Военные журналисты

Советская журналистика всей своей деятельностью способствовала созданию культа личности Сталина. В его личную заслугу ставились победы в первых пятилетках, в демократических завоеваниях, провозглашенных в новой Конституции СССР, в успехах строительства социализма. Пресса стала трибуной идейно-теоретического обоснования сталинизма. Как величайшие образцы творческого развития марксизма расценивались книги Сталина «Об основах ленинизма», «Краткий курс истории ВКП(б)» и др. Настойчивая пропаганда периодикой и радиовещанием авторитарной идеологии способствовала тому, что она проникла во все сферы духовной жизни общества и в том числе в журналистику, ставшую неотъемлемой частью аппарата тоталитарной системы.

Великая Отечественная война явилась самым трудным испытанием для Советского государства. Длившаяся почти четыре года война увенчалась величайшей в истории человечества победой, в достижении которой невозможно приуменьшить роль советской журналистики.

Война сразу же изменила весь облик советской печати: Увеличивается количество военных газет. Уменьшается объём гражданской прессы. Более чем в 2 раза сократилось число даже центральных газет. Значительно сократилось число местных изданий. Перестали выходить многие центральные отраслевые газеты, такие, как «Лесная промышленность», «Текстильная промышленность» и др. Некоторые специализированные центральные газеты были объединены. Так, вместо «Литературной газеты» и «Советского искусства» стала выходить газета «Литература и искусство».

Кроме «Комсомольской правды» и ленинградской «Смены» были закрыты все комсомольские газеты, а республиканские, краевые и областные партийные газеты стали выходить пять раз в неделю на двух полосах. Двухполосными стали и районные газеты, переведенные на еженедельный выпуск. Сокращению объема подверглась даже «Правда», выходившая в годы войны вместо шести на четырех полосах.

Меры по перестройке печати позволили в значительной степени преодолеть трудности в организации печатной пропаганды на фронте.

К концу 1942 г. задача создания массовой прессы в Вооруженных Силах в соответствии с требованиями военной поры была решена: к этому времени выходило 4 центральных, 13 фронтовых, 60 армейских, 33 корпусных, 600 дивизионных и бригадных газет. На фронтах и в армии было немало газет на языках народов СССР

Управление Советской Армии полуторамиллионным тиражом выпускало листок «Вести с Советской Родины», который постоянно информировал советских людей на захваченной временно врагом территории о положении на фронте и в тылу.

Огромное количество газет и листовок издавалось в тылу врага.

Из подпольных изданий, выходивших на оккупированной территории, наибольшей известностью пользовались газеты «За Советскую Украину», «Большевистская правда», «Витебский рабочий», «В бой за Родину!»…

Кроме «Красной звезды» и «Красного флота», возникли еще две центральные военные газеты: с августа 1941 г. стал издаваться «Сталинский сокол», с октября 1942 г. – «Красный сокол».

Значительные изменения произошли и в журнальной периодике. Были созданы журналы «Славяне», «Война и рабочий класс», литературно-художественный журнал «Фронтовая иллюстрация». Особое значение имели журналы для отдельных родов войск: «Артиллерийский журнал», «Связь Красной Армии», «Военно-инженерный журнал». Неизменным успехом пользовались сатирические журнальные издания «Фронтовой юмор» (Западный фронт), «Сквозняк» (Карельский фронт) и др.

В связи с необходимостью более оперативной передачи событий на фронте и в тылу, 24 июня 1941 г. было создано Советское информационное бюро. В задачу Совинформбюро входила оперативная и правдивая информация не только для советских людей, но и для зарубежных стран.

В годы войны особенно незаменимым стало самое оперативное средство информации – радиовещание, первые военные передачи которого появились одновременно с правительственным сообщением о нападении на Советский Союз фашистской Германии. Неизменно, начиная с самых первых радиопередач о событиях на фронте, они завершались призывами: «Враг будет разбит, победа будет за нами!».

О возросшей роли радиовещания в условиях войны свидетельствует оперативное создание филиалов Всесоюзного Радиовещания в различных городах нашей страны (в Куйбышеве, Свердловске, Комсомольске-на-Амуре). В ноябре 1942 г. из Москвы началось вещание на украинском и белорусском языках. Неизменными стали по радио передачи «Письма на фронт» и «Письма с фронтов Отечественной войны». В них было использовано свыше двух миллионов писем, благодаря которым более 20 тысяч фронтовиков нашли своих близких, эвакуированных в восточные районы страны.

На заключительном этапе войны советская журналистика пополнилась еще одним видом печати: были созданы газеты для населения освобожденных от фашистских захватчиков государств, о чем свидетельствуют уже названия этих изданий – «Свободная Польша», «Венгерская газета».

Вступая в войну против СССР, Гитлер заявлял, что это будет беспощадная борьба, идеологий и расовых различий, что она будет вестись с беспрецедентной жестокостью. Следуя этой установке, борьбу за порабощение советского народа гитлеровцы вели не только силой военного оружия, но и оружием слова. На временно оккупированной территории фашисты издавали десятки газет, со страниц которых утверждалось, что в развязывании небывалой в истории человечества войны повинна не гитлеровская Германия, а Советское государство. Эта ложь распространялась и в газетах, и в радиопередачах гитлеровцев.

Уже в 1941 г. немцы начали налаживать и свое радиовещание.

Каждодневно гитлеровские газеты и радио уверяли читателей и радиослушателей в провале советской армии, в несостоятельности большевизма, в том, что Англия и США слабее Германии, сообщали о том, что Германия победит.

Антисоветская гитлеровская пропаганда на временно оккупированной территории еще настоятельнее требовала перестройки всей советской журналистики, укрепления ее кадров самыми квалифицированными работниками. В этой связи впервые в истории отечественных средств массовой информации, в редакции газет, радиовещания, информационных агентств были направлены сотни и сотни советских писателей. Уже 24 июня 1941 г. на фронт отправились первые добровольцы-писатели, в том числе Б. Горбатов, А. Твардовский, Е. Долматовский, К. Симонов.

Большое значение во время войны имело слово. Пресса несла определённую идеалогию, поднимала боевой дух солдат. Также в её функции входила передача опыта, видов обороны и другой информации, необходимой для успеха советской армии.

В кадрах Красной Армии и Военно-Моского Флота в годы Великой Отечественной войны находилось 943 писателя. Полная опасностей работа писателей в качестве военных корреспондентов позволяла им находиться в самой гуще боевых действий, давала богатейший материал для ярких художественных и публицистических произведений.

Их предназначение было двояким. И они с ним справлялись. Являясь одновременно военными и журналистами военные корреспонденты внесли огромный вклад в историю нашей страны, в формирование системы СМИ СССР, в победу советской армии над фашистской Германией. Проблематика советской журналистики периода Великой Отечественной войны чрезвычайно многообразна. Но центральными оставались несколько тематических направлений: освещение военного положения страны и боевых действий Советской Армии; всесторонний показ героизма и мужества советских людей на фронте и в тылу у врага; тема единства фронта и тыла; характеристика военных действий Советской Армии на территориях европейских стран, освобождаемых от фашистской оккупации, и Германии.

Публицистика периода Великой Отечественной войны не знала себе равных во всей мировой истории. Писатели, публицисты, поэты, журналисты, драматурги встали со всем советским народом на защиту своего Отечества. Публицистика военной поры, многообразная по форме, индивидуальная по творческому воплощению – средоточие величия, беспредельного мужества и преданности советского человека своей Родине.

Годы Великой Отечественной войны вызвали к жизни различные формы и методы работы советской журналистики, усиливавшие ее воздействие на массы. Многие редакции и военные журналисты были тесно связаны с бойцами и командирами, с рабочими, колхозниками, вели с ними переписку, привлекали к участию в работе газет и на радио.

Советская документальная фотография времен Великой Отечественной войны. Часть 1

Исследовать советскую документальную фотографию времен Великой Отечественной и легко, и трудно в одно и то же время. Легко – потому что и по периодизации, и по включаемому в поле зрения исследователя материалу тут нет никаких сложностей. Сроки определяются датами начала и конца войны – для Советского Союза это с 22 июня 1941 г. по 9 мая 1945-го. Материал – снимки военных фотокорреспондентов, сделанные в течение 1418 дней, что длилась война, получившая сразу же название Великой Отечественной.

Следует заметить, что из-за строгостей военного времени съемки на полях сражений имели возможность делать только профессионалы, аккредитованные в крупнейших изданиях (центральные газеты «Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда» и др.), информационных агентствах (ТАСС, Совинформбюро), газетах, издаваемых в боевых условиях (начиная с дивизионных и армейских газет и кончая газетами фронтов). Случаи, когда бы человек, занимавшийся в предвоенное время фотографией – профессионально или любительски – оказывался на фронте с камерой и снимал «для себя», почти не известны. Эти люди обычно попадали в поле зрения дивизионных или армейских газет и очень скоро – если, конечно, у них были хоть какие-то творческие потенции – становились фотокорреспондентами военных изданий.

Говорю об этом к тому, что исследователю фронтовой фотографии сегодня нет нужды рыться в личных архивах ветеранов войны в поисках забытых шедевров: за прошедшие десятилетия все, что можно было разыскать, обнаружено. В основном, это относится не столько к новым именам, сколько к тому, что оказалось в свое время неопубликованным у профессиональных фоторепортеров. Известно, что во фронтовых условиях они, чаще всего, отсылали отснятые «катушки» пленок в редакцию, где их проявляли и выбирали для печати лишь те немногие кадры, которые отвечали задачам дня и идеологическим требованиям, предъявляемым к фотоинформации.

О последних следует сказать особо. С первых же дней войны и до того жесткая партийная цензура стала еще жестче. Все, что не умещалось в тесные рамки представлений о героизме советского воина, о победном шествии Красной армии, о коварстве и жестокости врага, – безжалостно отметалось и не попадало на страницы изданий. Только много лет спустя, когда война стала уже далекой историей и обрела многомерность, знаменитые фотожурналисты, роясь в своих архивах (иногда это делали, увы, их наследники), извлекали оттуда никогда не публиковавшиеся кадры, печатали их, давали на выставки, предлагали составителям многочисленных изданий, посвященных фотолетописи минувшей войны1.

Поэтому нынешнему нашему взгляду военная фотожурналистика открывается в гораздо более полном и разностороннем виде, нежели она представала перед взорами современников полвека тому назад.

Несколько слов о предвоенном фото

Георгий Петрусов. Самолет «Максим Горький». 1934

Для того чтобы глубже понять творческий потенциал советской фронтовой фотографии, следует хотя бы вкратце обрисовать состояние светописи в предвоенный период. В отличие от полных эстетических поисков и новаторских экспериментов бурных 1920-х гг., 1930-е стали временем покоя и статики. В фотографии развивались, в основном, традиционные жанры изобразительного искусства: портрет, пейзаж, натюрморт. Под их воздействием репортажная фотография также обретала не свойственные ей по природе черты. Становилась картинной, уравновешенной, благостной.

Уже в середине десятилетия, когда была принята Сталинская конституция, в официальных суждениях о происходящем в «стране победившего социализма» стали преобладать торжественно-бравурные интонации. Соответственно, репортажная фотография утратила проблемный характер, обретя черты официального отчета об очередных достижениях.

Показательно, как выглядел в эти годы фоторепортаж об армии. О ней, – в особенности об авиации, «сталинских соколах», которые были окружены не только заботой вождя, но и искренней любовью народа, – в прессе появлялось немало снимков. Но они ни в чем не отличались от подавляющего большинства других фоторепортажей: те же качества, много позже, уже в послевоенное время, получившие название «лакировка действительности».

Последняя была в особенности заметной, когда речь заходила о трагических сюжетах из жизни авиации. В середине 1930-х разбился суперлайнер «Максим Горький». В конце десятилетия погиб первый пилот страны Валерий Чкалов. И то, и другое события случились в столице, где жили и работали сотни фоторепортеров. Тем не менее ни в одном издании не появилось ни одного снимка с места трагедии, не были показаны жертвы или хотя бы искалеченная техника, – фоторепортеры (как, впрочем, и кинохроника) ограничились фиксацией торжественной картины пышных похорон.

Первые военные снимки

Евгений Халдей. 22 июня 1941 года. Объявление о начале Великой Отечественной войны. Москва, улица 25-го Октября.

Если использовать метафорическое в обычных условиях выражение «в одно мгновение все переменилось до неузнаваемости» буквально, то оно как нельзя более точно обозначит случившееся в полдень 22 июня 1941 г., когда в радиовыступлении В.М. Молотова было сказано о начале войны. Руководители газет и информагентств знали о случившемся чуть раньше, так что они успели вызвать в редакции, несмотря на воскресный день, многих журналистов, в том числе и фоторепортеров.

Евгений Халдей рассказывал мне2, как была сделана его знаменитая фотография людей, слушающих на улице выступление Молотова. Срочно вызванный в редакцию Фотохроники ТАСС, которая находилась тогда на улице им. 25 Октября (ныне – Никольская), он увидел из окна, что люди собираются на тротуаре напротив большого радиорепродуктора в ожидании анонсированного важного правительственного сообщения. Зная, о чем оно будет, репортер, схватив камеру, выскочил на улицу. Там он сделал снимок, ставший знаменитым. Вместе с фотографией другого видного репортера Ивана Шагина, зафиксировавшей этот же самый момент, но в другом месте Москвы, – он точно запечатлел не только самый факт, но и, что гораздо ценнее, состояние людей.

В этих композициях, в отличие от многого, что им воспоследует, нет еще пропагандистского пафоса, нет партийной тенденциозности, нет расстановки «нужных» акцентов. Тут фотография выступает во всей своей красе, она демонстрирует несравненную с другими способность запечатлевать конкретное и неповторимое многообразие действительности. На сей раз – лиц, характеров, эмоций. Великий драматург-жизнь создал ситуацию, в ней люди раскрылись до конца.

Внимательному анализу – с использованием данных социальной психологии и физиономистики – открывается очень многое в «прочтении» двух первых снимков войны. С них встает образ того народа, который затем вынесет четыре долгих года тяжких испытаний. На этих снимках мы видим явно растерянных, смятенных, а также, что особенно шокирует, если вспомнить расхожие пропагандистские штампы про «идейно-политическое единство советского народа», разъединенных свалившимся известием людей.

Иван Шагин. 22 июня. Москвичи слушают выступление В.Молотова по радио 1941 г.

Фотография, как известно, умеет останавливать время и вместе с тем длить его в наших реакциях и осмыслениях, она очень многое рассказывает внимательному взгляду даже в самых непритязательных своих произведениях. Вроде бы бессюжетное, а в снимке Шагина еще к тому же и пластически инертное изображение: снятые с верхней точки столпившиеся люди выглядят странным нагромождением голов. И при этом на лицах случайно оказавшихся рядом москвичей написана целая гамма разнообразных эмоций.

Мне кажется плодотворным сравнение двух вышеназванных снимков, сделанных в первый день войны, с тем, что мы увидим в дальнейшем. Очень несложно проследить эволюцию этих вот, запечатленных еще штатскими по своему статусу людей на долгих фронтовых дорогах. При том, что, к сожалению, в официальной пропагандистской модели, обязательной для редакторов газет и информагентств, главный упор был сделан не на отдельном человеке на войне, а на коллективах – от самых крупных, многотысячных, до небольших – рота, взвод, отделение.

Снимков, показывающих первые месяцы войны – месяцы тотального отступления, почти бегства советских войск, крайне мало. Понятно, что они были невозможны по цензурным соображениям. Кроме того, отступление было столь стремительным, что у журналистов, снимающих его, возникала опасность попасть в плен. Да и вообще следует помнить, что подавляющее большинство фоторепортеров никогда прежде не снимало войну. Те немногие, кто побывал в Испании, во время шедшей там Гражданской войны, или оказался в районе боевых действий в Финляндии, на Халхин-Голе, на озере Хасан, составляли ничтожное меньшинство. Это давало основание много лет спустя одному из классиков советской фотопублицистики Максу Альперту заявить: «Никакого опыта съемки во фронтовой обстановке ни у кого из нас не было»3.

Фотокорреспонденты раскрывали темы отступления, чаще всего, в косвенной форме: они показывали уходящих на Восток не воинов, а мирных граждан. Или запечатлевали торопливые прощания с ними солдат с обещаньем скоро вернуться (большинство этих снимков их авторы, не сговариваясь, так и называли: «Мы вернемся!»). Но даже эти редкие «пораженческие» фотографии часто вызывали отторжение, причем не только у цензоров или бдительных редакторов изданий. Известен случай, когда в первые месяцы отступлений на Украине два военных корреспондента – пишущий и снимающий – встретили на сельской дороге старика со своей старухой и двумя малолетними внуками. Старик был впряжен (именно впряжен, так как на спине его видны были кожаные ремни) в повозку с нехитрым крестьянским скарбом. Жена его толкала тележку сзади, внучек постарше шел рядом, а совсем маленький, с голой попкой, лежал сверху на куче тряпья. Все были босы.

Яков Халип. В горькие дни отступления. Днепропетровщина. 1941

Журналисты – а это были известный писатель Константин Симонов и фотограф Яков Халип – заспорили, этично ли в такой ситуации наставлять на путников объектив камеры. К счастью, несмотря на возражения, репортер сделал снимок «для себя»: понятно, что у него не было никаких шансов появиться в «Красной звезде» или, тем более, быть распространенным от имени Совинформбюро (называю два органа печати, для которых работал Халип). Уже после войны, много лет спустя, когда снимок этот стал классикой фотожурналистики, Симонов вспоминал о давнем споре: «тогда мы были оба по-своему правы: фотокорреспондент мог запечатлеть это горе только одним образом – только сняв его, и он был прав. Мне показалось тогда стыдным, безнравственным, невозможным снимать все это, я бы не мог объяснить тогда этим людям, шедшим мимо нас, зачем мы снимаем их страшное горе. И я тоже по-своему был тогда прав»4.

Преодоление табу

Проблема «можно – нельзя» в фронтовой фотографии, как показали первые же месяцы войны, не сводится только к цензуре или верной расстановке политических акцентов. Всякая война – это кровь, страдания, смерть. Есть некоторые сюжеты, на которые общество накладывает табу: скажем, считается недопустимым показывать разорванные на части тела, вытекшие глаза и т.д. Такие ограничения существуют даже в начале ХХI в. Что же говорить о поре, отделенной от нас шестью десятилетиями? Да еще – в условиях государства, где в предвоенное десятилетие насаждалась пуританская мораль?

Бомбой, одним махом взорвавшей все табу, оказался опубликованный в «Правде» – главной газете страны, служащей эталоном для всех остальных – в конце 1941 г. снимок фронтового корреспондента Сергея Струнникова. Он стал иллюстрацией к очерку Сергея Лидова «Таня», рассказывающего о восемнадцатилетней партизанке, повешенной фашистами в подмосковной деревне Петрищево. «Таня» – это партизанское имя Зои Космодемьянской, надолго ставшей символом сопротивления врагу. Впрочем, для нашей темы важнее подчеркнуть, как именно была сфотографирована погибшая партизанка. Репортер снял ее с обрывком веревки на шее, с обнаженной грудью. Причем снял крупным планом.

Сергей Струнников. Казненная немцами Зоя Космодемьянская. 1941

Можно, конечно, говорить, что запорошенное снегом лицо и тело девушки не были обезображены, они даже сохранили – если можно тут применить такое слово – красоту. Но факт остается фактом: не только мертвое тело, веревка на шее, но и обнаженная грудь в течение предвоенного десятилетия не могли появиться не только ни в одной газете страны, но и ни на одной фотографической выставке. (Достаточно вспомнить, что в предвоенном советском фотоискусстве по цензурным соображениям отсутствовал такой популярный в мировой светописи жанр, как акт. Он с превеликим трудом пробил себе дорогу только в 1970-е годы, т.е. через 30 лет после снимка Струнникова.)

Конечно, обнаженная женская грудь – не самый частый сюжет во фронтовой фотографии. И вряд ли стоило из-за него ломать копья. Однако появление этого снимка на страницах центрального партийного органа в значительной мере раздвигало рамки дозволенного. Трагические сюжеты – пусть и не очень часто – стали присутствовать в работах фотокорреспондентов. У разных авторов можно было встретить такие темы, как похороны погибших товарищей, пепелище разрушенных домов, трупы воинов, лежащие на дорогах и полях сражений.

Справедливости ради следует сказать, что подобные сюжеты, в основном, оказывались в той части снимков, которые не публиковались во время войны, оставаясь до поры до времени в архивах фотографов. Только годы спустя, готовясь к очередной годовщине Победы (а к ним всегда были приурочены большие фотовыставки), репортеры извлекали из своих запасов новые и новые, прежде никому не ведомые отпечатки. Если в 1941–1945 гг. на снимках превалировали трупы врага, то по мере расширения представлений о минувшей войне на выставках и в издаваемых на эту тему альбомах все чаще стали появляться фотографии, где показаны и жертвы победившей стороны. В качестве примера приведу лишь один леденящий душу снимок, сделанный Марком Марковым-Гринбергом в конце войны в одном из фашистских концлагерей. Из открытой дверцы печи крематория видна рука, – все, что осталось от человека.

Марк Марков-Гринберг. Человеческие останки в печи крематория концлагеря Штутгоф

Снятие табу с некоторых тем и сюжетов позволило уже в послевоенное время по-новому увидеть такую важную составную часть войны, как блокада Ленинграда. Если прежде об этих месяцах публиковались только те снимки, где были показаны сражения на Ленинградском фронте или активная жизнь обитателей осажденного города, то годы спустя на выставках и в печати стали появляться трагические кадры. Трупы горожан на улицах города: не только жертвы бомбардировок и артобстрелов, но и те, кто умер от голода. Очень часто у тех, кто должен бы похоронить их, от постоянного недоедания не было сил сделать это. Или страшные кадры, где родители тянут по заснеженным улицам саночки, на которых – завернутые в тряпье детские трупики.

Георгий Коновалов, Михаил Трахман. Невский проспект. Май 1942

Борис Кудояров, Михаил Трахтенберг, Всеволод Тарасевич находили в себе силы в трагические дни ленинградской блокады фиксировать происходящее на улицах города и в его домах. Они прекрасно понимали, что снятое ими надолго осядет в их архивах, и все же снимали, – вопреки идеологическим требованиям партийных инстанций и запросам редакций. Они пользовались тем, что уличные съемки меньше контролировались, чем, скажем, съемки на заводах и фабриках. Говорю об этом потому, что много лет спустя, когда два известных писателя Алесь Адамович и Даниил Гранин работали над «Блокадной книгой», они не смогли обнаружить производственных снимков тех дней. По многочисленным рассказам блокадников они знали, что рабочие в цехах привязывали себя к станкам, чтобы не упасть от голода. Но ничего подобного на фотографиях им обнаружить не удалось: бдительная цензура не допускала туда людей с камерами.

Оружие партийной пропаганды

Нет смысла специально исследовать советскую пропагандистскую машину, запущенную в ход с первого же дня войны. О ней много написано, тем более что она была создана задолго до июньских дней 1941-го. Хорошо отлаженная, она сразу же стала работать на нужды обороны. В первые же дни войны были приняты постановления ЦК ВКП(б) и Главного управления политической пропаганды РККА и ВМФ, положившие начало перестройке всей печати на военные рельсы5.

Они были пронизаны лозунгом дня: «Все – для фронта, все – для победы». Ради достижения названных целей налаживалась жесткая вертикаль управления с абсолютным подчинением всех средств пропаганды (в том числе, прежде всего, печатной) Государственному комитету обороны (ГКО).

В исследовании, посвященном фотопублицистике времен Великой Отечественной войны6, сформулированы те цели, которые правящая партия большевиков ставила перед средствами массовой информации. «В первый период войны (июнь 1941 г. – ноябрь 1942 г.) была поставлена задача воспитания ненависти к врагу, мужества, героизма, стойкости. Особое значение в это время имели фотообвинения – новый жанр, появившийся в первые месяцы войны»7.

Первый период – это пора отступлений и поражений. Очень трудно в такое время создавать на снимках картины мужества и героизма. Скорее тут уместны такие понятия, как стойкость и ненависть к врагу. И, соответственно, материалом для фотообвинений в первом периоде становились снимки, показывающие разрушения и жертвы, которых было великое множество. Для зрителей, еще недавно видевших на снимках картины мирной жизни, изображение искореженных домов, убитых женщин и детей, развороченной пашни с золотящейся неубранной пшеницей, – все выглядело, конечно же, суровым обвинением врагу.

Пожалуй, на первом, трагическом этапе войны понятны были некоторые ограничения в показе неудач советской армии. Они, как мы видели на примере спора, возникшего у писателя К. Симонова с фоторепортером Я. Халипом, рождались не только в кабинетах Агитпропа ЦК ВКП(б), но и в сердцах самих журналистов.

Другое дело – последующие этапы. «Для второго периода (ноябрь 1942 г. – декабрь 1943 г.) войны, – читаем мы в том же исследовании, – важнейшей была задача воспитания у советских воинов высокого наступательного духа, мобилизации всех сил на окончательный разгром врага. Фотопублицистика этого периода пронизана пафосом наступления»8.

Яков Халип. Ноктюрн. 1942

Оставляю на совести автора этой периодизации формулу «окончательный разгром врага», отнесенную к 1942–1943 гг. Однако пафос наступления действительно для этого периода войны становился ведущим, – по мере того как советская армия переставала отдавать свои земли и переходила к их постепенному возврату. Хотя в указанное время не все было так гладко, как может показаться, исходя из бравурной формулировки. Наступление не сразу стало тотальным, наряду с участками фронта, где дела шли хорошо, были и другие, – там либо противник наступал, либо происходило многомесячное затишье.

Говорю это к тому, что «спущенная» из недр партийных структур оптимистическая оценка момента не только отличалась по сути от происходившего в этот период войны. Опасность формулировки состояла, прежде всего, в ее влиянии на редакционный аппарат средств массовой информации. При таком понимании общего хода дел и заказ фотографий, и их постановка на газетной полосе подчинялись оптимистической формуле. Нередко это приводило к определенным перекосам в воссоздании происходящих на фронтах событий. Получилось так, что середина войны – тот период, когда уже миновала пора чреватого быстрым поражением «блицкрига» и не настали месяцы безостановочного марша на Запад по землям восточноевропейских стран, – оказалась прослеженной в фотокадрах недостаточно внимательно. Вернее, она была трактована так, как следовало бы трактовать финальный этап войны.

А ведь всякая война, в особенности столь долгая, как эта, имеет кроме завязки и развязки еще и ту самую середину, которая в итоге определяет ее неповторимое лицо. Даже беглый взгляд на весь корпус снимков, сделанных в 1941–1945 гг., – а их, как отмечалось выше, опубликовано в послевоенные годы очень много, – способен привести внимательного зрителя в недоумение. Среди этих фотографий очень небольшой процент посвящен, если так можно выразиться, «прозе» войны. То разочарование, которое испытали А. Адамович и Д. Гранин, готовя к изданию книгу о тыловом Ленинграде, постигает каждого, кто хотел бы по военным снимкам определить, какими были фронтовые будни.

В связи с тем, что четыре военных года отмечены в советской фотографии господством репортажа, на задний план отошли все остальные жанры. А они – пусть в свернутом, редуцированном виде – продолжали существовать. В частности, всякая война дает немало материала для того, что в фотокритике и фототеории принято называть жанровой фотографией. Можно смело, не боясь ошибиться, сказать об этом, основываясь на художественной литературе (напомню, к примеру, «В окопах Сталинграда» В. Некрасова) или воспоминаниях фронтовиков, что минувшая война не стала исключением.

Вместе с тем и количество, и качество снимков, сделанных в жанровом ключе, явно не соответствовало ни богатству и разнообразию фронтовой жизни, ни масштабу дарования снимавших фотографов. Буквально по пальцам можно пересчитать удачные композиции, в которых не грохочут выстрелы, не ползут танки, не бегут в атаку солдаты. Причем и в них чаще всего угадываются некие банальные образные ходы, которые, что называется, лежат на поверхности. Недаром иногда они почти дословно повторяются у разных фотомастеров. Приведу только один пример. У Я. Халипа есть сделанный на фронте снимок, названный им «Ноктюрн». На развалинах стоит и играет на скрипке солдат. Ему аккомпанирует находящийся слева, на переднем плане, баянист. На заднем плане расположена группа трогательно внемлющих импровизированному концерту воинов.

Дмитрий Бальтерманц. Чайковский. 1945

У другого, не менее знаменитого автора, у Д. Бальтерманца, ничего не знавшего о снимке коллеги, есть работа под названием «Чайковский». Там тоже развалины, тоже музицирующие воины. Только вместо скрипки и баяна чудом уцелевшее пианино. И вместо многолюдного заднего плана – всего пять человек вместе с играющим. Есть и другие различия: вместо нижней точки съемки верхняя, иное решение световоздушной среды и т.д.9. Не стану продолжать: главное тут все же поразительное сходство авторской мысли, движение по накатанному руслу, использование одинаковых, по сути, образных средств.

Можно, конечно, свести это совпадение к курьезу. Или к творческой лености известных фотографов. Или к тому, что они, вспомнив довоенные приемы «постановочной» светописи, прибегли к наивной режиссуре, рассчитывая на зрительский эффект. Я же все-таки склонен объяснять случившееся и – шире – пренебрежение репортеров фронтовыми буднями более общими причинами. Теми принципиальными установками, которые давались партийными инстанциями газетам и информационным агентствам.

Для подтверждения своего вывода приведу пример из сходной сферы творчества – кинопублицистики. Рядом с фотографами на фронтах работали кинооператоры. Они тоже снимали километры пленки – для еженедельных хроникальных выпусков «Новости дня», для военных киножурналов, для специальных документальных лент. Евгений Габрилович, знаменитый советский киносценарист, автор снятого в 1943 г. жанрового фильма «Два бойца», пожалуй, единственного из тех, что появились в военные годы, – не раз сетовал на то, что ему и в работе над этим сценарием, и в других случаях никак не удавалось, просматривая съемки коллег-хроникеров, обнаружить живые детали солдатского быта. Приходилось всякий раз полагаться на свою память военного корреспондента, на рассказы друзей, на воспоминания ветеранов войны.

2 См.: Вартанов А. День первый – день последний // Журналист, 1995, № 1.

3 Альперт М. Беспокойная профессия. М., 1962. С. 58.

4 Симонов К. Страница военная // Фотожурналист и время. М., 1975. С. 128.

5 См.: «О содержании фронтовой, армейской и дивизионной печати», «О работе армейской, окружной и дивизионной печати в связи с призывом в армию» – 23 июня 1941 г.; «О работе на фронте специальных корреспондентов» – 9 августа 1941 г. и др.

8 Там же. С. 13.

9 Точно такая же фотография под названием «Музыкальный момент» есть у Марка Редькина (см.: Редькин М. Избранные фотографии. М., 1978. Илл. 25). Та же пятерка солдат, что и у Дмитрия Бальтерманца, снята им в следующее мгновение, о чем можно судить на основании положения фигуры, находящейся в левом углу композиции. Кроме того, чуть изменена позиция камеры.

Продолжение

«С лейкой» и блокнотом: Журналисты на войне

(Продолжение. Начало — )

В книге «В редакцию не вернулся…» есть очерк о военном журналисте Малибашеве Александре Михайловиче. А на свободной нижней части заключительной страницы рукою папы написано, что Саша Малибашев в 1930 году работал в нашей военной газете «Красноармеец» Приволжского военного округа, и за его подписью у меня сохранилось с тех пор удостоверение о сотрудничестве как фотокорреспондента в этой газете.

С сентября сорок первого года на протяжении целого года командующим 21-й армии был генерал Гордов В.Н. В этот период армия с тяжёлыми боями отходила из района Ахтырки через Харьков и Белгород до степного междуречья Дона и Волги под Сталинград, приступив к длительным оборонительным боям. В октябре сорок второго года командующим 21-й армии был назначен генерал Чистяков Иван Михайлович, который прошёл с этой армией почти три года, т.е. до Победы, что для военного времени было больше редкостью, чем правилом.

Гитлеровские армии продвигались к Сталинграду, разрушая на своём пути наши города и сёла, зверски уничтожая мирное население, не щадя малых детей и стариков. Из сибирских и дальневосточных районов страны наши армии получали подкрепления в живой силе и боевой технике.

Сталинградский фронт. Осень 1942 г. Военкоры Г. Тертышник (слева) и Б. Мясников

Фотографии Сталинградской битвы Н. Финикова публиковались в этот период также в центральных газетах «Красная звезда» и «Правда».

В конце 1942 года он награждается медалью «За боевые заслуги» и медалью «За оборону Сталинграда».

Вот интересное стихотворное произведение на четырёх страницах, отпечатанное 15 декабря 1942 года в типографии «Боевого натиска», под названием «Застольное слово», которое посвящено пятисотому номеру газеты. Автор свой собственный — Леонид Кацнельсон. Выполнено оно в виде персональных четырёхстрочных посвящений многим лицам, связанным с выпуском родной газеты. Вот некоторые из них:

Ну, что же, вспомним, как сумеем,
Как смерть глядела нам в глаза,
И гомельскую эпопею,
И белорусские леса.

И Днепр, и степи Украины,
И тихий городок Оскол,
Весь путь, где вереницей длинной
К бойцам в окопы «Натиск» шёл.

И гул боёв, и дым пожаров…
И мы, собравшись в этот час,
Взгрустнём, что Саша наш Макаров
Не здесь на пиршестве у нас.

Тебя, кто вечно в пылком раже
Анатолетти петь готов —
Властитель дум, гроза всех фрицев
Неистощимый Горюнов!

Друзья, поднимем стопки выше
За наших славных мастеров,
За вас, Чухланцев и Тертышник,
И ты, бурлящий Мясников!

…Но кто, достойнейший вниманья,
Мной не помянут до сих пор?
Привет тебе, Астафьев Саня,
Неистребимый репортёр.

Тебе почёт, Володя Клюжев,
Швырявший в Гитлера «Запал».
Не раз жилось фашистам хуже,
Когда ты в них перо вгонял.

А ты, с блистательной сноровкой,
Творящий старой «лейкой» класс,
Солдат в боях ты прославляешь,
Громоподобный Николас!

Вас, кто трудился хорошенько
Весь год, не покладая рук, —
Тебя, Маруся Гончаренко
И прочих боевых подруг!

Но шутке час, а делу время.
Собравшись здесь накоротке,
Мы в этот миг с бойцами всеми
Стоим, оружье сжав в руке.

И нынче, бросив пятисотый
Свистящий, яростный снаряд,
С врагом свести клянёмся счёты,
В боях за гордый Сталинград.

Боец, когда под Сталинградом
За Родину идёшь ты в бой,
С тобой на штурм шагает рядом
Наш славный «Натиск Боевой».

После окончания жесточайших сталинградских боёв коллектив редакции газеты тепло прощался с любимым редактором подполковником П.П. Яхлаковым — его перевели в военный отдел центральной газеты «Правда».

К нам назначили нового редактора — майора В.А. Бобылёва.

А уже летом во время курско-прохоровских боевых действий в армию и в нашу редакцию приехал заместитель начальника военного отдела газеты «Правда» гвардии подполковник П.П. Яхлаков. На одной из фотографий запечатлена встреча двух редакторов «Боевого натиска».

Слева П.П. Яхлаков, справа — В.А. Бобылёв

В своей книге «Служим Отчизне» командующий армией генерал-полковник, Герой Советского Союза, И.М. Чистяков тепло отзывается о роли газеты и её журналистах: «Огромную помощь политработникам и командирам оказывала армейская газета „Боевой натиск“. Газетчики, как говорится, в любую щель пролезали во время боя, всё замечали. Воины армии — солдаты, сержанты, офицеры и генералы любили свою газету, всегда ждали её с нетерпением. Из газеты они узнавали о героических подвигах товарищей, о событиях на своём участке, о положении на фронтах. На страницах газеты они делились опытом борьбы с врагом. Газета на фронте была верным учителем и помощником советских воинов».

После прохоровских сражений в пути на другую боевую позицию у Богодухова — август 1943 г. редакционный автомобиль попал под обстрел фашистского аса на втором его заходе — на первом заходе мы успели выскочить и залечь в боковом кювете. Вот что осталось от моей «лайбы».
Н. Фиников.

Успешное завершение боевых действий в летний период 1943 года в районах Прохоровки, Белгорода, Харькова получило высокую оценку в многотомном труде «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941 — 1945 гг.»: «В этих боях лучшим соединениям немецко-фашистской армии противостояла одна из наиболее опытных советских армий — 6-я гвардейская, бывшая 21-я армия».

Пятьдесят дней продолжалась Курская битва — одна из величайших битв Второй мировой войны.

Немецкая армия потерпела поражение, от которого уже не могла оправиться до самого конца войны. Историческая победа под Курском продемонстрировала возросшее могущество Советского государства и его Вооружённых Сил. Её ковали на фронте и в тылу все советские люди.

1943 г. Район боёв на Курской дуге. Гвардейцы-волжане — бойцы С. Архипов, Н. Самойлов и офицер Г. Клюжев у посаженного нашими лётчиками-истребителями подбитого в воздушном бою немецкого «Мессершмитта»

Дальнейший путь редакции «Боевого натиска» вместе с армией лежал в направлении Невеля, Полоцка и Даугавпилса.

Август 1944 г. 6-я гвардейская армия. После успешного форсирования Западной Двины, освобождения Витебска и Полоцка, наша армия освобождала от фашистов латвийскую землю в направлении Даугавпилса. Слева направо: редактор В. Бобылёв, военкор А. Сурков, нач. политотдела 67-й гвардейской стрелковой дивизии М. Бронников.

22 апреля 1943 года за героические подвиги и отличные боевые действия по окружению и разгрому немецко-фашистских войск под Сталинградом Указом Президиума Верховного Совета СССР 21-я армия была преобразована в 6-ю гвардейскую армию.

С этого времени на лицевой стороне газеты «Боевой натиск» впереди названия появляется гвардейский знак, а на правой стороне гимнастёрок военных журналистов газеты крепко прикручивается красивый металлический знак «Гвардия».
Удостоверение гвардейца на имя гвардии капитана Н. Финикова у меня хранится до сих пор.

Но ещё в конце 1942-го и в начале 1943-го года восемь соединений нашей 21-й армии получили звание гвардейских.

«Кто сказал, что надо бросить песни на войне?»

Эту часть я хочу начать с воспоминаний гвардии майора Г.Н. Ковтунова, начальника штаба 138-го гвардейского артиллерийского полка, о событиях в районе сёл Черкасское и Коровино в начале июля сорок третьего года.

«Шли тяжелейшие бои с гитлеровскими танковыми частями. В особенно трудном положении оказалась вторая батарея, которой командовал гвардии капитан Г.М. Васильев. У нас о них не было никаких сведений. Где-то около полуночи в штабную землянку привели двух красноармейцев. Окровавленные повязки, чёрные от копоти лица, изорванные в клочья гимнастёрки и брюки, какой-то предмет, отдалённо напоминающий чемодан, в руках.

— Кто такие?

— Мы из второй, — глухо ответил один из бойцов и, пошатнувшись, ухватился за косяк двери.
Все, кто в этот момент находились в землянке, разом повернулись к ним.

— Медиков сюда! Пулей! И быстренько сообразить чего-нибудь горячего…

А я никак не мог оторвать взгляда от того чемодана, который остался стоять у двери. Я сразу узнал: не чемодан это, а футляр от баяна Васильева, с которым тот никогда не расставался… И горькое предчувствие охватило душу, вытесняя ещё теплившуюся надежду.

На дне футляра баяна была записка: «Я хорошо знаю, что на жизнь почти не остаётся шансов. Жаль, конечно, но страха нет. Клянусь, что буду биться с врагом до последней капли крови и не сделаю ни шага назад. Васильев».

Начальник политотдела 67-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии полковник Михаил Максимович Бронников сказал, чтобы баян командира батареи непременно сохранили, а после войны отдадим его в музей.

1944 г. Прибалтийский фронт. Станция Зуино Калининской обл. Встреча в редакции армейской газеты «Боевой натиск» после успешной операции против гитлеровских оккупантов.

В некоторых заметках газеты «Боевой натиск» упоминались и бойцы нашей дивизии. Рассказывалось, например, о комсомольце гвардии сержанте В.С. Рублевском. Его старший брат пал смертью храбрых при защите Брестской крепости ещё в сорок первом. Владимир занял его место в боевом строю. Он участвовал в боях под Сталинградом. На Курской дуге уже возглавлял пулемётное отделение. У села Черкасское в течение одного только дня он принял участие в отражении десяти вражеских атак.

Была в газете заметка и о нашем орудийном расчёте, которым командовал гвардии старший сержант Каурбек Темирбулатович Тогузов. В течение двух первых дней боёв с гитлеровцами на Курской дуге орудие подбило два «тигра» и пять «фердинандов» и «пантер».

В заключение приведу высказывание знаменитого советского писателя и драматурга, военного журналиста Константина Симонова:

«Мы (корреспонденты) можем записать в блокнот два-три слова и потом развернуть из этого картину. Они (фотокорреспонденты) не могут снять потом. Они могут снять только в этот момент. Тот танк, который идёт на них, и ту атаку, которую они видят, и то бедствие, которому они стали свидетелями. То, что осталось на плёнке, это и есть их память о войне, и в тоже время это уже не их память. Это стало памятью человечества».

Недавно знакомые моего папы принесли мне вырезку из газеты «Волжская коммуна» за 9 мая 1992 года (страница 2), о существовании которой я не знал.

Вот она:

С сентября 1944 года Н. Финикова перевели военным фотокорреспондентом в главную газету страны — «Правду» — и его закрепили за 3-м Белорусским фронтом, который в этот период имел задачу ускорить наступление наших войск в район Восточной Пруссии и тем самым задержать существенные силы гитлеровской армии, чтобы их не могли привлечь для обороны Берлина.

В этот период командующим 3-м Белорусским фронтом был самый молодой из выдающихся советских командующих фронтов генерал армии Иван Данилович Черняховский. Ему было 36 лет. Несмотря на свою молодость, он прошёл войну с первых её дней, будучи на разных должностях при обороне советских западных границ и древнего Новгорода, в наступлении на Курской дуге и при форсировании Днепра.

В разгар сражений за Восточную Пруссию Советская Армия 18 февраля 1945 года потеряла командующего 3-м Белорусским фронтом. Он был сражён осколком тяжёлого снаряда, поразившим сердце.

В командование 3-м Белорусским фронтом был назначен Маршал Советского Союза А.М. Василевский.

10 апреля штурмом был взят главный город-крепость и важный порт Восточной Пруссии — Кёнигсберг.

Впереди был Берлин

Вот и Берлин!

Этот период боевых действий советских войск запечатлён в фотографиях гвардии капитана Н. Финикова, которые печатались в газетах «Правда», «Красная звезда», а в дальнейшем использованы в журналах, энциклопедиях, книгах («Штурм Кёнигсберга»).

Военный Совет 3-го Белорусского фронта наградил в апреле 1945 года гвардии капитана Н. Финикова орденом Отечественной войны II степени.

3-й Белорусский фронт. Штурм Кёнигсберга

5 мая 1945 года в день советской печати первый комендант Берлина, гвардии генерал-полковник, Герой Советского Союза, Н.Э. Берзарин собрал на площади перед разрушенным рейхстагом большую группу военных корреспондентов, кинооператоров с разных фронтов. В этой встрече принимали участие куйбышевцы Н. Фиников и кинооператор-документалист Н. Киселёв. Фотографии с этой встречи в разных вариантах состава группы сохранились у меня до сих пор.

Вот некоторые из них:

В верхней части фото в фуражке с широкой светлой эмблемой Н. Киселёв.

Последние репортажи войны

Сейчас я расскажу о судьбе последних военных репортажей двух военных корреспондентов газеты «Правда», которые в ночь с 8 на 9 мая получили срочное задание редакции газеты.

Столица Чехословакии, Прага, была ещё под немецкими фашистами. Активные пражане подняли восстание против них и просили Советскую Армию помочь им в освобождении города. Известный советский писатель Борис Николаевич Полевой, будучи военным корреспондентом в звании подполковника, получает в Берлине разрешение у командующего 1-м Украинским фронтом, маршала Советского Союза Конева Ивана Степановича самолётом попасть срочно в Прагу. В 7 часов утра 9 мая 1945 года этот самолёт садится на поле одного из городских стадионов в Праге. Следующим самолётом сюда прилетает Н. Фиников.

На этом снимке видно встречу второго самолёта пражанами:

А на этом снимке население Праги приветствует советских танкистов-освободителей на Карловом мосту:

Самарский фотожурналист, получивший первые навыки и уроки пользования фотоаппаратурой в Самарской студии кинохроники в конце двадцатых годов прошлого века, за одну ночь побывал в столицах двух европейских государств: поверженной Германии и освобождённой Чехословакии. Первая и единственная фотография из освобождённой Праги, напечатанная в газете «Правда», принадлежит гвардии капитану Н. Финикову (14 мая 1945 года).

Борис Полевой свою статью о событиях в Праге озаглавил «Последний военный репортаж».

В июне 1945 года самарский фотожурналист, гвардии капитан Н. Фиников награждён Указом Президиума Верховного Совета СССР медалями «За взятие Кёнигсберга», «За взятие Берлина», «За освобождение Праги».

Ещё об одном эпизоде ближнего послевоенного времени. 17 мая 1945 года маршал Советского Союза И.С. Конев в западно-германском курортном городе Бад-Вильдунген встречался с командующим американской группой войск генералом О. Брэдли. От имени советского правительства маршал вручил американскому генералу нашу высшую военную награду — орден Суворова первой степени.

Десятки советских и американских фоторепортёров и кинооператоров снимали эту сцену. От газеты «Правда» на этой встрече присутствуют военные корреспонденты Б. Полевой и Н. Фиников, материалы которых — статья и фотография — размещены на второй странице газеты за 21 мая 1945 года.

Этот визит маршала Конева к американскому генералу Брэдли был ответным. А поводом для этих встреч было то, что в конце апреля у немецкого городка Торгау свершилось одно из знаменательных событий войны. Войска 1-го Украинского фронта, с боем прорвавшись к Эльбе, впервые встретились с частями 12-й группы армий союзников. Вскоре после этого маршала Конева посетил американский генерал Брэдли и от имени правительства Соединённых Штатов Америки вручил ему высший американский военный орден. В те майские дни этот визит был яркой демонстрацией дружбы, скреплённой совместно пролитой в этой войне кровью.

Вот несколько фотографий с той памятной встречи:

Почётный караул американских войск встречает маршала Советского Союза И.С. Конева.

В центре военкор «Правды» Б.Н. Полевой

Ещё двадцать пять дней войны…

Но на этом не закончилось участие Н. Финикова во Второй мировой войне.

К 1418 дням Великой Отечественной войны ещё добавились 25 боевых дней на Дальнем Востоке, с 9 августа по 2 сентября, единственного самарского фотожурналиста, участвовавшего в войне с милитаристской Японией. Здесь было участие в первых штурмовых десантных группах по освобождению столицы северной Кореи — Пхеньяна и города русской славы — Порт-Артура. Заключительный аккорд этой войны — фото «И на Тихом океане свой закончили поход!», которое опубликовано в «Красноармейской иллюстрированной газете» в сентябре 1945 года.
Это фото я помню буквально с той поры.

На скалистом берегу моря у Порт-Артура расположились на отдых бойцы из подразделения гвардии капитана Григория Антоновича Александрова. Сорок лет назад здесь же, в Порт-Артуре, геройски дрался с японцами его отец, крестьянин Тверской губернии, Антон Александров.

А это — уникальная фотография, на которой венок от бойцов Красной Армии в пути для возложения к памятнику русским воинам, погибшим в войне с Японией в 1904 году, на русском военном кладбище в Порт-Артуре.

СПАСИБО ВАМ, ВЕТЕРАНЫ!

Спасибо за Победу вам, ветераны Великой Отечественной войны! Вы мёрзли в окопах, строили переправы, ходили в разведку, подрывали мосты… Как писал А.Т.Твардовский, вы шли в бой «не ради славы, ради жизни на земле». В минуты затишья вы вспоминали свою семью, думали, все ли живы-здоровы, беспокоились, почему так долго нет весточки из дома. И какой радостью светились ваши глаза, когда держали в руках долгожданное письмо с хорошими вестями. И сколько горя в них было, если приходили письма с печальными новостями. И вы были полны решимости мстить за всё, что вам было дорого. Вы мстили фашистам за свою семью — и не только за свою.

Тяжело вам было возвращаться в родные места, зная, что вас ждёт не дом, из которого вы уходили на фронт, а могильный холмик на погосте:

Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал,

И только теплый летний ветер

Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,

Раскрыл мешок походный свой,

Бутылку горькую поставил

На серый камень гробовой.

(М. Исаковский)

Дорогие ветераны! Спасибо вам за то, что вернули нам весну, молодость! Вы настоящие герои! Мы не имеем права забывать о вашем подвиге.

Спасибо за Победу вам, труженики тыла! Сколько сил, здоровья отдали вы великой Победе, приближая её своим героическим трудом! Женщины, которые вместо ушедших воевать мужчин, заняли их места на заводах, в поле. Это вы, измученные, голодные, не отходили сутками от станка, пахали, чтобы отправить снаряды и хлеб на фронт. Это вы вязали тёплые вещи для солдат, роняя слёзы и вспоминая мужа, брата, сына. Ваш труд неоценим, и мы должны об этом тоже помнить.

Спасибо за Победу вам, дети войны! Дети, чьё детство закончилось, как только началась война. Война и дети… Несовместимо! Чудовищно! Война разом оборвала звонкие детские песни. Чёрной молнией пронеслась она по пионерским лагерям, дачам, дворам. Миллионы советских ребят 22 июня1941года сразу повзрослели. Тяжёлой ношей легли на их неокрепшие плечи обязанности трудового фронта.

Дети войны, вы вязали снопы и вытачивали детали для военной техники, вы помогали перевязывать раны и писали письма в госпиталях, вы были сынами полка, ходили в разведку и погибали. Какое сердце не обожжёт память тех страшных лет, ставших суровым испытанием для наших ребят?!

Детям, пережившим ту войну,

Поклониться нужно до земли!

В поле, в оккупации, в плену,

Продержались, выжили, смогли!

(В.Салий)

Я хочу сказать «Спасибо!» всем тем, кто воевал, кто стирал в кровь руки – всем, кто приближал День Победы. Время неумолимо идёт вперёд. К сожалению, с каждым годом всё меньше становится ветеранов Великой Отечественной войны, тружеников тыла, детей войны. Они уходят от нас, и вместе с ними уходит частичка того вечного и прекрасного, что они взрастили в себе, преодолевая невозможное. Да, они уходят, но мы, живущие в 21 веке, не забываем их, несём их портреты в День Победы, как будто они с нами. Пока жива память о героях войны, они тоже живы! Юноши, защитники Родины, вдохновлённые примером мужества своих прадедов, будут достойно служить в рядах Российской армии и не дадут победить злу.

Девятое мая! Много ли для нас значит этот день? Для нас, кто помнит, какой ценой завоёваны мир, покой и свобода, ответ однозначный – очень много! А у тех, кто хочет переписать историю, кто ставит под сомнение подвиг солдат, ничего не получится. Россия помнит своих героев, и мы, её граждане, этой памятью сильны.

Советская журналистика в годы войны

Однажды, когда радикально менялась издательская модель, Осип Мандельштам аккуратно сказал: «Всю литературу делю на разрешенную и написанную без разрешения. Первая есть мразь, вторая — ворованный воздух». Так вот, с 1931 года вся советская литература стала только разрешенной, а журналисты, хотели они этого или нет, превратились в пропагандистов.

22 июня 1941 года, когда началась Великая Отечественная война, советская журналистика переросла в промышленность, где заранее все было предусмотрено. К этому времени уже был заготовлен план переформатирования журналистики применительно к интересам войны. Большинство ведущих советских литераторов, собственно, как журналистов, так и писателей, проходили специализированную военную подготовку. Например, Константин Симонов, который еще до войны, в конце 30-х годов, окончил специальные курсы военных корреспондентов.

Бойцы за чтением сводок Совинформбюро, 1942 год. (sovsojuz.mirtesen.ru)

Часто, читая произведения писателей-фронтовиков, мы удивляемся, как они предвидели судьбу своих героев, свою собственную? Они это не предвидели, а видели. Они готовились к войне. Если взять пьесу Константина Симонова «Парень из нашего города», то ее герой уходит из педагогического института в танковое училище, потому что впереди война. И он очень жестко говорит своему собеседнику, когда тот сообщает, что, в общем-то, не всем быть военными: «Всем! Сначала военными, потом все остальное».

Это мыслилось и как идея создания мирового социалистического государства, и как защита своей земли, на которую непременно должны напасть. Это была общая установка. Но вот когда война начнется точно, конечно, не знал никто. В газетах шел разговор о том, что есть пакт, никакой войны не будет. Более того, за суждения о необходимости срочной подготовки к началу войны можно было и в лагерь попасть. И попадали…

Чему обучались журналисты на военных курсах? Азам выживания на войне, азам согласованных действий. Конечно, их учили стрелять из штатного оружия: винтовок, наганов. Из пулемета умели не все.

Советские фронтовые корреспонденты, 1942 год. (waralbum.ru)

Практически с первого дня войны во всех округах, на всех фронтах, в каждой армии были расширены редакции, подготовлены к работе издательские организации. Сразу же началась работа. Люди оперативно получали предписания. Например, Василий Гроссман попал в «Красную звезду», Лев Славин — в «Известия», Платонов… Тогда он был в опале, хотя Сталин его все равно ценил. Так вот, Платонов стараниями Гроссмана тоже получил предписание в «Красную звезду». Одним словом, кто куда. Вполне комфортно чувствовал себя Евгений Петров, руководивший «Огоньком». Но получил предписание и поехал, куда сказали. Аналогично Фадеев, Симонов.

То есть люди работали. Некоторые из них были обучены ремеслу корреспондента, некоторые учились на ходу, как Гроссман. Но в начальной фазе обучали всех. Ну и, конечно, всем военным журналистам была дана общая установка, заказ на подвиги.

Несколько слов о том, как было устроено управление пропагандой в годы войны. Во-первых, существовало главное политическое управление Вооруженных сил, которое формировало установки, давало указания. Веером все эти директивы поступали во все издания, во все политические управления фронтов, дивизий, корпусов и так далее.

Журналисты-то были разные. Одни, как говорится в песне Симонова, — «с лейкой и с блокнотом», другие — «с пулеметом». Тут не перепутаешь. Даже у тех, кто воевал, было очень жесткое деление — на фронтовиков и всех остальных. Фронтовики — это те, кто непосредственно участвовал в боях. Среди них бывали и журналисты. Почему бывали? Потому что не журналистское это дело, как не дело командира армии лезть на командный пункт батальона. Но случалось всякое. Тот же Симонов выходил из окружения, принимал участие в боевых действиях. Кстати, позже он осмыслил это как центр своей биографии. Он ведь и завещал развеять свой пепел над тем полем, где держал оборону. То есть там, где он, функционер, литератор, был мужчиной-воином.

Минуты досуга, 1943 год. (albumwar2.com)

Что с началом войны изменилось в советской журналистике? Во-первых, у людей литературы, людей журналистики появилась вполне конкретная мотивация — они сражались с абсолютным злом. И с этой точки зрения многое было уже оправдано. Надлежало победить любой ценой, поскольку выбора не было: либо победа, либо гибель. Во-вторых, существенно раздвинулись цензурные установки, поскольку актуализировался курс на читательский интерес. Были нужны те писатели, кого читают. Они ценились. А в этом вопросе без искренности не получалось. Тем не менее цензура пристально следила за тем, чтобы не разглашалось то, чего разглашать не следовало: какие-то военные операции, реальные события (например, массовые истребления евреев). Не говорили и о том, что не была проведена эвакуация. О причинах ленинградской блокады тоже писать не полагалось. О коллаборационизме, о том, что в массовом порядке советские солдаты сдаются немцам не от страха, а потому, что не хотят защищать советскую власть, и так далее.

Все мы знаем имя человека, который стал символом немецкой пропаганды. Это Геббельс. Символом советской пропаганды был товарищ Сталин, который находил время на все. Следил он и за военной прессой, лично выказывал какие-то предпочтения, звонил, приглашал к себе. Константин Симонов, например, шестикратный лауреат Сталинской премии, был его любимцем от довоенных до послевоенных лет.

Кстати, многие писатели начинали войну в званиях сообразно их литературному рангу. Платонов, например, по рангу был капитаном. Закончил майором. Симонов начинал батальонным комиссаром (эквивалентно майору), закончил полковником (третью полковничью звезду ему дали уже после войны). Фадеев, Твардовский, Гроссман начинали интендантами 2-го ранга (тоже эквивалентно майору), а закончили подполковниками.

Какова была система распространения советской прессы? В этом вопросе было необходимо решить главную задачу — довести информацию до каждого советского гражданина. Поэтому прессу и покупали, и подписывались, и на улицах стояли специальные стенды, где вывешивали газеты. Приносили газеты и на предприятия, раздавали их, читали вслух.

Статья основана на материале передачи «Цена победы» радиостанции «Эхо Москвы». Гость программы — доктор исторических наук, профессор Давид Фельдман, ведущие — Владимир Рыжков и Виталий Дымарский. Полностью прочесть и послушать оригинальное интервью можно по .