Скажем, есть кровавый арийский миф о расовом превосходстве. А есть легенда, как великий педагог Януш Корчак шел в последний путь со своими учениками.

Я доподлинно знаю, что к августу 1942 года у него отказали ноги, он физически не мог сам дойти до товарных вагонов, которые увезли его и двести воспитанников Дома сирот в Треблинку, где их всех удушили в газовой камере. Скорее всего, Корчака на станцию несли на носилках, но так ли это важно с исторической точки зрения, меняет ли это отношение к поступку великого гуманиста, отказавшегося спасти свою жизнь и до последней секунды остававшегося с детьми? Об этом блистательно написал Александр Галич в поэме «Кадиш»:

Может, в жизни было по-другому,
Только эта сказка нам не врет:
К своему последнему вагону,
К своему чистилищу-вагону,
К пахнущему хлоркою вагону,
С песнею подходит Дом сирот…»

Такие мифы не приносят никому вреда. Есть мифы очищающие, а есть — мутные. Скажем, из одной псевдонаучной работы в другую уже несколько десятилетий гуляет фейк о пресловутом плане Даллеса по разрушению СССР. Но такого плана никогда не существовало в природе, это фантазия чистой воды! Историки все знают, тем не менее советские идеологические клише по-прежнему не изжиты, они работают.

Стишки и узлы

— А кому решать, Евгений Александрович, что хорошо, что — плохо?

— Такой инстанции нет. По крайней мере на себя роль Демиурга я точно не возьму. Но даже в нашем сегодняшнем разговоре, не навязывая свою точку зрения, я ведь смог передать отношение к той или иной проблеме, правда? Так и надо действовать. Шаг за шагом. Не принуждая, но убеждая…

Последний тезис перед завершением нашего растянувшегося на несколько академических уроков разговора. Мифы, к сожалению, нельзя разрушить, их можно лишь заменить новыми, обращаясь при этом с подручным материалом предельно осторожно. Ключевский когда-то написал: «Жития святых относятся к биографии, как икона к портрету». Надо понимать меру условности. Поверьте, я произведения Ленина изучал внимательно, и собрание сочинений Сталина у меня в библиотеке стоит. А что среднестатистический советский человек знал про хрестоматийные, казалось бы, события осени 1917-го в Петрограде? У многих все остановилось на уровне стишка из детсада.

Так в октябре мечта сбылась
Рабочих и крестьян.
Так в октябре упала власть
Буржуев и дворян».

Точка. И как с этим бороться, если все усваивается на уровне когнитивных эмоций? Сколько потом ни читай «Красное колесо» Солженицына…

— Выход?

— Уже говорил: не рубить узлы, а терпеливо развязывать. Мы готовы передраться по любому поводу — историческому, культурологическому, национальному, религиозному. Это тупиковая ветка. Даже либеральные взгляды, как ни странно, способны стать катализатором фашизма. Люди могут обозлиться и… Надо не оскорблять, а объяснять. И растить новые поколения, свободные от прежнего морока. Ради этого я готов и на лошади гарцевать, и петь, и плясать. Лишь бы сил хватило.