Свет Алексей

Содержание

Кардиолог Алексей Свет: Обрадовался, что я доктор, когда в самолете закричали «врача!»

Алексей Викторович Свет — врач-кардиолог высшей категории, эксперт в области вторичной профилактики и кардиореабилитации, организации здравоохранения, член Российского и Европейского кардиологического обществ, Европейского общества вторичной профилактики и кардиореабилитации, Американской коллегии кардиологов, доцент кафедры профилактической и неотложной кардиологии Первого МГМУ им. Сеченова

Иногда ты меняешь судьбу одним движением ручки

— Вы рассказывали, как однажды в свой день рождения спасали своего полного тезку, у которого тоже был юбилей.

— Ну да, я был на дежурстве, и к нам в реанимацию поступил брюнет Алексей Викторович, моего года рождения, с циркулярным инфарктом ужасным.

— Тогда вы еще сказали, что в какой-то мере спасали себя…

— Ну, это я так уж… Мне тогда было 30 лет, сейчас мне 49, я менее романтичен. Но мы все время спасаем себя, когда делаем добрые дела. А кого мы спасем еще? Только себя. Кто-то немножко забывает, что на самом деле — будучи агностиком, неверующим, да кем угодно — на самом деле он спасает себя. Когда он на разрыв пашет в операционной или еще что-то делает. Ему перед собой не будет плохо.

1996 год. ММА им. Сеченова. Фото: Фейсбук

— А после какого случая вы обрадовались, что вы врач?

— Когда в самолете кричали «Врача-врача!» (улыбается). У меня был случай — возвращался откуда-то, и вдруг стюардесса начала спрашивать: «Есть ли доктор?» И я уже собирался встать, как вдруг мимо меня пробежали человек пятнадцать здоровых мужиков. Это были анестезиологи, которые летели с конгресса, и поэтому за реанимированного схватились.

Когда я обрадовался, что я врач? Я все время радуюсь, что я врач. Вы хотите меня спросить, когда я кого-то спас и сказал, что он будет жить? Но это совершенно неинтересно. Потому что сегодня ты кого-то спас, а завтра ты кого-то не спас.

Я помню, был такой дедушка, который заставил меня выпить стакан водки на конференции… Приехал в Москву, и его разбил инфаркт. Его привезли на Пироговку, и мы с ним возились ночью и днем. Потом он пошел на поправку.

И вот идет утренняя конференция, и вдруг открывается дверь, и выходит этот дед, держит на подносе стакан и огурец рыжего цвета. Он ни на кого не обращает внимания, подходит ко мне, кланяется и говорит: «Выпей, доктор, за мое здоровье!»

— И что вы в тот момент чувствовали?

— Ничего! Понимаете, описать это невозможно. Вы знаете, почему горнолыжники на самом деле так любят свои горные лыжи? Потому что когда ты несешься с криком «А-а-а-а!» с горы, то получаешь такое количество кислорода в башку, что входишь в какое-то состояние эйфории.

И вот, наверное, когда у тебя это получается, причем это может быть что угодно — ты мог правильно назначить препарат, и пациент с одной развилки пошел на другую, ты можешь успеть что-то увидеть и иногда меняешь судьбу одним движением ручки. И для этого ты просто должен очень много знать.

Есть люди, которые меня не любят, но они — профессионалы

— Вам легко дался переход от практической работы к управленческой?

— Я все-таки квазипрактикующий доктор, практику не оставил, занимаюсь ей худо-бедно каждый день. Чтобы врачи не раздражались на какие-то мои реплики во время обхода, я должен говорить на языке предмета. Терапевту в этом плане проще, гораздо сложнее для врачей инструментальных специальностей.

Хожу в обходы каждый день, чтобы и самому быть в форме, поэтому очень легко далось. И в этом никакого подвига нет. Коллеги начинают в семь утра — так работает весь мир.

— А как проходит ваш стандартный рабочий день?

— К семи приезжаю в больницу, перевожу отставшие за ночь часы — они очень старые, успеваю сварить себе чашку кофе, а дальше иду 1 км 200 м до реанимации входа. Если приезжаю к 7:10, значит, я уже попил кофе дома.

В 7:30 смотрю реанимацию входа — это реанимация, куда привозят самых тяжелых больных, например, с травмами после ДТП, и принимаю в этом участие скорее как терапевт, а не главврач. И очень многие мои коллеги — Денис Проценко, Сережа Петриков — с утра работают как врачи обязательно.

Я не учу хирургов оперировать, а акушеров принимать роды. Но мы понимаем, о чем мы говорим — мы говорим о пациенте. Которого нужно оперировать, выхаживать, лечить.

У нас несколько раз в неделю конференции с главврачом, какие-то вопросы решаем в рабочем порядке, через вотсап. У меня есть ряд задач, которые надо выполнять в день: контролировать ряд вещей и заниматься стратегическими.

— А как вас здесь приняли в качестве главврача?

— Помню, когда я только сюда пришел, одна врач сказала: «Алексей Викторович, как хорошо, что вы здесь!» Спрашиваю: «Какой я у вас?» — «Седьмой».

Я часть интерьера в какой-то степени. Главврачи часто же меняются. Надо воспринимать не тебя, а что ты делаешь.

Я думаю, что меня воспринимают неплохо, не хуже, чем всех остальных.

— Вам пришлось увольнять людей?

— Было и такое. Я уволил здесь людей больше, чем два моих предшественника, точно, потому что меня не устраивал их профессиональный уровень. Но все решения, которые были связаны с увольнением людей, давались мне довольно тяжело.

— А когда понимаете, что человек ваш?

— Как вам сказать… Да, я могу ошибиться в человеке, но я редко ошибаюсь в профессионале, скажем так. И если его человеческие нюансы не мешают профессионализму, человек может быть какой угодно.

Здесь есть люди, которые меня не любят, но они профессионалы. И я их не трогаю никогда. А вот если он меня не любит и он не профессионал, то нам будет сложно ужиться вместе.

Обязанность главного врача — знать, чем в больнице кормят

— Говорят, начальника пищевого блока вы целый год заставляли есть еду, которую готовят для больных. А как это было?

— Как? Вот есть еда. Я понимаю, что в здравом уме и твердой памяти я в рот эту еду не возьму. Это обязанность главного врача — знать, чем в больнице кормят. Говорю: «Позовите ко мне, пожалуйста, начальника». Приходит. Спрашиваю: «Чая хотите?» И я ему приношу: «Пробуйте».

— И так целый год?

— Ну, не то что каждый день…

— А что в итоге?

— Потом другого человека назначили. Но, вероятно, он уже был наслышан… Ну, а как? Послушайте, еще раз говорю: «Делай, как я, а не делай, как я говорю». Я не знаю, как это объяснить. Тебе не поверят. А если тебе не поверят, то это отразится на пациентах. А так хоть какие-то крохи будут…

— А что еще вас может вывести из себя?

— Меня все время все выводит из себя, я главный врач. К тому же у меня взрывной темперамент. Но учусь, учусь. Трудности были, есть и будут — это неотъемлемая часть работы.

— Ваш кабинет — это просто музей раритетных вещей. Вам комфортно здесь находиться?

— Да, уютно. Хотя периодически я чувствую себя как министр царского правительства, поскрипывая паркетом, подхожу к окну, вокруг панели, портрет Голицына. А за окном XXI век, совсем другая история…

— Не хотите осовременить?

— Он вполне себе современный. Мы сейчас с вами прямо на этом месте можем заглянуть в любую операционную, я могу узнать, сколько денег на каких счетах. И для этого не нужен хай-тек, для этого нужны мозги.

И вот обратите внимание: все портреты копии, а портрет Федора Рейна — подлинник. И у него совершенно живые глаза. И каждый вечер на меня смотрит профессор Рейн, который в 1915 году, будучи немцем, на волне квасного патриотизма стал почетным гражданином Москвы. А в 1923 году почетным гражданином красной Москвы. Он был почетный врач и знал свое дело. И он так на меня посматривает каждый вечер.

— И что вы чувствуете?

— Я чувствую ответственность и какую-то связь.

Фото: Фейсбук

Не важно, сколько у тебя томографов, важно, что ты на них делаешь

— Чем вы гордитесь как главврач?

— Людьми. Я горжусь тем, что мне удалось аккумулировать вокруг себя очень большое количество людей, которые умнее меня, и что эти люди идут на работу не просто получать зарплату, а совершать вот это служение.

На самом деле мне, по большому счету, не важно, хорошие они люди или плохие.

Но хороший врач не может быть совсем плохим человеком. Это все-таки противоречит его миссии.

К очень многим искренне, по-человечески хорошо отношусь. Со многими в этой больнице у меня товарищеские отношения. Но это не то, что меня бьют по плечу и говорят: «Привет, Леха», но за руку я здороваюсь со всеми. И люди не опускают глаза и улыбаются.

— Первая Градская — одна из немногих московских больниц, где открыт доступ в реанимацию…

— Если ваш родственник попал в реанимацию, пожалуйста, приходите. Все расскажут, проведут, вы с ним посидите, подержите за руку. Я это приветствую. Мы не делаем это круглосуточно — у нас скоропомощная больница, но днем и вечером — ради Бога.

Просто иногда доктора могут попросить подождать, если им надо оживить кого-нибудь. Но ни одной жалобы на реанимацию у меня нет вообще. С моей точки зрения, все эти закрытые двери нужны только для того, чтобы персонал мог что-то скрыть и где-то там составить себе дешевую популярность, и все!

С другой стороны, я не приглашаю всех. У моего любимого Юза Алешковского была воображаемая картинная галерея, и одна из картин называлась «Мама Миши Ботвинникова на торжественном приеме у гинеколога». Ну понимаете, нельзя превращать молитву в фарс. У нас есть ширмочки для пациентов, но не все пациенты хотят, чтобы их видели родственники. Но, как правило, тех, кто хочет, гораздо больше. Ширмы может не хватить иногда, но я стараюсь, чтобы их хватало.

— А что в больнице стали лучше делать в плане лечения?

— Как говорит один из моих коллег, мы стали делать то, что никогда в жизни не стали бы даже трогать. Поступает пациентка с тромбоэмболией легочной артерии — это тяжелая такая история — и нужно ввести препарат, который разжижает кровь, но у нее кровотечение из распадающейся опухоли матки. И ты должен понять, что будешь делать.

Но современные технологии таковы, что можно закрыть маточные сосуды, отключить матку и после этого все-таки провести тромболизис, чтобы пациентка задышала, а потом взять ее на стол и прооперировать. И больная дома. Раньше она 100% бы умерла. Вот вы спрашиваете про ощущение. С чем-то можно сравнить?

— Чудо?

— Нет, какое чудо? Ты через полчаса вышел на улицу, и тебя отругали в департаменте здравоохранения, потому что что-то не сделал, и они правы, потому что ты не должен еще и об этом забывать.

Твоя задача не одну пациентку с тромбоэмболией лечить, а сделать так, чтобы все врачи хорошо лечили пациентов с тромбоэмболией. Навяз на зубах этот термин «мультидисциплинарная бригада», но пациента лечат сразу несколько врачей. Никогда в жизни у нас в реанимации пациента не ведет только анестезиолог-реаниматолог. Его ведет хирург, кардиолог, клинический фармаколог, психолог.

— И психолог?

— Конечно, у меня есть отделение клинической психологии. Я не знаю, правда, с кем психологи работают больше — с врачами или с больными, но они нужны, они востребованы. Когда я это делал, так сказать, понимал, что кто-то должен лечить врача.

Больница стала и лечить лучше, и учить, и это говорю не я, а мне, и совсем не те люди, которых могу заподозрить в каких-то подхалимских чувствах. Но я сторонник теории малых каждодневных дел. Вот каждый день ты должен что-то делать.

— Эти дела вряд ли возможны без финансирования…

— Его у нас и так немало, но финансирование не решит проблему. Не важно, сколько у тебя томографов, важно, что ты на них делаешь.

А вот то, что мы стали делать то, что мы раньше не делали, и стали вытягивать больных, которых раньше не вытягивали — вот это да. Но это заслуга людей. Понимаете, я не преуменьшаю роль личности в истории, но просто история сама по себе столь быстро течет, что… Я стал лечить всех.

Врачам должно быть интересно, больным не должно быть больно

— Какой, на ваш взгляд, должна быть идеальная больница, к которой вы стремитесь?

— Я стремлюсь не к идеальной больнице. Я стремлюсь к идеальному построению медицинской истории. Пожалуй, для меня это клиника Мэйо, Гейдельбергский медицинский университет.

— А какой главный критерий идеальности, если так можно выразиться?

— Врачам должно быть интересно, больным не должно быть больно.

— Некоторые пациенты говорят, что больница — это про боль.

— Больница — это про жизнь. Пока мы живем, все про жизнь. На гербе Мэйо три щита, один большой, два других поменьше. Самый большой щит — пациент. Во главе угла — пациент. Щиты чуть меньше — научные исследования и образование врачей. Все. Вот это идеальная больница.

— То есть та самая «пациентоориентированность», о которой сейчас все так говорят. Вам нравится это слово?

— Нет, не нравится. Потому что это какое-то корявое слово. Есть слова «соучастие», «сопричастность», «сострадание».

— А как вы относитесь к фразе «медицинская услуга»?

— Я считаю очень неправильным, что к нам стали относиться как к сфере обслуживания.

Я вообще никогда не отношусь к медицинской услуге. Я отношусь к врачам.

Есть куча нерешенных вопросов — никогда их не решу, но всю жизнь буду

— А как вы им стали?

— У меня такая очень пестрая семья — были артисты, юристы, химики, физики, психологи — в основном люди интеллектуального труда. Папа — физик, мама — врач. Но, во-первых, врачом ты становишься не в 17 лет, когда ты приходишь в медицинский институт. Хотя кто-то и может. Кто-то через двадцать лет после, а кто-то не становится никогда.

В моей ситуации все решали люди, которых я встречал. На втором курсе мне понравился преподаватель физиологии. Он хорошо читал и вел семинары. И я стал учить физиологию, чтобы быть с ним на одной волне. Потом был преподаватель по микробиологии. А на третьем курсе моя мама-врач сказала: «Леша, иди к Абраму Львовичу Сыркину». Я пошел и до сих пор с ним. Тогда он был крепким 63-летним человеком, а сейчас ему 87.

Правда, надо сказать, что в первый год я в институт не поступил и работал санитаром в 4-й градской больнице. К восьми утра приезжал на работу, мыл руки по методу Спасокукоцкого — Кочергина. Это все такие приветы из истории. Мне очень важно понимать неразрывность, некую теорию рукопожатий. Мой шеф пожимал руку Виноградову, а тот Захарьину, а тот еще кому-то.

И я в этой больнице работал, так сказать, не за страх, а за совесть. И тогда понял, что, конечно, буду поступать в медицинский. Сначала, наверное, тебе нужно пройти такую физическую инициацию, назовем это так. Ты можешь быть очень хорошим врачом, но если ты не можешь в это все погружаться, не отрешась…

Но даже это не самое главное, пожалуй. Опять же я бесстыдно цитирую своего учителя, которого один очень известный человек спросил: «Абрам Львович, как вы так своих пациентов любите?» И Абрам Львович сказал: «Я никого не люблю, но всем сострадаю». Понимаете?

— В чем для вас разница между «любить» и «сострадать»?

— Это сложный вопрос. Сострадание не затрагивает всего спектра эмоций, сострадание — это жалость, участие, понимание. Любовь — это чувство, которое особо не поддается описанию. Оно просто есть. Сострадание может быть больше или меньше, любви не может быть больше или меньше. Она либо есть, либо нет.

Есть вещи, так сказать, совершенно бессознательные — любовь к детям, родителям. И ты не можешь объяснить, почему она есть. Я люблю своих родителей, детей, свою жену. И наверное, медицина тем и интересна, что она ставит гораздо больше вопросов, чем дает ответов.

— У вас есть какой-то нерешенный вопрос?

— Да у меня куча нерешенных вопросов осталась. Человек ведь всю жизнь решает какие-то глобальные вопросы, но таких я не решил. А тактические вопросы мы решаем каждый день.

— А какие глобальные?

— Это изменить мир, чтобы всем больным было не больно, чтобы все выздоравливали. Я их никогда не решу, но всю жизнь буду.

Поймите, это не пафос, но я даже не ставлю их перед собой. У меня есть такое количество дел, начиная от «починить козырек в травматологии, чтобы он не упал и не дал никому по башке» — я тоже должен за этим прислеживать — до того, чтобы понять, когда у меня заработает новая аритмология и начнут выходить из строя компьютерные томографы, а как я буду учить ординаторов, а что я буду делать с нейрохирургами? Понимаете? Поэтому это не всегда весело и радостно, но всегда очень интересно.

Стыдиться нечего, но и до похвалы еще далеко

— Вы как-то сказали, что «стыдно не учиться».

— Ну конечно. Но это совершенно не моя прерогатива, а прерогатива любого человека, потому что дурак опасен.

Представляете, если я что-то не буду знать и не понимать, как пользоваться своими знаниями. Знания — это некая мозаика, которую ты должен складывать. И у кого-то 60 кубиков этой мозаики, а у кого-то, как у меня, 16. Но я свои 16 буду комбинировать и потихоньку прибавлять.

У меня нет иллюзий насчет своего великого интеллектуального превосходства. Но важно не только знать, но и пользоваться этими знаниями, а для этого нужна практика. Ты больных должен видеть каждый день, но еще надо читать.

Когда я стал главным врачом, поймал себя на том, что минут 30-40 что-то читаю или смотрю, потому что сейчас скорость такая, что ты отстаешь мгновенно.

Ты даже не белка в колесе, ты белка на двух лапах в колесе, не успеваешь, потому что количество информации, знания, их применения колоссальное совершенно. Если говорить об анестезиологии, то это просто симфонический оркестр.

— У вас есть какой-то способ быстро отдохнуть в таком режиме?

— Я люблю хорошие книги. Все время ношу с собой PocketBook, и на любой странице могу открыть и читать, «Мертвые души», например. Гоголь — один из моих любимых писателей. Ты получаешь физическое удовольствие от текста.

Мне нравится Диккенс, Гофман, особенно Булгаков. Правда, в детстве его читать бесполезно. Хотя «Мастера и Маргариту» я лет в 13 прочитал и перечитываю постоянно.

— В одном интервью вы сказали, что есть моменты, которые приносят такое самоудовлетворение, что чувствуете себя титаном. А какие это моменты?

— Наверное, были. Не помню. Знаете, медальки-то бывают солдатские, а бывают картонные. Я не люблю картонных медалек, а настоящих солдатских у меня пока немного, но какие-то есть.

— Не хотите про них говорить?

— Я считаю, что это нескромно. И пока мы находимся на той точке развития, на которой находимся, я считаю, что хвалиться пока еще особо нечем. Нам стыдиться нечего, но и до похвалы еще далеко.

— А как вы для себя ответили на вопрос, кто должен управлять больницей — менеджер или врач?

— Есть гигантское американское исследование, где изучались 400 госпиталей. И госпитали, которыми руководили врачи, были эффективнее на 30-40%, чем те, которыми руководили менеджеры. Конечно, было бы лучше, чтобы был директор, а я занимался бы только стратегией и медицинским менеджментом. Но понимаете, в чем дело… Мы все время в переходном периоде.

Но я закончилМГУУ Правительства Москвы, по программе “Master of public administration”, и программу РАНХиГС по управлению здравоохранением. Ты получаешь некую базу, знаешь, как прочитать закон, чего тебе нельзя – и этого гораздо больше, чем того, что тебе можно.

Ты привыкаешь жить в условиях достаточно жесткого регламента всех своих действий. И если ты его выполняешь, это тебя уберегает от многих трагических ошибок.

Фото: Фейсбук

— Чувствуете, что вы на своем месте?

— Я чувствую себя на своем месте, когда мои ожидания соответствуют результату. Мои ожидания — это стратегические вещи, когда удается открыть направление, когда какой-то проект поддерживает департамент.

Каждый ваш вопрос — это такая большая тема, на него сложно ответить просто. Я не знаю, как я могу описать свое дыхание, как объяснить, доволен ли я своей правой рукой или левой ногой?

У меня настроение может меняться несколько раз в день: утром идешь с обхода воодушевленный и тут понимаешь, что что-то не сделано по хозяйству, или наоборот. Хочется и почитать, и еще у меня дети, которые хоть иногда должны видеть папу.

— Всех героев интервью мы спрашиваем о смысле жизни. Поделитесь вашим пониманием.

— Вы хотите получить простой ответ? Люди ищут смысл жизни всю жизнь. Кто-то находит, кто-то не находит. Но если человек перестает искать, он перестает быть человеком. Это очень сложные вещи. Проще всего вам как-то ответить, но я не люблю врать.

Вы спросите себя, вы же тоже герой. Не знаю, смысл жизни в самой жизни. Это немного примитивно, конечно, но тебе должно быть не стыдно за самого себя, потому что самому себе ты ведь соврать не сможешь. Вот и все.

Беседовала Надежда Прохорова

Фотографии: Ефим Эрихман

Диагноз с отличием

Возрождение университетских клиник — путь к тому, чтобы любой человек, независимо от того, где он живет, какого он возраста, мог получить современную медицинскую помощь в полном объеме. В этом убеждены собеседники обозревателя «РГ» — заведующий кафедрой профилактической и неотложной кардиологии Первого Московского государственного медицинского университета имени Сеченова профессор Абрам Сыркин и главный врач Первой Градской больницы Москвы Алексей Свет.

Всегда была тяга лечиться в клинической больнице, в университетской клинике. В таких клиниках предполагалась не только современная материальная база, более комфортные условия. Здесь априори трудились лучшие специалисты? Алексей Свет: Термин «клиническая больница» появился в 30-х годах ХХ века. В то время крупные больницы Москвы стали базами кафедр двух медицинских московских вузов.

Абрам Сыркин: В чем отличие нового этапа клинических больниц, университетских клиник? Раньше все-таки больничный коллектив и кафедральный коллектив даже при самых хороших отношениях всегда были двумя коллективами, каждый со своими интересами. А сейчас это все более глубокое взаимное проникновение. Заведующие отделениями, ведущие специалисты отделения становятся сотрудниками кафедр. И наоборот, сотрудники кафедр становятся сотрудниками больничных коллективов, занимая в них то или иное положение. Особенно важным мне представляется то, что это начинает касаться и администрации.

В этом отношении для меня пример Первой Градской больницы особенно привлекателен. Кто главный врач Первой Градской? Алексей Викторович Свет, который не просто выходец из Сеченовского университета. Он остается клиницистом, он остается доцентом кафедры профилактической и неотложной кардиологии нашего вуза. И вот это, на мой взгляд, абсолютное сращение городской больницы и университетской клиники и университетской кафедры. И это — мы уже видим — дает лучшие результаты. Качество лечения на порядок выше.

Первая Градская долгие годы была клинической базой кафедр Второго мединститута. Теперь здесь и кафедры Сеченовского университета. Кто выбирает: какой вуз в какой больнице?

Алексей Свет: Выбирает главный врач больницы вместе с Департаментом здравоохранения Москвы, ректором университета. Никакого навязывания нет. Все вместе. Решают люди, которым не безразлична медицина, медицинское образование. Это главное. Хорошая клиника, конечно же, должна помогать городскому здравоохранению. У нас сейчас университетская клиника Первого Меда, две университетские клиники Второго Меда. Будет еще третья клиника этого вуза.

Это все о городах, в которых есть медвузы. А на периферии, где нет такого вуза? Как им быть?

Абрам Сыркин: Много езжу по России, потому что у нас работают школы Российского кардиологического общества и Общества специалистов по неотложной кардиологии. Приходится видеть больницы и лечебные центры разного уровня. Конечно, если в городе есть медицинский вуз, все значительно проще. Но опыт показывает: там, где хотят работать на современном уровне даже в отсутствии медицинского вуза, могут полностью использовать новейшую информацию по всем средствам на сегодняшний день.

Для оказания реальной помощи можно организовать приезд лучших специалистов. Да, пока такое далеко не везде, пока приходится наблюдать большую мозаичность региональной медицины, регионального здравоохранения. Но утверждаю: там, где проблемы службы здоровья находят понимание глав администраций регионов, там, где губернаторы видят в этом одну из своих главных задач, там достойный уровень медицины и хорошие специалисты.

У вас есть примеры?

Абрам Сыркин: Конечно! Аритмологическая служба в Новосибирске, кардиохирургия в Краснодаре. Это центры, в которые едут со всей России. Понятие «провинция» для них просто смешно: они ни в чем не уступают любой столичной клинике.

Алексей Свет: В Новосибирске многому научиться можно…

Абрам Сыркин: Доктор Свет сотрудницу Первой Градской только что посылал в Новосибирск на два месяца учиться.

Алексей Свет: Нет медицины московской и провинциальной. Есть медицина правильная и неправильная. Медицину нельзя выучить по книжкам. И задача университетской клиники сделать медицину правильной. Я вспоминаю ту школу факультетской терапевтической клиники, клиники кардиологии и кафедры, где я имею честь быть доцентом. Понимаете, когда мы интернами и ординаторами здесь жили, в прямом смысле этого слова, просто жили в клиниках: у нас было по 10-12 дежурств. Не думали о деньгах. Нужно было научиться профессии. И многие из тех, кто тогда буквально жил в клиниках, занимают сегодня ведущие посты в службе здоровья.

Это время ушло.

Алексей Свет: Ничего подобного! Когда смотрю сейчас на молодых… Не ушло.

Первая Градская, клиники Университета имени Сеченова… Куда мне со своими проблемами здоровья пойти? Как выбрать?

Алексей Свет: Куда обратиться? Смотря с чем. Плохо с сердцем? «Скорая» за 17 минут привезет к нам, в сосудистый центр Первой Градской. Здесь вас встретит доцент кафедры профилактической и неотложной кардиологии Первого Меда Анна Евгеньевна Удовиченко и проведет вам стентирование и пластику коронарных артерий. А утром к вам придет профессор этой кафедры Михаил Юрьевич Гиляров. Заведующий кафедрой Абрам Львович Сыркин проводит в больнице клинические обходы.

Кто за все это платит деньги?

Алексей Свет: Деньги врачу клиники платит больница. В Первой Градской все сотрудники кафедры имеют свои четверть или полставки. В Первой Градской один из лучших специалистов-профессионалов будет, конечно, получать достойные деньги. Деньги берутся из фонда обязательного медицинского страхования. При этом доценты и профессора получают еще зарплату в Университете имени Сеченова. Хорошо устроились? Но они вкалывают за эти деньги, понимаете?

Первой Градской и ее пациентам повезло. Но это, так сказать, частный случай. А по стране?

Алексей Свет: Если каждый в своем частном случае будет делать все правильно и будет двадцать таких частных случаев, то это уже направление. Главное, чтобы каждый своим делом занимался. Великий клиницист, терапевт Владимир Никитич Виноградов всегда внушал своим ученикам, что надо учить, лечить и сострадать. Владимир Никитич любил своих больных. И все ученики его школы — Абрам Львович Сыркин — один из них — умеют не только учить и лечить, но и сострадать. И в этом их сила. Те доценты и профессора, которые у него сейчас работают, вышли в практическую повседневную медицину. И повседневная медицина обретает свой знак качества.

Вопреки всему, гуманизм российской медицины удается сохранить даже в наше достаточно циничное время. Во главу угла становится медицина, а здравоохранение ей помогает. Именно так должно быть: не медицина для здравоохранения, а здравоохранение для медицины.

Алексей Свет Один из ведущих российских экспертов в области вторичной профилактики и кардиореабилитации, Член Европейского Кардиологического общества, Европейского общества вторичной Профилактики и Кардиореабилитации, Американской Коллегии Кардиологов, Доцент Кафедры Профилактической и неотложной кардиологии Первого МГМУ им. Сеченова

Правда ли, что мужское сердце отличается от женского?
Наверное, я вас немного огорчу. Морфологически, по виду, только очень и очень опытный патологоанатом отличит мужское сердце от женского. Может быть, в масштабах популяции мужское сердце чуть крупнее по размеру. Ну совсем чуть-чуть. На самом деле все внутренние органы, за исключением некоторых специфически гендерных — таких как матка у женщин или предстательная железа у мужчин, — они, в общем, похожи. Вопрос можно поставить иначе: чье сердце больше приспособлено к нагрузкам. Женщины умнее — это доказано эволюцией. Просто потому, что женщине надо сидеть на яйцах, в прямом смысле, содержать очаг в чистоте, чтоб его всегда можно было разжечь, заботиться о своем павиане, который считает себя центром мироздания. Так что женский организм гораздо более приспособлен к меняющейся ситуации, женский гормональный фон намного богаче и делает ее организм биологически намного более стрессоустойчивым. Посмотреть, скажем, на тритонов: тритон-самец — яркий, красивый, а среднестатистическая самка — маленькая и невзрачная. Но когда пять самцов пляшут вокруг этой серенькой тритонихи, они понимают, в отличие от рода самцов рода человеческого, кто самый главный. Возвращаясь к твоему вопросу: до начала возрастной гормональной перестройки глобально женское сердце от мужского не отличается ничем.

Ни по виду, ни по функциональным характеристикам?
Нет, все одинаково. Сердце — это насос, который за минуту перекачивает примерно 5 литров крови. А при нагрузке этот объем может возрасти до 15. То есть за час — около 300 литров, а за сутки — больше 7000 литров. За человеческую жизнь длиной 70 лет сердце перекачает больше 175 миллионов литров крови. Этот насос — мышца, такая же, условно говоря, как бицепс. И рассчитан этот насос на определенное количество сокращений за свою жизнь. Это несколько мистическая история, но, может быть, это и есть судьба — количество сокращений у каждого свое. При среднем пульсе около 70 ударов в минуту, около 2,5 миллиарда раз в течение жизни. Эта жизнь очень разная, сложная, интересная, но вся она связана с нагрузками. Часть из них подпадает под понятие «стресс», который имеет совершенно четкие физиологические характеристики. И наш маленький насос весом около 300 граммов должен все это выдержать.

Какова гендерная статистика сердечных заболеваний?
Давайте поставим вопрос по-другому: у кого выше шансы получить диагноз «ишемическая болезнь сердца»? Есть факторы риска, и один из них — принадлежность к мужскому полу. Сам по себе этот факт повышает вероятность ишемии, инфаркта миокарда, в общем, того, что не просто плохо, а опасно. Мужчины во всем мире живут немножечко меньше женщин. Но, конечно, помимо гендерных есть и другие факторы риска.

«За прошедшие 50 лет поменялось абсолютно все. И сам человек не всегда готов к ускорению эволюционных процессов»

Гипертония, курение, холестерин?
Гипертония — да. Холестерин — да. Курение — это еще предстоит доказать, потому что убедительных данных о связи курения с сердечно-сосудистыми заболеваниями, данных, полученных в результате больших проспективных исследований, нет. То есть факторы риска в порядке убывания: артериальная гипертония, атеросклероз — он же высокий холестерин, — сахарный диабет. А дальше: ожирение, курение, малоподвижный образ жизни, принадлежность к мужскому полу. Вот о чем мы должны помнить, если хотим сделать нашу жизнь долгой и беззаботной.

В каком возрасте эти факторы риска начинают быть значимыми?
А что такое возраст? Вспомним Тургенева: «Вошел старик 30 лет», «в 26 он оставил службу, и уехал в имение». В 26 лет! Сейчас многие наши с тобой знакомые в 40 считаются молодыми подающими надежды режиссерами, учеными, врачами… Все очень меняется. С одной стороны, раздвигаются границы активного возраста — по классификации Всемирной организации здравоохранения средний возраст продлен до 60 лет, пожилой — до 75, и только после 75 официально начинается старость. Лет 20–30 назад это еще было невозможно — даже в цивилизованных странах мало кто доживал до 70 лет. Да, меняются социокультурные факторы. Да, когда была придумана первая таблетка от гипертонии — на самом деле первое мочегонное, — это кардинально изменило картину жизни и смертности. Это было время, когда на Монмартре пасли коз, когда выпить за рулем считалось хорошим тоном, и если бы кому-то пришло в голову запретить рекламу сигарет, люди просто не поняли бы, о чем речь. Все прекрасно знали, что после инфаркта миокарда человеку надо месяц лежать, а сегодня человек на третий – пятый день уходит из больницы домой своими ногами. За прошедшие 50 лет поменялось абсолютно все. И сам человек не всегда готов к ускорению эволюционных процессов.

И все-таки в каком возрасте начинают накапливаться риски, о которых мы говорим?
Первый рубеж для мужика — 35 лет. Самое время что-то о себе узнать. Обратить внимание на родителей: посмотреть, какие лекарства они принимают, есть ли среди таблеток что-то сердечное. Узнать, какой холестерин плавает в крови. Поинтересоваться артериальным давлением и, если оно нормальное, забыть об этом на пару лет. Просто прислушаться: если вдруг ты ощущаешь какой-то орган, его наличие у себя внутри, — это повод задуматься, потому что в 35 лет здоровый мужик не должен ощущать ни сердце, ни печень.

«ЭКГ — довольно мутная вещь. Плохая кардиограмма, разумеется, означает, что есть проблема. А вот хорошая, к сожалению, не означает отсутствия проблем»

ЭКГ сделать?
Если нет жалоб — совершенно ни к чему. ЭКГ вообще довольно мутная вещь. Плохая кардиограмма, разумеется, означает, что есть проблема. А вот хорошая, к сожалению, не означает отсутствия проблем. Бывают ситуации, когда у человек совершенно нормальная ЭКГ, с него снимают электроды, и он умирает от внезапной коронарной смерти. И никто никогда не узнает, было ли что-то упущено, или сработала генетика, в которой была предрасположенность к внезапной смерти, или сработал образ жизни, спровоцировавший эту внезапную смерть. Кстати, внезапная коронарная смерть чаще всего случается в возрасте от 35 до 45 лет, и в два раза чаще у мужчин, чем у женщин.

Что такое коронарная смерть?
Есть три коронарные артерии, которые питают сердце. Закупорка одной из них ведет к некрозу — сердце перестает снабжаться кровью, в него не поступает кислород, оно перестает сокращаться. Начинаются фатальные нарушения ритма, которые в итоге вызывают остановку сердца.

Страшно. Поговорим лучше о живых. Приходит мужик в спортзал, тренер его нагружает, нагружает… Мужику кажется, что все, он сейчас умрет, а тренер ему: «Терпи, это полезно». Что правильно?
Правильно, чтобы кроме сердца была еще голова. На тренера в этом смысле надежда слабая, так что мужик должен заботиться о себе сам. Перед тем как пойти в спортзал, ты должен четко для себя понять, чего ты хочешь. Ты хочешь стать Шварценеггером? Или ты хочешь, как в 20 лет, два часа без остановки заниматься сексом? Или ты просто заметил, что начинаешь задыхаться, поднимаясь на свой четвертый этаж без лифта, и надо с этим что-то делать? На самом деле, если говорить о реальном запасе сил и энергии для организма, его дают самые обычные, но регулярные аэробные нагрузки. Мы же потребляющая система — потребляем кислород и глюкозу и должны из этого всего себе запасать энергию. И когда мы начинаем себя нагружать, то мы, конечно, потребляем больше кислорода, чтобы насытить им все мышцы. Но наступает момент — анаэробный порог, — когда мы кислород-то вдыхаем, но в силу высоты мышечной нагрузки его уже не усваиваем.

«Нельзя резко начинать бегать, резко хватать блины, что-то форсировать. Обратите внимание, как страдают ушедшие на покой спортсмены — тело рассчитывается с ними за жуткие, чудовищные, совершенно неадекватные нагрузки»

Значит ли это, что прежде чем начинать регулярные занятия в спортзале, нужно определить свой анаэробный порог?
Да, нужно определить свою толерантность к физической нагрузке. В фитнес-клубах и приличных спортзалах уже давно стоит спироэргометр. На этом, на самом деле, построена вся кардиореабилитация: мы должны определить — причем речь идет уже не о здоровом человеке, — какую давать нагрузку, чтобы, с одной стороны, тренировать человека, с другой — не угробить его. Немцы проделали в этой области гигантскую исследовательскую работу, занимались лет ею лет тридцать. Брали гамбургских портовых рабочих — людей, которые занимались физическим трудом, — и на основании их характеристик строили таблицы: какого возраста, веса и роста человек сколько и при каких аэробных показателях может пробежать. Все эти данные были систематизированы. И сегодня мы можем уверенно сказать, что, например, я — мужчина 48 лет, невысокого роста, с лишним весом — могу выдержать максимальную нагрузку, если определять ее по пульсу, — 220 минус возраст, то есть для меня — 172 удара в минуту. Это значит, что если я иду по дорожке с возрастающей нагрузкой и до этих своих 172 ударов дохожу без неприятных ощущений в сердце, без слабости и без изменений на кардиограмме, то я могу приблизительно вычислить, что в состоянии себе позволить в спортзале.

Значит, ты не должен, занимаясь в спортзале, превышать вот этот пульс — 172?
До него надо еще сначала дойти. Это, в общем, довольно высокий пульс, и правильно заниматься на уровне 70–80% от этой максимальной частоты. Здесь как раз находится безопасная зона аэробных нагрузок. То есть на этой нагрузке, скорее всего, с тобой ничего не случится: ты будешь правильно усваивать кислород и адекватно нагружать свои мышцы, включая сердечную. Но дело в том, что при правильных тренировках пульс у тебя будет оставаться на этом уровне, а нагрузка-то будет расти. Задача — наращивать нагрузку на определенном пульсе. Раньше у тебя пульс 120 возникал, когда ты шел со скоростью пять километров в час под углом 15 градусов. Через месяц у тебя пульс 120, а лупишь ты уже семь километров под углом 20 градусов. Вот правильный подход к тренировкам. Нельзя резко начинать бегать, резко хватать блины, что-то форсировать. Обратите внимание, как страдают ушедшие на покой спортсмены — тело рассчитывается с ними за жуткие, чудовищные, совершенно неадекватные нагрузки. Спортсмен — это такой сапер-дозиметрист одноразового использования: он должен пробежать, или толкнуть вес, или прыгнуть с шестом, а что с человеком будет дальше — неважно.

Предложения со словом «обрадовался»

Введите слово и нажмите «Найти синонимы». Поделиться, сохранить:

Мы нашли 80 предложений со словом «обрадовался». Также посмотрите синонимы «обрадовался».
Значение слова

  • Именно поэтому он более чем обрадовался, когда в 1902 году его отозвали из Германии.
  • Я обрадовался и отправился прямо в спальню.
  • И очень обрадовался, когда в одном небольшом магазинчике мне вынесли последний, как сказали, имевшийся у них экземпляр.
  • Увидев и узнав Гоца, я обрадовался случаю.
  • И обрадовался, что должен уехать за границу.
  • И тут будто я подхожу к нему, а он меня узнал, обрадовался, и я его беру за руки, и земля его отпускает.
  • В чужом городе, среди чужих людей он встретил «землячку», «своего» человека и обрадовался.
  • Мандельштам бурно обрадовался Георгию Иванову.
  • То, что мне приходилось расти в душном Лондоне, вполне искупилось поступлением в скауты в возрасте шести лет, чему я страшно обрадовался.
  • Мишель поискал за столом Варвару Федоровну, нашел и обрадовался: рядом с ней сидел веселый зодчий.
  • Увидев монастырь еще издали, я обрадовался, как ребенок.
  • Еще он принес мне два теплых одеяла, чему я очень обрадовался.
  • Похристосовавшись после заутрени с Гоголем, Панов сказал ему, что едет с ним в Италию, чему Гоголь чрезвычайно обрадовался.
  • Узнав о намерении Киреевского путешествовать, Жуковский обрадовался и, не дожидаясь письма своего воспитанника, первым написал ему.
  • Мальчик до слез обрадовался своей счастливой доле.
  • Я поднял этот вопрос в разговоре с Деревенко, и мальчик явно обрадовался, когда его освободили от этой церемонии.
  • Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч., но все это нравилось мне недолго.
  • Он очень мне обрадовался, но казался чем-то смущенным и уже не походил на прежнего, дорожного Гоголя.
  • Жид обрадовался, и на другой день явился в назначенный час.
  • Командир дивизии обрадовался, что он наконец-то не один.
  • Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч.
  • Ну, он обрадовался, потому что с передовой едет в тыл, да еще лейтенанта спасает, в общем, и ему хорошо, и мне.
  • Княжевич очень обрадовался, узнав, что мы с Гоголем друзья и что он бывает у нас всякий день.
  • Обрадовался, что можно будет поспать и помыться, и будучи большим демократом, попросил один номер на двоих, на себя и шофера.
  • И когда я принял подарок, он обрадовался и уверял, что рубаха мне невероятно к лицу.
  • И слышу, она пишет и повторяет: «М-ва». И я так обрадовался, думаю: «Ух ты, хорошо.
  • Я обрадовался и предложил вторую радиограмму.
  • Филипп понял это в том смысле, что персидский царь будет принесен в жертву, и очень обрадовался тому, что Азия попадет в руки македонян.
  • Я так им обрадовался, что и наматерить его забыл.
  • Герцог, постоянно нуждавшийся в средствах, только обрадовался.
  • Кокошкин мне очень обрадовался, и я ему.
  • Щепкин чрезвычайно обрадовался случаю выступить перед харьковской публикой.
  • Я обрадовался ему вдвойне, как истинному другу нашего семейства и как моему бескорыстному воспитателю.
  • Он обогнал ее, оглянулся и обрадовался прелести ее лица.
  • Носов сначала обрадовался: он как раз работал над автобиографической книгой «Тайна на дне колодца» и хотел побыстрее ее закончить.
  • Дюша, который все это время находился под сильнейшим влиянием Горошевского, очень обрадовался такому воссоединению.
  • Королёв очень обрадовался этому докладу.
  • Увидев его, я страшно обрадовался, но и смутился.
  • Касик Гуаканагари, увидев, как обрадовался Колумб, приказал своим подданным доставлять ему ежедневно разные изделия из золота.
  • Поэтому моему появлению на курсе никто не обрадовался.
  • И когда вдруг на свой стук Борис, наконец, получил ответ, он чрезвычайно обрадовался.
  • Он быстро нашел мой пистолет и, было очевидно, не обрадовался этому.
  • Я обрадовался, думая, что он принес пасхальных яств и питий для разговенья, обрадовался потому, что у меня в кармане ни гроша не было.
  • Как всегда, он был очень мил и радушен, обрадовался моему приходу.
  • Обрадовался, узнав, что я догнал группу учлетов.
  • Я очень обрадовался и рассеянно продолжал игру, прислушиваясь одним ухом к словам Гоголя, но он говорил тихо, и я ничего не слыхал.
  • Брат обрадовался, что обрел сестру, и выслал за ней роскошную карету с шестеркой лучших лошадей.
  • Меньше всего прибывшим обрадовался иерусалимский король Гвидо Лузиньян: он знал, что маркиз Конрад охотится за его короной.
  • Джобс не обрадовался: он считал, что, кроме бейсика, Apple II ничего не надо.
  • Итак, Сталин уже зачислил Берию в число «рвачей», но если бы Лаврентий Павлович прочел бы эту резолюцию, то лишь обрадовался бы.
  • Анатолий Коренков ничего про это учреждение не знал, но, видя нашу радость, и сам очень обрадовался.
  • Помню, как обрадовался я сельской жизни, русской бане, клубнике и пр., но все это нравилось мне недолго.
  • Я обрадовался моей находке, и хотя Ильин не уступил мне своего списка, но позволил снять копию.
  • Извозчик обрадовался такому исходу и погнал коня прочь что есть духу.
  • Я обрадовался, думая, что как «Робинзон» и «Гулливер», так и «Принц и нищий» имеет продолжение.
  • Как у него нет никого приятелей в Москве, то я предложил быть его секундантом, если этой зимой буду в Москве, чему он очень обрадовался.
  • Флеминг, сильно похудевший, обрадовался, увидев Захарова.
  • Он истощался в праздных криках и песнях и очень обрадовался, когда из-за угла церкви Madeleine показался строй студентов и работников попарно.
  • Я настолько обрадовался, что на минуту потерял самообладание, с торжеством заявив, что через год мы будем стучаться в ворота Дамаска.
  • Когда на сцене появился Александр Семёнович, Андрюша очень обрадовался.
  • Пушкин очень обрадовался этому, и мы поехали.
  • Я сердечно ему обрадовался, и мы согласились путешествовать вместе.
  • Ксеркс обрадовался этому известию, почитая его знаком преданности к себе Фемистокла.
  • Лееб обрадовался тому, что через адъютанта Гитлера узнал личную позицию фюрера, настроенного как можно быстрее захватить Ленинград.
  • Я ужасно обрадовался: мама ни о чем не узнала, значит, она не беспокоится.
  • Вихров ужасно этому обрадовался и выбрал одну из них, а именно “Поссевин в России”, и сейчас же принялся писать на нее.
  • Коненков по-детски искренне обрадовался, когда его проект барельефа на открытом конкурсе был признан лучшим.
  • Мальчик очень любил отца, сильно обрадовался его приезду, но, тем не менее, со слезами оставил школу Градовских.
  • Он обрадовался и без обиняков предложил пойти и посидеть.
  • Может быть, Сталин обрадовался такому страху перед своей персоной?
  • Я так обрадовался, что расстанусь с трудностями постоянных перемен места жительства и смогу остаться со своими лошадьми!
  • Когда Джобс попросил Возняка о помощи и пообещал поделить вознаграждение пополам, тот очень обрадовался.
  • Отец обрадовался моему приходу, сразу же спросил, успею ли я собраться.
  • Гальдер обрадовался тому, что его предложение, хотя и с опозданием, было тем не менее признано правильным.
  • Обрадовался дворник: вот так раз, говорит, и я ведь тоже ушицкий.
  • Дальберг так обрадовался «искусно завершенному дельцу», что одарил министров, заключавших сделку, и их жен по 40 тыс.
  • Царевич вернулся в Петербург в середине лета и очень обрадовался встрече с женой, которую не видел почти целый год.
  • Я сказал как-то, что обрадовался, узнав, что «Давид Копперфильд», которого мне подарили в детстве, только начало.
  • В любой другой день я обрадовался бы этому сообщению, а сегодня чуть не заплакал.
  • Он обрадовался, потребовал, чтобы мы немедленно оказались у него.

Источник – ознакомительные фрагменты книг с ЛитРес.

Мы надеемся, что наш сервис помог вам придумать или составить предложение. Если нет, напишите комментарий. Мы поможем вам.

  • Поиск занял 0.009 сек. Вспомните, как часто вы ищете, чем можно заменить слово? Добавьте sinonim.org в закладки, чтобы быстро искать синонимы, антонимы и предложения (нажмите Ctrl+D), ведь качественный онлайн словарь синонимов русского языка пригодится всегда.

Музыка без авторских прав для ваших видео