Война и вера в бога

Чудеса в годы войны. Часть 2

Чудеса в годы войны. Часть 1

Победа.ru

Из рассказов протоиерея Василия Швеца

О заступничестве с вятителя Николая в годы Великой Отечественной войны

Дело было в конце войны, когда наши войска стояли перед укрепленным районом Восточной Пруссии. Тогда явился святитель Николай и повелел отслужить молебен перед началом штурма, предупредив, что иначе многие воины погибнут из-за неверия, а город так и не возьмут.

Но начальники наши не послушались вразумления, повели войска в наступление, И полегло там наших воинов многие тысячи, а укрепления так и не были взяты. Лишь когда подошли поляки и, узнав о явлении с вятителя, попросили священников отслужить молебен, укрепленный район был взят нашими войсками совместно с Войском Польским.

Об этом случае я слышал. А вот моя встреча со с вятителем произошла при таких обстоятельствах.

Весной 1945 года кто-то из начальства додумался напоить солдат перед наступлением. Целый танковый корпус пошел вперед, пьяные танкисты давили гусеницами немцев-беженцев на дорогах.

Наш минометный дивизион двигался по следам танкового корпуса, и все мы ужасались такой жестокости.

К ночи мы подошли к какому-то селению, расставили часовых. Я пошел проверять посты, после чего отошел в сторону от дороги, взглянул на небо — и остановился , как вкопанный. На небе явились славянские буквы, которые не мог тогда прочесть, так как не знал славянского языка, разобрал только слово «БОГ». Это было какое-то озарение, я задумался о смысле бытия, о том, доживу ли до конца войны, о том, что меня ожидает — и так простоял всю ночь, не замечая времени.

Утром зашел в немецкий дом, недавно покинутый хозяевами. Печь была натоплена, кровати чисто застелены. Мне стало очень жалко хозяев дома, наверное, они где-то недалеко спрятались. Очень захотелось спать, и я решил устроиться на диване, чтобы не мять постель. Снял сапоги и только прилег, как в комнату вошел старичок . Русский с виду, благообразный, в простой одежде. Я решил, что это один из р усских пленных или вывезенных на работу в Германию и удивился, неужели таких старых увозили на работы? Спросил его: «Ты откуда, дедушка, и как сюда попал?» Старичок ответил так: «Ты задумался о смысле жизни и о смерти — завтра встретишься с ней лицом к лицу, но не умрешь, а впоследствии послужишь мне. Тебя до конца войны ни одна пуля не тронет, даже ноготь не зацепит — по молитвам твоей матери».
Затем старичок начал обличать меня в грехах, вспомнил всю мою жизнь. Упрекнул меня, что не исполнил обещания, данного матери, не причастился, а только поисповедовался, уходя на фронт. «За это ты долго еще не увидишь ее», — сказал старец. Обличал он и р усских солдат за безобразия, предсказал, что они будут наказаны»1.

Старец стоял передо мной во время беседы, а я сидел на диване. В конце беседы я спросил: «Как тебя зовут, дедушка»? и наклонился, чтобы одеть сапоги. Когда поднял голову , никого в доме не было. Пошел по дому, заглянул за шкаф, затем спросил часового, не входил ли кто в дом и не выходил ли только что? Часовой ответил, что никого не видел.

А на следующий день я действительно увидел смерть лицом к лицу. Пошел по делам в штаб, перекинул автомат через плечо, хотя обычно ходил с пистолетом. На пути увидел, как в стороне от дороги метрах в пятистах что-то блеснуло. Удивился, кто там может быть — кругом наши войска, и решил подойти поближе. Когда приблизился вплотную к этому месту, обомлел: в укрытии находились девять немецких корректировщиков. Конечно, все стволы наведены на меня, за автомат хвататься было бесполезно — все равно не успею. Командир их вытащил пистолет, дал знак, чтобы остальные не стреляли и начал прицеливаться. Тогда я изменил направление движения и начал удаляться от них, каждое мгновение ожидая выстрела. Еще подумал: «Не так смерть страшна, как плен, они ведь могут скрутить меня». Вся жизнь прошла тогда передо мною, мышцы стали как каменные, казалось, что никогда не кончатся эти минуты, пока шел под пистолетом, направленным в спину. Когда зашел за ближайшую сопку, рухнул на землю, думал, что ранен, но оказалось, от нервного напряжения. Немцы так и не выстрелили. Потом доложил, что у нас в тылу корректировщики, но немцы успели уйти и я был очень доволен, ведь они меня не тронули.

Тогда я дал обещание исповедаться и причаститься после войны, повенчаться с женой и, чем смогу, послужить Богу.

В ноябре 1947 года, когда я уже жил в Ленинграде, явился во сне тот самый старец уже в архиерейском облачении и обличил, что не выполнил я обещаний своих: не повенчался с женой, не ношу к рест, боюсь в доме иконы держать. Затем сказал: ‘Ты хотел знать мое имя — звать меня Николай, приходи ко мне» , и назвал адрес. Пос л е этого добавил: ‘Через три дня ты узнаешь как была спасена Россия и твой город — не забудь об этом и поведай другим». Я запомнил этот адрес и когда разыскал указанный дом, оказалось что это… кафедральный Николо-Богоявленский собор в Санкт-Петербурге (тогдашнем Ленинграде).

Через три дня я выяснил, что в Ленинград прибыл митрополит Гор Ливанских Илия и, что завтра он будет служить Литургию в Николо-Богоявленском соборе. 9 ноября после окончания Литургии митрополит Илия преподнес храму частичку мощей святителя Николая, которая и по сей день находится в старинном храмовом образе Святителя перед солеёй слева от главного Престола. В кратком слове владыка объявил о цели своего приезда в град святого Петра — поведать жителям его о том, как заступничеством Божией Матери была спасена Россия в минувшей войне».

Прошли годы. И выполняя обещание, данное святителю, я стал священником.

Нательный крестик

Во время войны немцы вели на расстрел группу военнопленных. Палачи заставили русских солдат выкопать себе могилу. Когда яма была готова, один солдат, вылезая из нее, наклонился, и нательный крест на веревочке выскочил из-за пазухи. Немецкий офицер, увидев крест, сказал что-то конвою, и те отвели солдата в сторону, Всех товарищей его расстреляли, а он попал в концлагерь, но остался жив и вернулся после войны домой.

Евангелие на славянском языке

Один солдат рассказал мне о своем обращении к Богу во время войны. В одном из боев он был контужен и остался лежать на земле под мертвыми телами своих боевых друзей. Когда очнулся, увидел поразившую его картину: по полю ходила женщина с двумя воинами в старинных доспехах. У воинов в руках находились чаши. Женщина что-то брала из чаш и вкладывала в рот некоторых из лежащих на земле солдат. Подошла к раненому, а у него нет сип подняться, хочет крикнуть, а не может.

— А этот трус, — сказала женщина и пошла дальше. Непонятно, откуда у него силы взялись, приподнялся и закричал:

— Я не трус, помогите.
— Посмотрим, — ответила женщина, — найди Евангелие на славянском языке и всегда носи его с собой — тогда вернешься домой живым.

Наши войска уже отошли далеко, и ему пришлось выбираться из окружения. В ближайшем селе он нашел в брошенном доме Евангелие на славянском языке и спрятал его на груди. Когда вышел из окружения, естественно, попал в штрафную роту и почти до конца войны воевал вместе со штрафниками. Евангелие зашил в одежду и постоянно носил с собой. В каких только переделках не побывал, штрафников посылали в самые безнадежные места, в прорывы и т.д. Бывало, что после боя оставалась в живых половина подразделения — и он среди них; бывало, оставалось четверо — и он среди них, а бывало, что оставался в живых он один. И все же прошел по дорогам войны до победы и вернулся домой.

Подкова от святителя Николая

Одна простая верующая русская женщина во время Великой Отечественной войны постоянно молилась так:

— Святитель Николай, спаси сыночка моего Васеньку от смерти.

А тот был командиром танка. Однажды подходит к нему благообразный старичок с бородой и говорит:

— Мать просила передать тебе подкову: повесь её в танке, и за всю войну ни одна пуля тебя не тронет.

И действительно, всю войну прослужил танкист на передовой без единого ранения. Вернувшись с фронта, увидел у матери икону святителя Николая, в которой признал того старичка, передавшего ему подкову.
А подкова эта сейчас находится в одном из музеев Санкт-Петербурга. Можно посмотреть и послушать, как экскурсовод повествует о «военном курьезе» — о том, как вера в «талисман» может спасать от смерти.

Записал Александр Трофимов.
‘Русь Державная»
№2 (46) 1998 год

1 Это предсказание вскоре исполнилось — немцы устроили засаду — и весь танковый корпус, который шел перед нами, был разгромлен — сотни танков сгорели и погибло наших солдат около 200 тысяч. После этого случая я дал обет — не брать в рот спиртного до конца жизни.

Сила простой молитвы

Бдите и молитеся, да не внидите в напасть: дух убо бодр, плоть же немощна. Мф. 26:41

Рассказы, которые я хочу привести в назидание, читанные и слышанные в разное время, объединяет одно — вера в Бога и молитва о немощи к Нему: Единому, Благому и Всемогущему.

1. Когда началась война, Андрея забрали одним из первых. Наскоро обучили и на передовую. В первые месяцы 1941 года немцы быстро наступали, окружая и уничтожая многие русские части. Так случилось и с ним.

Ночью, когда он с другом спал в одной хате, село было окружено. Из окна они видели, как колонна танков прошла по улице, потом проехали мотоциклисты, после всех появились автоматчики с собаками. Заходили в каждую хату, тех, кто выскакивал на улицу, немедленно убивали. Если кто стрелял из окна, то просто сжигали хату вместе со всеми, кто там был. Да и что сделаешь с винтовкой против автомата? Тех же, кого находили с поднятыми руками, выводили и увозили на грузовиках.

От страха Андрей начал молиться, да только из всех молитв, что его мать учила, ничего припомнить не мог, кроме какого-то начала, а чего, он толком и сам не знал: «Живый в помощи Вышняго, живый в помощи Вышняго…» — только и твердил все время.

Когда немцы вошли в хату, он с другом залез от страха под кровать. Андрей лежал с краю, а его друг ближе к стенке. «Живый в помощи Вышняго…» — продолжал повторять он. Что же немцы? Зашли, сразу вытащили того, кто лежал ближе к стенке, а его оставили, как будто это был мешок или пустое место, совсем не заметили.

Прочесали село, отобрали, что хотели, и уехали. Он же лежал, до ночи повторяя: «Живый в помощи Вышняго…» Лиха беда начало. В первой же деревне, где была церковь, достал нательный крестик и переписал весь псалом. Потом выучил его наизусть. Позже достал и молитвослов, читал, когда мог. Всю войну прошел, домой вернулся «живый в помощи Вышняго…» (Пг, 1993г)

2. Это событие рассказывал мне очевидец (будучи девятнадцатилетним солдатом, как он уверовал в Бога), фронтовик Лоскутов Тимофей Михайлович — житель г. Тюмени.

В начале 1943 года небольшая группа русских солдат в 20 человек попала в окружение к немцам. Когда их выстроили в шеренгу, пришел немецкий офицер лет 50-ти, который хорошо говорил по-русски. Обратился к солдатам с вопросом: «Кто верующий? Шаг вперед!»

Вышло 15 человек. Офицер стал подходить к солдатам и спрашивать, чтобы рассказали молитву. Рассказали только двое, один — «Отче наш…», другой — «Символ веры» (причем, в одном месте он ошибся и офицер его поправил).

После этого двое были отпущены, остальные расстреляны. Много имел скорбей вернувшийся солдат (который рассказал «Символ веры») от контрразведки «Смерш». Много раз его вызывали, допрашивали, кричали, подозревали в шпионаже, угрожали. Но он каждый раз повторял только то, что было. И никакая сила уже не могла лишить его жизни, выступить против Истины. Бог ли не защитит избранных Своих? (Лк. 18:7).

Очевидец всегда смотрел на него с удивлением и душевным трепетом, что все это не просто так. Что есть Кто-то, Кто повелевает жизнью. И Этот Кто-то, решил он, — есть Бог!

Священник Сергий Кистин

Сибирская православная газета

ШВЕЦ ВАСИЛИЙ ФЕДОСЕЕВИЧ

Протоиерей Василий Швец

Василий Федосеевич Швец (1913 — 2011), митрофорный протоиерей, заштатный клирик Псковской епархии

Родился 24 февраля 1913 года в селе Ставницы Летичевского района Хмельницкой области. Родители — Феодосий Кондратьевич и Агафья Никитична были крестьянами. В семье говорили на украинском языке. Дед — Кондратий Швец, был чтецом в церкви. Отец — Феодосий Швец, был старостой храма, отличался силой и здоровьем, но умер сравнительно молодым — во время пожара надорвался, когда срывал ворота у горящего амбара. Отец больше занимался со старшим сыном, а младший, Василий, был любимцем матери, постоянно помогал ей в работах по огороду и в торговле на рынке. Однажды во время пожара его забыли в горящем доме. В последний момент отец вынес его на руках сквозь огонь. Мать — Агафья Никитична, была очень ревностной к молитве, к церкви, состояла в сестричестве при храме, пекла просфоры, катала свечи, убирала в храме, занималась благотворительностью по благословению священника. Первые три ребенка Агафьи Никитичны умерли в младенчестве. Каждый год она ходила пешком в Киев и дважды — в Почаев. Дома постоянно читала жития святых и другую духовную литературу. Во время раскулачивания Агафья Никитична убежала ночью через окно, переплыла Буг, прошла пешком около 100 км, села на поезд и уехала на Белое море, потом жила в Ленинграде.

Друзей у Василия в детстве не было, он много работал по хозяйству, очень уставал, на улицу гулять не ходил. Сам он был атлетического телосложения, научился ковать косы, серпы, ножи, подковывать лошадей. Он хотел основать свою кузницу, но семья попала под раскулачивание, и все планы рухнули. Память у него была прекрасная, легко считал в уме, запоминал различные тексты, но заниматься науками ему было неинтересно. Больше привлекали театр, цирк. Однажды его поразили бродячие акробаты-клоуны, после чего он стал тайно от всех заниматься акробатикой.

В 1929 году умер отец и Василий отправился на Донбасс, работал на Кондратьевской шахте и учился в вечерней школе рабочей молодежи. Однажды мать приехала навестить сына, увидела его среди шахтеров с черным лицом, поднимающимся из шахты, и даже не узнала. Она запретила Василию там работать, и он поступил в техникум по специальности «горячая обработка металла» в шахтерском поселке неподалеку от Луганска. Из техникума его исключили: выяснилось, что он происходит из семьи кулаков, кроме того, обнаружилось, что Василий в документах прибавил себе два года, чтобы разрешили работать в шахте.

В январе 1931 года он переехал к маме и поступил в Выгозерское пароходство матросом-артельщиком. Один сезон на Белом море ходил матросом в геодезической экспедиции по островам, где они определяли точные координаты (ему тогда было 18 лет). Ездил на Черноморский флот, но не смог устроиться.

В 1932 году окончил вечернюю школу рабочей молодёжи и, по его словам, полтора года учился в артиллерийском училище. При медицинском обследовании у него нашли врожденный порок сердца. Кроме того, в это же время проверяющие инстанции вновь обнаружили его «кулацкие» корни. После этого курсанта Василия Швеца отчислили из училища формально по здоровью, а на деле — за непролетарское происхождение.

Затем он поступил в строительство №202 ЛВО, где работал до 1936 года экспедитором по снабжению и заведующим кузнечно-слесарной мастерской.

С 1936 по январь 1938 года служил интендантом в Красной армии в городе Сланцы Ленинградской области. Здесь он продолжал свое любимое занятие: много выступал на сцене с клоунадой и акробатикой. В Сланцах он познакомился со своей будущей женой — Ольгой Константиновной Дмитриевой, она работала бухгалтером в воинской части.

По словам отца Василия, в 1939–1940 годах он участвовал в войне с Финляндией. Однако в трудовой книжке (послевоенной) этот факт не отражён, написано, что он с 1938 по 1941 год работал начальником снабжения МВД строительства №200 в Ленинграде.

Между Финской и Великой Отечественной войнами участвовал в строительстве укрепрайона на Балтийском море — «Новый Кронштадт» на Сойкинском полуострове, возле нынешнего Кингисеппа. Руководил работой сотен заключённых. Его поразило, что многие были осуждены безвинно, и он старался помочь им. Покупал у эстонцев рыбу для столовой, за что был обвинён в связи с финнами и арестован. Ему удалось оправдаться.

До войны Василий Федосеевич скрывал свою веру, от храма отошёл, после ухода из дома десять лет не причащался.

В начале войны немцы начали бомбить укрепрайон. Василий Федосеевич взял на свой страх и риск организацию эвакуации людей, оружия, оборудования. Дал указание готовить вагоны, погружать людей, выделил из запасов в каждый вагон продовольствие. Вывез эшелон заключённых, чтобы их не расстреляли перед приходом немцев. Василия Федосеевича обвинили в расхищении стратегических запасов базы — это те самые продукты, которые погрузили в вагоны с людьми для того, чтобы они не голодали в пути. К счастью, и на этот раз ему удалось оправдаться. Также в начале войны привлекался по подозрению в немецком происхождении фамилии (Швец). Пришлось доказывать малограмотным особистам, что фамилия украинская.

В конце лета 1941 года был направлен заместителем начальника одной из четырех партий в экспедицию на Север с целью наметить трассу будущей железной дороги из места, где находились лагеря заключенных, по кратчайшему пути во внутреннюю часть страны. После завершения экспедиции участников направили на переформирование в Западную Сибирь.

Во время войны Василий Федосеевич организовал труппу, которая выступала перед бойцами с акробатическими и силовыми номерами, клоунадой, пели смешные частушки про Гитлера. Однажды во время выступления Василий Федосеевич жонглировал двухпудовыми гирями. Сидевший в зале командарм не поверил, что гири настоящие, вышел на сцену, чтобы разоблачить «силача». Однако едва смог оторвать от пола эти гири под смех всех собравшихся. Тогда командарм громко сказал: «Раз у нас есть такие богатыри, никто нас не сможет победить! Представляю нашего богатыря к медали «За отвагу» и приказываю давать ему двойной паек!» После этого случая ему до конца войны выдавали двойной паек.

На фронте Василий Федосеевич находился с февраля 1942 по май 1945 года — младший сержант 1061-го стрелкового полка 272-й стрелковой дивизии. Не имел ни одного ранения, хотя всю войну находился на передовой, в минометном дивизионе. По окончании войны был оставлен в оккупационных войсках до особого распоряжения.

Демобилизовался в ноябре 1945-го из Германии после сердечного приступа на сцене, когда выступал перед союзным командованием с силовым номером: русский богатырь поднимал на мизинце четырех немецких девушек.

Протоиерей Василий Швец

Вернувшись после демобилизации в Ленинград стал начальником снабжения Леншвейпромсоюза Ленинградской промысловой кооперации. В это время началось постепенное его обращение на путь духовного служения. Рубежом в жизни Василия Федосеевича стал рассказ митрополита Гор Ливанских Илии во время его пребывания в Ленинграде (в 1947 году). Он поведал о том, как предстательством Пресвятой Богородицы была спасена Россия во время Великой Отечественной войны. В 1948 году получил в подарок Евангелие.

После этого он ушёл из кооперации и устроился на работу препаратором в Центральном рентгенологическом, радиологическом и раковом институте и одновременно учился на курсах. В 1949 году перешёл в Институт онкологии Академии медицинских наук лаборантом рентгеновского отделения.

Окончив курсы фотографа-рентгенолога, Василий Федосеевич с 27 февраля 1950 по 10 февраля 1955 года занимал должность заведующего фото-, макро-, микролабораторией в Первом мединституте. Будучи опытным снабженцем, Василий Федосеевич раздобыл уникальную немецкую аппаратуру и создал лучшую в стране гистологическую лабораторию (для фотографирования срезов тканей тела, опухолей, микро и макро). К нему приезжали учёные и медики со всей страны готовить материал для диссертаций, платили за помощь в работе, эти деньги впоследствии были потрачены на восстановление храма в Каменном Конце. Здесь он познакомился с учениками академика Павлова. Их рассказы о глубоко верующем академике произвели на Василия Федосеевича огромное впечатление.

Переворот в сознании Василия Федосеевича произвело посещение старца Серафима Вырицкого в 1949 году — они беседовали всю ночь. Отец Серафим благословил Василия Федосеевича поселиться в Вырице, после чего он купил половину дома в посёлке.

27 января 1952 года женился на Ольге Константиновне. Впоследствии по благословению Псково-Печерского старца Симеона супруги стали жить как брат и сестра. А когда супруг пошёл работать в церковь псаломщиком, чтобы подготовиться к принятию священного сана, жена подала на развод — её убедили в этом сёстры.

Василий Федосеевич близко общался с преподобными Серафимом Вырицким, Кукшой Одесским, Симеоном Псково-Печерским, Амфилохием Почаевским. Близко знал валаамских старцев, которые жили в Псково-Печерском монастыре.

В 1954 году впервые приехал в Печоры, исповедался у старца Симеона и стал приезжать к нему постоянно. Старец принял его в число духовных чад. Каждый год на лето приезжал в Печоры и работал там. Отец Симеон позволял ему жить в своей мастерской; по словам отца Василия, это был один из счастливейших периодов в его жизни.

Однажды он приехал в Печоры к отцу Симеону с портфелем, где были рентгенограммы и фотографии для чужих диссертаций. Старец посмотрел их и спросил: «Это с живых людей?» Василий Федосеевич ответил: «Нет, с мертвых». Старец сказал: «Мертвыми занимаетесь, а живые гибнут! Нам священники нужны». «Я уже старый», — возразил Василий Федосеевич, на что старец сказал, что у Бога годы никто не считал. Старец Симеон благословил его принять священство, предсказав долгую жизнь.

В результате обыска, проведеннного в его лаборатории в отсутствие хозяина, милиция обнаружила и изъяла духовные книги, иконы, святыни. Василий Федосеевич, которого вызвали на беседу, жестко потребовал возвратить всё изъятое, сказал, что книги куплены в букинистических магазинах, о чем свидетельствуют штампы с указанием цены. Книги были возвращены.

Однажды в Вырице на даче Василий Федосеевич молился: «Господи, пошли мне человека, которому нужно помочь». Тут же слышит стук в дверь. Оказалось, это цыганки, которых много в Вырице, пришли попрошайничать. Василий Федосеевич удивился, взмолился: «Господи, кого Ты мне послал?» Спросил у цыганок, крещеные ли они, есть ли у них крестики, рассказал о вере и Церкви. А потом сказал: «А теперь я дам вам всё, что ни попросите». Цыганки попросили у него только крестики и больше ничего не взяли. Отец Василий сделал вывод, что Господь призывает его помогать людям не материально, а духовно.

В 1955 году он уволился из института, служил псаломщиком в храмах Ленинграда: на Смоленском и на Волковом кладбище, в Казанском храме посёлка Вырица, где сблизился со многими духовными чадами преподобного Серафима.

В 1956 году поступил в Ленинградскую духовную семинарию. После краткого обучения на очном отделении перешёл на заочное отделение. В 1958 году сдавал экзамены экстерном.

28 августа 1963 года рукоположен во диакона, а 24 сентября — во священника архиепископом Псковским и Порховским Иоанном (Разумовым).

О. Николай Гурьянов и прот. Василий Швец

С 1963 по 1990 год был настоятелем Свято-Никольского храма села Каменный Конец Гдовского района Псковской области. Он сознательно выбрал самый бедный и удаленный приход, чтобы потрудиться и восстановить разрушенный храм. Жизнь на приходе была беспокойной: постоянные конфликты с уполномоченным, вызовы к начальству, угрозы, штрафы за то, что крестил и служил молебны в соседних деревнях на дому, за постройку сторожки при храме, за совершение крестного хода. Власти заставили правящего архиерея отправить отца Василия на покой по возрасту, о чём пришел указ. Батюшка спрятал этот указ в бумажник и продолжал служить. Владыка был доволен таким исходом дела.

Много раз, практически каждый год, были попытки ограбить храм. Отец Василий решил ночевать в храме, между алтарями сделал лежанку, но обычно не спал, а всю ночь молился. В окрестных храмах были похищены все ценные иконы, одного сторожа сожгли вместе с храмом, другого привязали к столу и засунули в чулан, его только через три дня нашли. А в Каменном Конце воры ни разу не смогли забраться внутрь храма.

В 1973 году возведён в сан протоиерея.

1 января 1990 года вышел за штат, до 1995 года ездил служить в Каменный Конец. Потом несколько лет жил в Москве. Последние годы жил в Печорах. Главным содержанием его жизни в эти годы стала миссионерская деятельность по всей стране и в постоянных паломничествах по святым местам за границей. Батюшка совершил множество паломнических поездок в Иерусалим и по святым местам Греции, Италии, Польши.

Последние годы отец Василий жил в Печорах Псковской области. Первое время его возили в Псково-Печерский монастырь служить и причащаться. Потом его причащали каждый день на дому иеромонахи монастыря.

Скончался в ночь на 11 марта 2011 года в Псковских Печорах. За 20 дней до кончины три дня были сильные боли, потом боль ослабела. Последние 17 дней жизни он ничего не вкушал, 7 дней не пил, но до последнего дня переживал пасхальную радость, пытался петь «Воскресение Христово видевше…» Перед смертью напряженно молился, пытался креститься. В конце три раза глубоко вздохнул и испустил дух.

13 марта того же года состоялось отпевание в Сретенской церкви Псково-Печерского монастыря. Погребён в Псково-Печерском монастыре в отдельной крипте.

Отец Василий выделялся горячим молитвенным настроем, многие годы молился по ночам со слезами. Много раз ему предлагали монашеский постриг, но он отказывался и говорил: «Я и так монах по духу, а если меня постригут, вы меня больше не увидите (монашество он понимал как затвор). Останусь как есть». Старцы советовали ему сидеть на месте в Каменном Конце и служить каждый день Литургию, но сам отец Василий главное призвание свое видел в апостольской проповеди.

Он служил Божественную литургию практически ежедневно, стараясь не пропускать ни одного дня даже во время многочисленных поездок по стране. Он отличался крайне благоговейным и истовым совершением богослужения. От всех присутствующих требовал строгого молчания, обязательных поклонов на трисвятом и на «приидите поклонимся…» Богослужение длилось по восемь — десять, а иногда до 16 часов.

Отец Василий сам был постником и учил строгому посту всех приезжавших к нему. После войны перестал есть мясо. Став священником, перестал вкушать молочные продукты. Не вкушал пищи в первую седмицу Великого поста и Страстную, все пятницы и накануне всех праздничных служб. Спал как можно меньше. Он был человеком темпераментным, и с ним было не всегда легко, но он оставался настоящим подвижником, не давая себе ни минуты покоя.

Очень многих исцелил он от телесных и душевных болезней исповедью, соборованием, причастием, горячей молитвой. Отцу Василию много раз предлагали взять на себя отчитку больных и одержимых, но он не одобрял отчитку и считал более действенным средством генеральную исповедь, строгий пост, соборование, причащение.

Отец Василий тонко чувствовал волю Божию, что проявлялось в советах и в том, что он часто неожиданно появлялся именно там, где была очень нужна его помощь. В общении с людьми отец Василий нередко юродствовал, говорил притчами, многие его не понимали. В нем удивительным образом сочетались крайняя строгость и самая нежная любовь к своим духовным чадам.

Награды

  • набедренник
  • камилавка (1972)
  • наперсный крест (1975)
  • палица (1986)
  • наперсный крест с украшениями
  • митра

Использованные материалы

  • Иеромонах Александр (Дзюба), Александр Трофимов. «Он был поистине народным старцем…» Памяти протоиерея Василия Швеца
  • Новость о 90-летнем юбилее протоиерея Василия Швеца на сайте «Православие»

Первая Война Веры была объявлена против Конфедерации Света, и с тех пор их проводилось неисчислимое множество. Война веры отличается от крестового похода или любого другого типа войны тем, что ее направляет доктрина Экклезиархии и «проповедуют» ее служители. Обычно кардинал или исповедник берут на себя исправление какой-либо большой несправедливости, такой как вторжение чужих в систему или усиление конкурирующей доктрины в соседней епархии. Лидер проводит серию проповедей, в которых он призывает верующих собраться под его предводительством и свершить правосудие над ненавистным врагом. Иногда целые полки Имперской Гвардии и эскадры Имперского Флота отправляются на Войну Веры, особенно если лидер достаточно влиятелен. Иногда на зов откликаются космические десантники, делая силу воистину неудержимой. Часто преобладающее большинство откликнувшихся на зов — большие массы обычных людей, формирующих Фратерис Милиция, вооруженных любым оружием, которое они могут позволить себе купить на свои средства. Направляемая объединенной верой в Императора, Война Веры способна на победы, которых не могла достигнуть никакая другая сила, и на протяжение многих веков бесчисленные чудеса творились мужчинами и женщинами, вдохновленными на самую большую из жертв — жертву во имя Бога-Императора Человечества.

«Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его…»

Я хочу рассказать вам не о войне, а о людях на войне. О человеческой душе и о том, как вера помогает сохранить крупицы надежды и любви в страшной мясорубке.

О том, как листочек с 90-тым псалмом помещается в одном кармане с партбилетом, и о силе материнского благословения.

– Понимаешь, там – Бог рядом, – говорила мне бабушка, майор медицинской службы Зинаида Окладная, подкуривая папиросу от почти сгоревшей спички (старая фронтовая привычка оказалась неискоренимой). – Ты не можешь не верить, когда понимаешь, что помощи ждать не приходиться ни от кого. И вера в светлое будущее не сохранит тебя от пули, и имя Ленина не остановит предательского дрожания в руках. И все то, что тебе говорили в институте – типа Бога нет, и мы произошли от обезьяны – такая же ложь, как и то, что за Родину умирать не страшно. Страшно, особенно, если тебе немного за двадцать и очень хочется жить.

Зинаида Окладная

Уже к вечеру 22 июня 1941 года старшекурсники Киевского медицинского института имени Богомольца были построены перед военкоматом. Красавица Зиночка, объект обожания и былого ухаживания доброй половины из них, утирала слезы в стайке девчонок-студенток напротив. Василий Кононенко – статный темноволосый парень, староста курса, заводила, а по совместительству – новоиспеченный муж Зиночки, переминался с ноги на ногу, пытаясь скрыть тревогу за привычным зубоскальством. Улыбка получалась нервной, Зиночка ревела еще сильнее – с момента их бракосочетания прошло 25 дней. Ночью ребят отправили на фронт, а через месяц туда попала и вчерашняя студентка – после кратковременных курсов полевых хирургов в Харькове.

– От страха и волнения толком-то и скальпель не могла в руках держать: за плечами – четыре курса института и неделя курсов, – рассказывала бабушка. А потом, как в страшном сне – полевой госпиталь под Воронежем и сотни раненых.

Очень ярко она описывала своего первого пациента, которого пришлось оперировать – страшно обгоревшего летчика, сбитого в воздушном бою. Он умер от ран, не совместимых с жизнью. – Я сильно плакала, боялась даже к операционному столу подходить. А потом на слезы не осталось времени – раненые стали поступать отовсюду. Тогда я впервые вспомнила мамины слова, когда она провожала меня на поезд в Харькове: «Хай благословит тебя Бог, дочечка!» Я тогда еще ухмыльнулась: что за предрассудки! Да мы этих немцев за неделю к самому их Берлину прогоним! Уже в вагоне нащупала в кармане сложенный вшестеро листочек с родным почерком. «Живый в помощи Вышняго», – еле разобрала. Хотела выбросить, но что-то екнуло в сердце, и не решилась. Раз мама положила, пусть будет на память. Так и ходил со мной по госпиталям этот листочек до 44-го, пока сама не попала на койку с головой в бинтах – тяжелая контузия под Лупкинским перевалом.

К тому времени простые слова были уже написаны в самом тайном уголке сердца. Старенькая санитарка, когда Зина пришла в чувство после операции, рассказала, что та в горячке шептала что-то об аспиде и василиске, и понимающе улыбнулась одними глазами, когда раненая спросила о новеньком партбилете, зашитом в нагрудном кармане. Но это было в 1944, а пока Гудериан подползал к Москве.

Девушка стояла у хирургического стола по двадцать часов в сутки, от усталости и непривычки валилась с ног. Полосы простыней вместо бинтов, сепсисы, гангрены, обморожения и вши под повязками, разрывные раны, – за ту зиму 42-го вчерашняя Зиночка, а сегодня – Зина Васильевна, молодой хирург, повзрослела, казалось, на десять лет.

Потом пошли больные с юга Московской битвы. Молодые парни с напрочь раздробленными конечностями с такой верой смотрели на военврача и, стискивая зубы, просили «оставить ножки», что казалось, можно было сойти с ума, когда брала в руки хирургическую пилу.

– После операций падала на койку в надежде заснуть и забыться сном, но не могла заснуть – перед глазами стояли эти парни и забинтованные культи и звучала жуткая музыка. Тогда как-то попробовала молиться и стало легче.

К слову, бабушка терпеть не могла песню фронтовых лет «Школьный вальс». Помните?

Фронтовой санбат у лесных дорог

Был прокурен и убит тоскою.

Но сказал солдат, что лежал без ног:

«Мы с тобой, сестра, еще станцуем».

Тихонько, чтоб никто не видел и не слышал, крестила себя перед операциями, исподтишка осеняла крестным знамением больных – если бы узнали особисты – не помогло бы ничего… Летом 1942-го госпиталь перебросили под Сталинград. Там Небеса преподнесли Зине еще один урок.

– Представляешь, – рассказывала она об одном из бойцов, – я его вчера заштопала, а он только глаза открыл – и не о себе спрашивает: «Как там наши, сестричка? Что на фронте?» Уже потом, через много лет я прочитала об этом в Евангелии. Что это, если не слова Христа: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя»? Да и без Божией помощи такое нечеловеческое мужество, самоотверженность, железобетонное терпение – невозможно. Мы верили в идеалы коммунизма, – говорила бабушка, – но было Что-то высшее, что вселяло надежду. А без надежды тогда, да и сейчас, – никак.

Под Сталинградом медики работали круглосуточно. От истощения и упадка сил Зина Васильевна иногда падала в обморок прямо во время операции. Тогда за скальпель брался второй хирург – не было времени на сочувствие и ахи-вздохи. Зина Васильевна приходила в себя, бросала в рот несколько кристалликов сахара и опять становилась к столу. Бывало, что от артиллерийских взрывов дрожали инструменты в железном лотке. Но операцию не останавливали. 2 февраля 1943 года капитулировали последние немцы. Некоторых из них, обмороженных и перепуганных, пришлось оперировать и бабушке.

– Вот вроде держу скальпель и смотрю на врага. Одно мое движение – и все, его нет. Он лежит, беспомощный, беззащитный, смотрит на меня такими же глазами, как и у тех наших мальчиков, и стонет: «Rette meine Füße! Спасите мои ноги!». Бог отвел тогда от смертоубийства. А на груди у хирурга Зины Васильевны Кононенко рядом с медалью «За боевые заслуги» появилась еще одна – «За оборону Сталинграда».

После Сталинграда госпиталь перебросили на юг Курской дуги, за 15 километров от передовой. В госпитальных палатках – конвейер: сразу же после операции тяжелых больных партиями отправляют в тыл по воздуху. Немцы наступают и оставляют после себя трупы и пепел. Сообщение о прорыве фашистских танков застало врачей врасплох. Как на зло, ни одного самолета, ни одной машины, чтобы эвакуировать раненых, нет. В отчаянии военврач Ольга Никольская бросилась под колеса колонны, которая доставляла боеприпасы на передовую и теперь возвращалась назад. Зина Васильевна, а потом – и остальные врачи – за ней. Машины остановились. Старший колонны тряс пистолетом, но опасность приближающихся танков решила все сама: больше 300 человек тогда удалось эвакуировать в кузовах грузовиков. Спаслись и раненые, и врачи, и персонал. А уже через час фашистские танки смели пустой госпиталь.

Первый орден «Красной Звезды» на гимнастерке лейтенанта медицинской службы Зины Кононенко появился именно после Курска.

–Тогда, перетаскивая раненых к машинам, я истово молилась. Неумело, не зная ни одной молитвы, просила в Бога помощи, почти кричала. Сейчас я не сомневаюсь – это Он нас спас тогда, руками нашего военврача и той, непонятно откуда взявшейся колонны грузовиков.

Потом была Белгородско-Харьковская операция, бои за родную Украину. 465 батальон 34-го стрелкового корпуса, Причерноморье, Котовск, Венгрия, Чехословакия. К тому времени Зинаида Кононенко стала капитаном медицинской службы и опытным военным хирургом. Во время одного из плотных обстрелов возле Лупкинского перевала госпиталю порядком досталось. Погибло несколько больных, санитарка, а хирургов, которые в то время оперировали, сильно контузило. Так Зинаида Васильевна и сама попала на больничную койку. Оправилась достаточно быстро, но война ударила ее с другой стороны: пришла похоронка на мужа Василия – он пал смертью храбрых в боях за Чехию.

– Не хотелось ничего – ни жить, ни умирать, – удивительно ровным голосом вспоминала бабушка. – Часто доставала штатное оружие, держала в руках, опять прятала. Приснилась мама. Стояла в том же пиджачке и белом платочке, как и тогда, в Харькове, у вагона отходящего поезда. И так же крестила меня: «Хай благословит тебя Бог, дочечка!» Я проснулась в слезах, поревела и вернулась к работе. Первый мой раненый, которого оперировала после своей контузии, перед уколом наркоза стал шептать «Живый в помощи Вышняго…» «Заступник мой и Прибежище мое, Бог мой и уповаю на Него», – повторяла я слова молитвы вместе с ним. И отпустило. Такой парадокс – только оставшись наедине со своей бедой, человек начинает всецело уповать на Господа.

Победе врачи военного госпиталя салютовали из штатного оружия.

– Высадила в воздух всю обойму и орала, как угорелая, – смеялась бабушка. Потом мы с медсестрой пошли гулять и вышли к старой, почти разрушенной взрывами кирхе. Тоненький крест на ее шпиле сиял на фоне заката и канонады, которая то тут, то там победно взрывалась в окрестностях. «Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его…» – пришли на память слова маминого псалма. Только тогда ко мне дошло – мы победили!

После войны майор медицинской службы Зинаида Кононенко оставила скальпель – закончив институт, стала детским врачом. Семейное счастье нашла на Волыни и, как любила повторять, прожила с нашим дедушкой, Михаилом Окладным, счастливую, «в душевной нежности» жизнь. Фронтовые раны поторопили его уйти в мир иной немного раньше. Бабушка согревала мир своей любовью еще несколько лет. О фронтовом прошлом рассказывала неохотно. Повторяла только, что война – явление по определению безнравственное и самое гнусное порождение человеческого рода, а День Победы называла самым великим из праздников. Светилась в этот день такой радостью, что смотреть на нее без улыбки было невозможно. Правда, дома застать ее в эти майские дни было сложно – школы, вечера памяти, встречи с детьми и взрослыми, – правда, все это до того момента, пока государству была интересна Победа и те, кто ее отвоевал. Рассказывала бабушка преимущественно не о себе, а о событиях и сослуживцах, не любила, когда акцентировали внимание на ее заслугах.

Но боевые награды – плотными рядами по обе стороны формы – все говорили сами.

Как и фраза, которой бабушка неизменно заканчивала все свои военные повествования: «Вера – единственное спасение на войне».

Автор — Галина Овсийчук

Facebook Twitter Вконтакте Google+

7 мая 2015 г., Живая Вера Медиа

Накануне празднования 70-летия Великой Победы старший прапорщик одной из воинских частей воздушно-космической обороны, расположенной в Московской области, участница военных действий в Афганистане и Чеченской республике, прихожанка Церкви Божией в Царицыно Татьяна Шайтор рассказывает о том, как вера в Бога помогает служить Отечеству и людям.

– Татьяна Владимировна, как, будучи военным человеком, Вы обратились к вере в Бога?

– Погоны я ношу 44 года. В 1979 году во время службы я первый раз помолилась. Когда мы ехали в Афганистан, переходили границу, в Полихумри нас очень сильно обстреляли, и я тогда прошептала первый раз: «Господи, спаси меня!». Внутри у меня все поднялось, как будто выросли крылья, и захотелось закричать: «Люди, зачем мы убиваем друг друга!». И это состояние осталось у меня до сих пор.

Потом во время Первой Чеченской войны моего брата в плен забрали. Я молилась, как могла, просила Бога: «Смилуйся, помоги найти брата». И Бог ответил, – я его нашла в Чечне. Там, где он находился, очень сильно избили одного мальчика, выбросили его в окно, и он умер. И я стала возмущаться. Тогда охранник навел на меня автомат и сказал: «Сейчас выстрелю, и никто тебя здесь не найдет». Я смотрела на его палец, который медленно спускал курок, все во мне онемело, но я мысленно прошептала: «Господи, помоги». И вот я смотрю на него, улыбаюсь и говорю: «В Афганистане мне страшно было умирать, потому что не знала, где меня похоронят, а здесь моя Россия, понял!».

В этот момент подходили офицеры, и один майор услышал это и сказал: «В Афгане была? Ко мне ее». И у нас получился очень крутой разговор, но меня спасло то, что он тоже воевал в Афганистане.

– Брата удалось вернуть из плена?

– Брата я забрала. Молилась все время, и Бог невероятным образом посылал Свою помощь. Так, на машине подъехал какой-то чеченец по имени Абдула, я ему объяснила, что произошло, думаю: «что будет, – то будет». Он пошел в то место, где находился брат, и брата отпустили. Он отвез нас на своей личной машине в Хасавюрт, но сначала привез домой, накормил, соединил по телефону с мамой своей. Когда я вернулась домой, я задумывалась над тем что, я просто молилась своими словами: «Господи, помоги», и происходили все эти чудеса, как будто кто-то рядом стоял и помогал.

– Вера в Бога как-то помогает выполнять воинский долг?

– Конечно. Когда выезжали в Чечню, я говорила ребятам: «Это священный долг – защищать свое Отечество. Мужчина для того и родился, чтобы быть защитником своей семьи, Отечества». И ребята это понимали, и случаев предательства было очень мало.

Мы все знаем о подвиге Жени Родионова, который оказался в плену и отказался снимать крестик, сказал: «Я верю в Христа». Ему за это отрезали голову. Мама ездила за ним, ей отдали сначала тело, потом голову. Но мама очень гордится своим сыном.

Был случай, когда 39 наших солдат взяли в плен и сказали, кто хочет жить – сделайте шаг вперед. Только двое вышли вперед и перешли на сторону боевиков, а 37 – расстреляли. Что двигало этими людьми? Вера в Бога двигала этими людьми и вера в Отечество. Они верили, что свои жизни отдают не просто так. Без патриотизма мы не можем ничего делать.

Лично для меня патриотизм дает Господь. Без Христа мы не способны ни на что. Патриотом ведь можно быть не только на войне. Когда ты протягиваешь руку человеку, от которого воняет, в которого все плюют, унижают, презирают, а ты подходишь к нему, протягиваешь конфетку и улыбаешься, говоришь: «Господь любит тебя!». И человек преображается. Это тоже подвиг, когда ты любишь людей такими, какие они есть. Без веры мы не способны ни на что!

– Трудно ли совмещать веру в Бога и армию?

– Когда я только начинала читать Библию, возникала мысль: «Ты же военная, какой Бог?». И я сначала прятала от всех Библию, а потом поняла: «А чего я боюсь?».

В 1994 году я уже стала посещать церковь, и когда я начинала говорить о Боге в части, надо мной смеялись. Могли лишить премии. Но Бог дал такую любовь к стране, к армии, что просто дух захватывало. Если бы я прожила еще одну жизнь, я бы снова пошла в армию.

Я очень люблю Россию, люблю армию. Видимо, Господь так определил, что я должна быть в армии. У меня и дочь моя военная, и зять военный. И своим солдатам я стараюсь прививать любовь к Богу.

– Как солдаты это воспринимают?

– Бывает, в части кто-то ругается, подходишь и говоришь: «Ребята, все будет хорошо. Бог любит вас. Каждый из вас по-своему прав, давайте рассудим, как нам дальше поступить». И ссоры стихают.

У нас прекратилась дедовщина, ребята стали понимать друг друга, стали уважать родителей, писать им письма. Стали помогать детдомовцам, готовить им подарки, так как начали понимать, что у них никого нет.

Родители даже иногда звонят, говорят: «Татьяна Владимировна, что вы сделали с нашим сыном, его просто не узнать. Он рассказывает, что вы много говорите о Боге, его же в церковь не затащить, а теперь приезжает, столько интересного рассказывает». Ребята мне доверяют, мы на связи в любое время, и в 5 утра могут позвонить: «У меня жена рожает – молитесь», «У меня папа умер» и т.д.

Один раз на построении случилась одна неприятная вещь, я вышла и прямо на плацу стала на колени и говорю: «Бог все видит. Ребята, умоляю вас, не грешите! Я не хочу, чтобы вы шли в ад, пожалуйста, не делайте больше так». Они подбегают, поднимают меня с колен, отряхивают: «Мы больше не будем». А я им говорю: «Если Бог скажет, разрезать на кусочки свое сердце и отдать каждому из вас, я бы это сделала, чтобы вы поняли хотя бы частицу того, что я хочу вам донести. Только вера в Бога спасет нашу Россию, только это поможет нам быть настоящими воинами. Он наш главнокомандующий!».

– Как руководство относится к благовестию в армии?

– Когда командование увидело положительный результат от такого духовного общения, это стали поощрять. Мы теперь проводим по воскресеньям христианский час, где мы отмечаем праздники, молимся вместе, общаемся. У нас есть христианский уголок, где висит молитва «Отче наш», мы читаем все вместе эту молитву. Ребята очень уважают, слушаются. Если их что-то беспокоит, подходят и рассказывают то, что ни маме, ни жене не рассказывают. И я храню в тайне их исповеди.

Один раз позвонила мама солдата, говорит, что бьют парня в части. Я поехала в этот город, нашла эту часть. Добилась, чтобы меня принял командир и его замы. Мы обсудили ситуацию с избиением парня. Я сказала, что хочу поговорить с солдатами, и он дал добро. В субботу я приехала в часть с тележкой, полной Евангелий. Пришло порядка 300 человек – солдаты, офицеры. И они так внимательно слушали, стояла такая тишина, что было слышно, как стулья скрипят.

Сейчас это уже целое служение, мы ездим по военным частям, проводим концерты, говорим о Боге. Очень приятно, что командиры уже сами дают нам актуальные темы для общения с солдатами: об алкоголизме, о воровстве, о патриотизме и т.д.

– Что бы Вы пожелали всем военным, накануне празднования Дня Победы?

– Люди в погонах, не стесняйтесь верить в Господа! Говорите о Его любви другим, сияйте как звезды на погонах, радуйте своих близких и родных. Ведь когда Господь в сердце, не будет ни пьянок, ни разборок, ни измен.

Для меня Иисус – это пример, потому что Он отдал свою жизнь за людей. Также и на войне люди отдавали свои жизни, не задумываясь. Почему мы победили в Великую Отечественную войну? Потому что изначально пророчествовали эту победу: «Враг будет разбит, победа будет за нами». В бою, в окопах неверующих нет. Там каждый молится, мысленно взывает к Богу, и Он помогает. А без веры человек не способен ни на героический подвиг, ни на патриотизм.

Есть слова в Библии: «Когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение» (Лук.11:21). Наш дух должен быть наполнен Словом Божьим. Когда дух сильный, – крылья расправляются, хочется помогать людям, хочется защищать те границы, которые доверил нам Бог. А если дух слабый, то будет беззаконие, страна окажется в унизительном положении.

Люди в погонах – это защитники Отечества, от которых зависит наша спокойная жизнь, если они с Богом – все будет хорошо.