Современники о грибоедове

Ярче поэта, выше дипломата. Грибоедов, который почти изменил ход истории

190 лет назад, 11 февраля 1829 г. в Тегеране был зверски убит русский посол. Принадлежность его останков смогли установить только по чудом сохранившейся кисти левой руки, на которой не двигался мизинец – именно сюда получил некогда ранение на дуэли Александр Сергеевич Грибоедов.

Отношение к его памяти в России всегда колебалось между почтительным и восторженным, с течением времени всё больше приближаясь к последнему. Это было отлично видно на вечере, посвящённом Грибоедову, что прошёл в пресс-центре редакции «АиФ» на Мясницкой. Выбор места, кстати, очевиден – именно здесь, в усадьбе своего друга Степана Бегичева, Александр Сергеевич писал комедию «Горе от ума», обессмертившую его имя.

Впрочем, собравшиеся, среди которых видное место занимали дипломаты, тактично напоминали и о том, что успехи поэта на поприще международных отношений как минимум не уступают его блистательным стихам.

«Урод ума»

Разумеется, всерьёз «растаскивать» Грибоедова между лагерями поэтов и дипломатов никто не собирается. Всем очевидно, что он – наше общее достояние. Но вопрос: «Кем же он всё-таки был? К чему у него больше лежала душа?» не может не волновать, и постоянно возникает.

Возможно, ответ на него будет парадоксальным, но зато не обидит никого. Душой он желал третьего пути. Отчасти связанного и с литературой, и с дипломатией, и, тем не менее, иного. Быть может, гораздо более масштабного и высокого.

Современники, в том числе не очень-то расположенные к Грибоедову, как главное его качество отмечали, прежде всего, ум. Отзыв Пушкина: «Это один из самых умных людей в России», известен, пожалуй, всем. Декабрист Александр Бестужев, на допросе о принадлежности Грибоедова к тайному обществу, вынужден был признать: «В члены общества я его не принимал, потому что он меня умнее». Николай Муравьёв-Карский, Кавказский наместник, а в годы жизни Грибоедова – прямой его конкурент по дипломатической карьере, не мог скрыть невольного восхищения: «Образование и ум его необыкновенны». Но, всех превзошёл, пожалуй, гусар-поэт Денис Давыдов, выразившийся хлёстко, кратко и по существу: «Мало людей более мне по сердцу, как этот урод ума, чувства, познаний и дарования!»

Первоначальное значение слова «урод» тогда ещё не совсем забыли, так что никакого оскорбления здесь нет. «Урод» — то есть уродившийся на славу, отмеченный Божьей благодатью.

Это был глубокий, аналитический ум настоящего учёного. Каковым Грибоедов должен был и хотел бы стать. В 10 лет поступить на словесное отделение Московского университета и спустя три года получить степень кандидата — это о чём-то говорит. Хотя и не обо всём, потому что спустя два года он со степенью кандидата права заканчивает этико-политическое отделение философского факультета. Однако и тут достигнутым не удовлетворяется, и остаётся в университете для изучения математики и естественных наук.

Дерзкий хулиган?

Но то, что было потом, разом перечеркнуло в сознании окружающих все те надежды, которые возлагались на молодого Грибоедова. Во всяком случае, в Москве, о чём он с горечью пишет: «Все тамошние помнят во мне Сашу, милого ребёнка, который много повесничал, наконец к чему-то годен, определён в миссию…». Горечь искренняя. Художества Грибоедова, служившего во время Отечественной войны в гусарском полку, стали притчей во языцех. Теперь о нём вспоминали не как о юном учёном, а как о корнете, способном въехать верхом на коне в залу, где проходит бал. Или как о гусаре, который во время католической мессы пробрался в костёл, сел за орган и принялся играть «Камаринскую». Словом, дерзкий хулиган с претензиями. К тому же дуэлянт. То, что служит в Коллегии иностранных дел — невелика заслуга. Какой-то губернский секретарь, то есть в переводе на военные чины — тот же корнет.

Служить не рад

А продвижение в чинах под большим вопросом, поскольку склонности к службе он не питает: «Да погибнет день, в который я облёкся мундиром Иностранной коллегии!». Грибоедову настолько всё равно, что он в самом начале карьеры допускает ошибку, которая потом стоила ему жизни. При определении места работы видный дипломат и крупный функционер Александр Стурдза рекомендовал ему вовсе не Иран: «Я предложил ему на выбор должность чиновника в Филадельфии и в Тегеране. Мне бы хотелось, чтобы он предпочёл Америку Персии…» Ясно, что зимой 1829 г. Грибоедов точно предпочёл бы оказаться в США, а не в гуще разъярённых исламских фанатиков. Но и десятью годами ранее в Персию ему не хотелось: «Как я ни отнекиваюсь, ничего не помогает. Третьего дня был у министра и объявил ему, что решусь, да и то не наверное, как если мне дадут два чина тотчас по назначении в Тегеран». То есть продвинут сразу на несколько ступеней по карьерной лестнице.

Никакого продвижения ему, конечно, не дают. И он впрягается в лямку фактически из-под палки. Но, как часто бывает с умными людьми, обременёнными совестью, даже нелюбимую работу Грибоедов делает отменно. И она его постепенно затягивает. Настолько, что его недоброжелатель, Николай Муравьёв-Карский, скажет: «Он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию».

Подобный человек представляет собой реальную опасность для бюрократического аппарата. Потому что он может заменить «единым своим лицом» не только пару дивизий солдат, но и многочисленную свору чиновников и «эффективных менеджеров». И чем выше его должность, тем больше эта бесполезная свора.

В чине статского советника, то есть человека из высшего звена номенклатуры, Грибоедов уже был опасен. Но он метил ещё выше.

Мастер, утративший рукописи

1. «Писатель одной книги»

Разумеется, Грибоедов написал не одну книгу. Понятие «писатель одной книги» можно встретить часто, но воспринимать буквально его не стоит — имеется в виду, что важное произведение у автора только одно. Вероятно, не нужно долго объяснять, что такой взгляд во многих случаях имеет все основания быть названным поверхностным. Так и в случае с Грибоедовым. Его «Горе от ума» — безусловно, книга, которую нужно прочесть всем (и не один раз), и являющаяся наиболее серьезной, целостной и законченной его работой. Однако другие его сочинения тоже достойны внимания всех, кому вообще интересна русская литература.

2. Мастер, утративший рукописи

Не в последнюю очередь такое восприятие наследия Грибоедова связано с тем, что значительная часть его произведений до нас просто не дошла — или дошла частично и в черновых вариантах. Даже бессмертное «Горе от ума» в том виде, в котором мы его знаем, обязано лишь энтузиазму читателей. Ведь издано оно было спустя годы после смерти писателя — и подвергшись сильной цензуре. Знакомый со школьной парты нам текст же печатается по одной из скопированных с авторской рукописей — именно так сначала распространялся шедевр. После трагедии в Тегеране вдове Грибоедова вернули его личные вещи, среди которых были и неизданные книги. Однако, как отмечает исследователь творчества поэта С. Фомичев, есть все основания говорить о пропаже ряда задуманных и начатых произведений.

3. «Русский Шекспир»

Многое из того, что осталось нам от Грибоедова, как уже говорилось, имеет характер незаконченности — в разной степени. А некоторые дошедшие до нас его работы были написаны им еще на заре творческой деятельности. Поэтому монументальное «Горе от ума», стоящее в одном ряду с другими шедеврами отечественной литературной классики, на их фоне кажется произведением с другой планеты. Это в свое время и спровоцировало появление теории о том, что автором пьесы на самом деле был не Грибоедов, а кто-то из его сослуживцев. Как известно, подобная — только еще более запутанная — теория есть и о Шекспире, которого некоторые склонны считать коллективным псевдонимом вроде Козьмы Пруткова. Вторым «русским Шекспиром» в XX веке стал Михаил Шолохов, чей великий роман «Тихий Дон» со временем оброс целым ворохом конспирологических исследований. Но, в отличие от указанных случаев, ответ на вопрос о том, почему «Горе от ума» стало единственным значимым произведением в библиографии Грибоедова, похоже, до горечи прост — он слишком рано погиб, причем, как свидетельствуют биографы, как раз в преддверии мощного творческого перелома.

4. Новатор и экспериментатор

Да и называть ранние произведения Грибоедова слабыми — не совсем справедливо. Талант сатирика он проявил рано, написав пародию на знаменитую трагедию Озерова, которую назвал «Дмитрий Дрянской», где едко изобличил предрассудки образованного общества (к сожалению, текст не сохранился). А его стремление творчески развиваться, не угасавшее никогда, ощутимо влияло на московскую культурную жизнь. Например, исследователи отмечают, что его эксперимент с жанром «салонной комедии» («Семейный секрет»), позаимствованным у французских коллег, задал целую моду в театрах, которая продлилась несколько лет. Творческие поиски Грибоедова продолжались до самой его смерти — об этом свидетельствуют поздние его работы («Грузинская ночь», 1828). Непривычно — по сравнению с «Горем от ума» — тяжелый слог, который встречается в поздних стихах поэта, говорит о глубокой рефлексии о литературной форме и языке. Но поискам так и не суждено было завершиться и вылиться во что-то целостное.

5. «И говорит, как пишет…»

Грибоедов не просто получил блестящее образование, был редким эрудитом (своим знакомым он открывал Гете, Шиллера, Шекспира, которых знал наизусть) и полиглотом (знал несколько европейских, турецкий, арабский, персидский, грузинский языки, а также латынь и древнегреческий) . Его аналитические способности, остроумие и кругозор производили невероятное впечатление на современников. Да еще на таких современников, которые и сами на кого угодно могли произвести впечатление. Например, сам Пушкин о своем тезке отзывался с нескрываемым восторгом и предельно емко: «Один из самых умных людей в России». Всем известны неординарные музыкальные способности Грибоедова. Увы, музыкальных произведений Александра Сергеевича сохранилось еще меньше, чем литературных — зато каких! Недаром с ним с таким энтузиазмом общался молодой Михаил Глинка. Рассказчиком Грибоедов, пишут, тоже был прекрасным. Однако этот талант он не успел осознать настолько, чтобы реализовать его в полной мере в прозе. Кое-что, впрочем, удалось…

6. «Несостоявшийся Толстой»

Грибоедов живо интересовался историей. Известно, что он хотел написать о 1812 годе (оставшиеся материалы намекают на проект целого эпоса), о Крещении Руси, о татаро-монгольском иге. Он изучал тематические журналы и книги, планировал поездки по историческим местам. В некоторых ему по долгу службы действительно удалось побывать. И его путевые заметки из Крыма, с Кавказа и из Персии открывают в Грибоедове внимательного наблюдателя и невероятно интересного и живого повествователя. К сожалению, последнее посещение Персии окончилось для новоиспеченного посла России в Персии Грибоедова и еще 37 русских подданных трагедией.

7. Служить был рад

Говоря о личности Александра Сергеевича Грибоедова, нельзя не вспомнить о свидетельствах его исключительных человеческих качеств. Настоящий патриот (и какие удалые «гусарские» стихи!), он приложил немало усилий, борясь за судьбы русских пленных в Персии (что не мешало ему руководствоваться принципом «прислуживаться — тошно» — ведь его чудом миновало наказание за связи с декабристами). За его помощью обращались персидские армяне, которых он помогал укрывать от преследований со стороны местных фанатиков (это покровительство во многом и стало роковым для русской дипмиссии). С именем Грибоедова также связана одна любопытная история, характеризующая его как человека мужественного и благородного. Будучи секундантом своего товарища, убившего на дуэли другого его друга из-за дамы, и чувствуя на себе часть ответственности за произошедшее, он принял вызов секунданта другой стороны — Александра Якубовича. Дождавшись своей очереди, Грибоедов выстрелил, не приближаясь к противнику, хотя получил до этого от него ранение в руку. Именно по этому ранению и смогли опознать в обезображенном персидскими фанатиками трупе великого деятеля русской литературы XIX века…

«Политические Взгляды и настроения Грибоедова»

И в Петербурге, и в Москве Грибоедов наблюдал те противоречия между двумя складывавшимися в дворянском обществе — прогрессивным и реакционным — лагерями, столкновение которых легло позднее в основу исторического и политического содержания «Горя от ума». В 1818 г. Грибоедов был в Москве и писал Бегичеву: «В Москве все не по мне.— Праздность, роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему… ни в ком нет любви к чему-нибудь изящному».
Ухудшились отношения с матерью — типичной представительницей московского барского круга. Н. Ф. Грибоедова неодобрительно смотрела на литературные занятия сына. И она, и родные хотели видеть в нем подающего надежды чиновника, который «может со временем попасть в статские советники». «Больше во мне ничего видеть не хотят,— пишет Грибоедов.— В Петербурге я, по крайней мере, имею нескольких таких людей, которые, не знаю, настолько ли меня ценят, сколько я думаю что стою, но, по крайней мере, судят обо мне и смотрят с той стороны, с которой хочу, чтоб на меня смотрели. В Москве совсем другое:..» 2 так встретит барская Москва и Чацкого.
Путешествие на Восток укрепило взгляды и настроения Грибоедова. В Иране он снова столкнулся с деспотизмом и произволом. «И эта лестница слепого рабства и слепой власти здесь беспрерывно восходит… выше и выше». Его особенно поразили нищета и бесправие угнетенного иранского населения. В письме из Тавриза Грибоедов рассказывает о том, как губернатор, «чтоб дешевле продавалась насущная пища, пошел всех бить на базаре и именно тех, у которых нет ни ломтя хлеба». «Резаные уши и батоги при мне»,— записывает он в дневнике. «Рабы, мой любезный… Недавно одного областного начальника, невзирая на его 30-летнюю службу, седую голову и алкоран в руках, били по пятам, разумеется, без суда»,— читаем мы в одном из писем Бегичеву. Характерно, что иранские впечатления наводят Грибоедова на размышления о свободных народах, о конституции. «В Европе,— замечает он,— даже и в тех народах, которые еще не добыли себе конституции, общее мнение по крайней мере требует суда виноватому, который всегда наряжают» ‘. Так мысль о народном бесправии ассоциировалась у Грибоедова с идеей ограничения самодержавия конституцией. Идеи свободы и прав человеческой личности приобретали для него все более глубокое содержание.
По возвращении из Ирана Грибоедов служит дипломатическим советником при командующем Особой русской армией на Кавказе, герое Отечественной войны 1812 года генерале А. П. Ермолове. В эту пору революционное, национально-освободительное движение в ряде стран волновало передовую дворянскую интеллигенцию. Сам Ермолов, по-видимому, знал о существовании в столице тайного политического общества. В окружении командующего войсками было много декабристски настроенной молодежи. На Кавказе находились Якубович, Кюхельбекер и другие. Все это способствовало дальнейшему развитию в Грибоедове декабристских взглядов и настроений.
Особенно сблизился писатель с Кюхельбекером — лицейским другом Пушкина. Всю свою жизнь вспоминал потом Кюхельбекер о дружбе с Грибоедовым. Этой близости, несомненно, способствовали общность свободного образа мыслей, обоюдное стремление к развитию русской национальной культуры.
В это время Грибоедов усиленно изучает правоведение, философию, историю, политическую экономию, одновременно занимается восточными языками. Он был одним из образованнейших людей своего времени. Поистине безгранична была его жажда знаний. Александр Сергеевич изучал науки с возвышенной целью служения родине. «Чем человек просвещеннее,— говорил он,— тем он полезнее своему отечеству»2. Его глубоко волновал вопрос о просвещении народном. Как Пушкин и многие декабристы, Грибоедов стремился «в просвещении стать с веком наравне» для решения тех практических общественных проблем, которые стояли перед русской жизнью.
В начале марта 1823 г. Грибоедов получил длительный отпуск и в конце месяца приехал в Москву. Здесь он знакомится с писателями В. Ф. Одоевским и П. А. Вяземским. В конце мая 1824 г. Александр Сергеевич уезжает в Петербург. Здесь Грибоедов попадает в круг декабристов, в атмосферу созревавшего декабрьского заговора. Он встречается с Трубецким, Рылеевым, Оболенским, Каховским и другими видными деятелями Северного общества, бывает на «русских завтраках» Рылеева. В эту пору начинается его дружба с А. Бестужевым и поэтом-декабристом А. Одоевским. Весною 1825 г. в Петербург приехал Кюхельбекер.
Писателя и декабристов роднит идейная целеустремленность. Сам Грибоедов, касаясь своего знакомства с Рылеевым, Бестужевым, Оболенским и другими единомышленниками, отмечал впоследствии в своих показаниях следователям: «В разговорах их видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие: осуждал, что казалось, вредным, и желал лучшего».
Что же казалось Грибоедову «вредным» и чего он желал для своей родины? Как и декабристы, он прежде всего считал необходимым уничтожение крепостного права. Он призывал Бестужева заклеймить разврат крепостнического барского общества. Ему был душен «тлетворный кладбищенский воздух» последних лет царствования Александра I. Императорский чиновничье-аристократический Петербург казался Грибоедову «мертвым городом». Подобно декабристам, он был решительным противником самодержавия. Деспотическое правление, картины которого он наблюдал и в России времен аракчеевщины, и в Иране, было ему ненавистно.
Наряду с большими политическими проблемами, Грибоедова волновали и другие, более частные вопросы, связанные с культурным развитием России. В своей любви к «отечественным нравам», к русской национальной культуре автор «Горя от ума» также разделял чувства и мысли декабристов, их революционный патриотизм и вражду к дворянско-аристократическому космополитизму.
Грибоедов решительно отстаивал идею национальной самобытности русской культуры. С этой точки зрения он критически относился к некоторым сторонам реформы Петра I, который, по мнению писателя, слишком увлекался иноземцами. Любовь писателя ко всему национальному проявлялась даже в бытовых вещах. Так, когда его спросили о причинах восхваления им в разговорах с декабристами русского платья, национальной русской одежды, Грибоедов ответил: «Русского платья желал я потому… что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных». Тонкий знаток русской истории, он хорошо знал летописи и другие памятники русской древней письменности, высоко ценил славянские народы, «не любил разделения между славянскими племенами и почитал их одной семьей».
Таким образом, мировоззрение, политические взгляды, настроения и дружеские связи определили принадлежность Грибоедова к кругу декабристов. «Он наш»,— говорил о нем Рылеев. Духовная связь с декабристским движением оказалась необходимой идейной предпосылкой создания «Горя от ума».