Водкин Петров


Автопортрет -1912
(1878-1939)

Карьера Кузьмы Сергеевича была успешной, что не для многих художников характерно. Счастливый случай определил его дальнейшую судьбу с самого начала его становления как художника А дело было так. Придворный архитектор Р.Ф.Мельцер приехал к своей заказчице в г. Хлыновск (родной город Петрова-Водкина), и та показала ему работы Кузьмы Сергеевича, который был сыном горничной её сестры и вырос у неё на глазах. Мельцер был поражён его способностями, помог поступить молодому таланту на учёбу в Петербурге и покровительствовалnс самого начала его творческого пути. Так что протекция — это не всегда плохо, а даже очень хорошо, когда для благого дела применяется.

В 1902-1906 гг. на территории Александровского парка, что на Петроградской стороне, по проекту архитектора Р. Ф. Мельцера возводилось в стиле «Модерн»здание Ортопедического клинического института. Недавно окончивший учёбу К.С. Петров-Водкин получает заказ на оформление фасада больничной церкви.


Здание Ортопедическогой института. Санкт-Петербург, Александровский парк.

Нужно сказать, что во время своего обучения (1895-1897 гг.) в училище Штиглица молодой Петров-Водкин был увлечён гончарным делом под влиянием преподавателя майолики Э.Я. Кремер. В письме к матери, объясняя своё долгое молчание, Кузьма Сергеевич писал: «Все вечера почти возился с печами, лепкой изразцов и колонок разных… Приятно только то, что чувствуешь, что создаешь что-то свое: нарисовал, вот, как желаешь, глядь, по твоему вкусу печь или камин сделали, и сколько таких изразцов по России, может быть, разойдется — и это сделал ты – вот это чувство очень приятно…»

Вот так закономерно и получилось, что карьеру свою Петров-Водкин начал с создания майоликового панно образа Богоматери с Младенцем на стене церковной апсиды Ортопедического института доктора Вредена в Александровском парке на Петроградской стороне. К лету 1904 года был готов картон, на котором панно задумывалось по иконе Казанской Божьей матери. Пишут, что покрова на эскизе были красного цвета. Для того, чтобы перевести всё в майолику, Кузьма Сергеевич направился в Лондон. Нельзя сказать, что в России, особенно в Петербурге, этого сделать было нельзя — вполне можно. Керамический декор на нескольких особняках и снаружи, и внутри уже был применён, существовало до десятка мастерских по производству керамики, выбор же английской фабрики определялся налаженными контактами Р. Ф. Мельцера, который обращался к её помощи при работе над каждым особняком в городе. Фасады строившихся и перестраиваемых Р.Ф. Мельцером особняков в Петербурге: В.С.Кочубея на Фурштатской ул., вел. кн. Михаила Александровича на Английской наб., В.Э. Бранта на Б. Дворянской ул. — все неизменно украшались керамикой компании, которой в 1901 г. было предоставлено право именоваться «Королевский Дультон» («Royal Doulton»).

Поздней осенью 1904 года панно было доставлено в Петербург и К.С.Петров-Водкин вместе со специалистами из Лондона участвовал в установке майоликового панно на фасаде здания. Исполненный в стиле модерн, образ Богоматери получился изысканно монументальным: лаконичность абриса фигур сочетается с прихотливостью узора нимбов, а цветовая аранжировка строится на преобладании зелёных, синих, фиолетовых тонов. (http://www.nauka-i-religia.ru/modules.php?name=Content&op=showpage&pid=425)

Майоликовый образ Богоматери с младенцем

Пишут, что Кузьма Сергеевич был немного расстроен тем, что майолика значительно отличалась от эскиза на картоне. Сохранены были общие стилистические черты образа Богоматери и младенца, но цвет претерпел значительные изменения, неизбежные при ограниченных цветовых возможностях глазури и обжиге — с красного в одеждах Богородицы и младенца на голубой. Майолика «Богородица с младенцем» К.С.Петрова-Водкина прямого иконографического типа не имеет, хотя в эскизе задумывалась Казанская Богоматерь. Одним из отличительных достоинств изготовленного майоликового образа явилось то, что глазурями расписывались не прямоугольные изразцы, как это бывает обычно, а разнородные фигурные куски, которые повторяют своими очертаниями характерные контуры рисунка. Однако из-за этого неправильно использовать термин «мозаика» применительно к керамическому панно.

Что же касается голубого цвета, то у меня-непрофессионала сложилось по этому поводу собственное мнение (как обычно и водится!). Я очарована цветом и гармонией с общим обликом здания. Похоже на ляпис- лазурь, пигмент, который делали из лазурита — полудрагоценного камня. Пигмент этот дорогой, я не знаю наверняка он это или нет , но очень красиво, просто божественно! И думается мне (нахально!), что со временем и Кузьма Сергеевич переменил своё отношение к этой ситуации, ведь воплощённый колорит более наряден и лучше гармонирует с тональностью архитектурной постройки, да и северный наш город всегда тяготел к неяркой цветовой гамме. Может быть, я и не права, но почему-то упорно живёт во мне мысль о том, что именно из цветовой гаммы этой первой работы и произросла в дальнейшем такая выраженная тяга к использованию ультрамарина в своих работах, помноженная на выработанное кредо — минимализм и чистые тона.

Современный вид здания, в котором теперь будет располагаться какое-то «судейское» учебное заведение

(продолжение следует )

Для возврата в оглавление раздела нажмите

К Путеводителю по странице нажмите

Описание картины Кузьмы Петрова-Водкина «1918 год в Петрограде»

Полотно «1918 год в Петрограде» авторства Кузьмы Петрова-Водкина имеет негласное второе название: «Петроградская Мадонна». В работе очень четко можно увидеть черты иконописи, но явно в новом прочтении и переосмыслении художника.

На картине мы видим женщину, которая кормит ребенка. Так как городской пейзаж изображен в удаленной перспективе, и за спиной женщины мы видим балконные перила, мы понимаем, что она стоит на балконе городского дома. Её черты лица суровы, сдержанны, спокойны, в глазах видна печаль и усталость. Женщина написана художником в иконописном стиле, поэтому, как и на иконах, её взгляд обращён к зрителю. Волосы, как и на всех образах у Девы Марии, убраны под платок. Так как Кузьма Сергеевич воспринял революцию в России как великое и грандиозное событие, многие предметы и вещи несут двойной смысл. К примеру, алую накидку на плече можно трактовать как в иконе символом, победы жизни над смертью, а можно и как символ революции. Голубой дом на заднем плане считают символом надежды на прекрасное будущее, но при этом можно разглядеть, что окна в этом здании разбиты или затянуты паутиной, что вызывает чувство печали и уныния. Очереди на улице, ведь как известно, 1918 год был голодным и сложным, тоже вносят особый диссонанс к образу матери.

Многие искусствоведы склоняются к тому, что образ молодой женщины полотна «1918 год в Петрограде» является переходным от образа Богоматери к образу Родина-Мать. Полотно же в целом говорит нам, что несмотря на всю сложность времени и эпохи, жизнь продолжается и надежда на будущее, скорее всего не безоблачное, всё-таки есть.

Год написания картины: 1920.

Размеры картины: 73 x 92 см.

Материал: холст.

Техника написания: масло.

Жанр: жанровая живопись.

Стиль: символизм.

Галерея: Государственная Третьяковская галерея, Москва, Россия.


12 3 4 5 6 7 …90

Кузьма Сергеевич Петров-Водкин

Пространство Эвклида

Глава первая

ВЫЛЕТ ИЗ ГНЕЗДА

К выпускным экзаменам мы, школьники, незаметно для самих себя, возмужали. У каждого набухли и успокоились грудные железы. Лица стали озабоченнее. Огрубели наши голоса и смелее заговорили о девушках.

Начинали курить, правда, еще потихоньку от родителей. Пересилив тошноту и отвращение от табачного дыма, вырабатывали мы жесты затяжек, держания папиросы между пальцами, в углу рта, с цежением слов, выпускаемых одновременно с дымом.

Беседы сделались разумнее. Мы перешли к вопросам, о которых год тому назад и не думали. Насущным вопросом было — преимущества и осмысленность той или иной профессии: каждый намечал свой путь или кому его намечали родители, но немногие из нас решили бесповоротно переплеснуться за Хлыновск, и немногие сознавали всю скудность нашего учебного багажа, да и потребность в его пополнении была не у многих.

Сидим мы во дворе школы, — Петр Антонович нездоров, — мы знаем виновника нездоровья — буфет на «Суворове», сидим и обсуждаем наши предположения.

— Буду в Москве улицы подметать, а в Хлыновске не останусь! — заявляет Позднухов — наш поэт, романтик. Он сирота; дядя, у которого Позднухов сиротствовал, тоже бобыль, из прутьев мебель налаживал; так дядя решил, что раз довел он племянника до «высокой науки», так теперь кормежку ему делай.

— Пешком уйду, — продолжает Позднухов, — у меня и багаж готов: книга Пушкина, сорок копеек и сухарей насушил за зиму…

И мы знали, видно было по человеку, что он сдержит то, о чем говорит.

Петя Сибиряков — невеселый, у него тоже взрывчатое внутри, но он слишком мягок: его направляют в Саратов в торговое предприятие. Кузнецов, сын почтальона, в телеграфных чиновниках продолжит он профессию отца. Кира Тутин должен овладеть «высотами механики» — это его решение. Самый спокойный из всех за судьбу свою — это Вася Серов, он по прямой линии пройдет жизнь, его разум четок и цепок, кто не посторонится на его пути, сам свалится; логикой голых истин Вася победит все свои немощи, и любовь, и жалость, и межпланетные загадки, закроет клапаны рассудка на прошлое и будущее, чтобы выровнять настоящее в длину и в ширину.

Трое учеников предполагали держать в железнодорожное училище.

— А ты? — обращаются ко мне. А я и не знаю, или, наоборот, слишком хорошо знаю мою склонность, но нет у меня определенной формы действия, я чую окольные пути, которые мне предстоят, я не знаю даже, есть ли для меня подходящая школа, да и как назвать тс, чем я хотел бы заняться, — ведь я был пионером в Хлыновске, открывшим новое занятие.

Наш круг мозолистый, изложи ему занятие ясное. Черноты работы он не испугается, над ней не посмеется, только чтоб не было в работе передаточности дальней и чтоб полезность ее была обоснована. А как мне было обосновать занятие художника?

— Я также поеду в железнодорожное! — высказываю я товарищам только что созревшее во мне решение, — надо было с чего-то начинать жизнь и не прерывать учения.

Из выпускников у нас было два коновода — Серов и Тутин.

Всю школу прошел Серов на пятерках. Он не обладал фантазией игры и шалостей. Весь учебный материал он знал от сих и до сих. Прибегающим к нему за помощью товарищам он не отказывал, но ему казалось столь неестественным чего-нибудь не знать, что его помощь казалась высокомерной и всегда слегка колола самолюбие прибегнувшего к ней.

Большая голова Васи с черными глазами, которые, соединенные с гримасой угла рта, казались насмешливыми и недобрыми, эта голова, выбрасывавшая несомненные, школьные истины, была для меня объектом многих наблюдений. Я был к нему холоден, но не мог не восхищаться его мозговой коробкой, в которой так крепко были уложены и формулы математики, и призвание варягов, и катехизис. Отвечая урок низким, звучным голосом, Серов как бы приказывал квадрату гипотенузы строиться с катетами, Рюрик, Синеус и Трувор беспрекословно приходили владеть Русью, члены символа веры каменными плитами печатали неизбежность.

Внутри меня было несогласие с такой тиранической безусловностью, но я не мог не поддаваться его умозаключениям.

— Ну и умный этот Васька, — говорил смешливый Гриша Юркин, — пра, ей-Богу, он в исправники пролезет!

Уж не знаю, крайности или прямолинейности сходятся, но законоучитель наш нарадоваться не мог на Серова. Отчитывает тот ему, бывало, урок, а протопоп умиленно разглаживает складки рясы и дакает в бороду и вздыхает, и растворяется в красноречии Васи от собственного косноязычия.

— Вот бы архиерей-то, да бы из своих, — видно, мечтал поп.

И случалось, что после урока звал законоучитель Васю в уединение и убеждал юношу в выборе подобающей карьеры.

— Опять в духовные звал, — отвечал Серов на наши расспросы.

Гриша Юркин спал и видел себя попом.

— Ах ты, вот те, ах ты!.. — ахал всерьез Юркин над своей мечтой. — Что же это длинногривый меня не приглашает? Ведь Васька назубок, а я по совести церковное знаю… Подожди, я ему изложу урок… Серову кутейность ни к чему, а я о сироте моей безродной стараюсь… Ах, уж покормил бы я мамашеньку шпионами в сметане!..

Надо сказать, несуразный Гриша отлично знал святцы и катехизис, но его несчастьем было всегдашнее умозатмение; он путал слова по созвучию — шпионы у него вызревали в навозе, шампиньоны предавали родину. И вот, когда на первом же уроке мечтающий о духовном звании предложил отвечать по богослужению, мы с удовольствием слушали Гришино изложение. Ему даже удавалось избегать путающих его слов. Протоиерей также насторожился по-хорошему и задал последний вопрос о «проскомидии прежде освященных даров», и вот на него четко, без запинки, что твой Серов, начал отвечать Юркин:

— Микроскопия летаргии, пресыщенных даров совершается…

Законоучитель с кулаками бросился на бедного юношу:

— Балда бесовская! Заткни омраченную глотку! Смешливый Гриша было фыркнул от трясения Протопоповой бороды, но потом очень вознегодовал.

— Так вот назло тебе докажу, распро-поп эдакий!.. — погрозил он вслед уходящему.

И что же, Юркин все-таки стал попом в селе Левитине, Мужики, говорят, любили веселого, простецкого батюшку, и если бы не водка, которой безмерно предался Гриша, может быть, он шагнул бы и за протопопа. Но однажды во время обедни зеленый змий показался ему идущим с клироса. Юркин шарахнул кадилом в змеиную пасть и непристойно заругался в ужаснувшуюся толпу прихожан.

Умер Гриша в доме для умалишенных в губернии.

Вторым коноводом был Тутин. Если Серов накапливал знания, то Кира их пропускал через себя — от него легко учились и другие. О нем я уже рассказывал в «Хлыновске» и обрисовал его влияние на меня.